Текст книги "Ермак. Покоритель Сибири"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ermak-pokoritel-sibiri-243781.jpg)
Автор книги: Руслан Скрынников
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Миф о разбое
В разгар Ливонской войны Россия пережила «великое разорение». Голодная смерть и чума косили население. Если прежде в поле шли немногие удальцы, теперь туда уходили толпами. Бежали от голодной смерти, от государевых податей и помещичьих поборов. Население казачьих станиц значительно увеличилось. Приток беглых усилил настроения недовольства среди вольных казаков. Участились разбойные нападения вольницы.
Власти не оставляли попыток полного подчинения степных окраин. Во многих пунктах Нижнего Поволжья появились правительственные войска. Как писал один английский путешественник в 1579 году, «на острове, называемом Царицыным, русский царь держит в летнее время отряд из 50 стрельцов для охраны дороги, называемой татарским словом „караул“. Между этим местом и Астраханью есть еще пять караулов, или сторожевых отрядов».
Царские воеводы пытались взять под свой контроль пути, издавна связывавшие Поволжье с Доном. В 1579 году русские дипломаты заявили крымскому хану, что по царскому указу «не велено никого на Дон пропущать, и с Дону казака никакова пущать не велено. А кого изымут на украйне, и тех казнят смертью».
Дипломаты старались успокоить хана и избавить страну от новых крымских вторжений. Но их заявления расходились с жизнью.
Воеводы вешали казаков, повинных в разбойных нападениях на царские караваны либо на купцов. Но «воры» нечасто попадали к ним в руки. Отыскать их на дальних реках не удавалось.
В целом же власти старались не раздражать станичное население. Нуждаясь в военных людях, Москва по-прежнему привлекала донских, волжских и терских казаков на государеву службу, снабжала их порохом и свинцом. Когда царские армии стали терпеть поражения, государство пошло на новые уступки окраинам. Царь разрешил нанимать в свои полки не одних только «старых», но и «новых» казаков – вчерашних беглых крестьян и холопов.
После смерти Грозного его фактическим преемником стал Борис Годунов. В угоду дворянству он закрепостил крестьян, составлявших подавляющее большинство населения страны. По приказу Годунова царские воеводы двинулись на вольные реки и выстроили там укрепленные остроги и крепости. Попытки подчинить вольные окраины вызвали недовольство казаков.
Вольные казаки сыграли выдающуюся роль в событиях Смутного времени в начале XVII века.
Все слои участвовали в начавшейся на Руси междоусобной войне. Вольные казаки выдвинули из своей среды Ивана Болотникова и вождя земского освободительного движения Ивана Заруцкого. Казаки составили ядро войска Болотникова, осадившего Москву. Летописцы и писатели Смутного времени, принадлежавшие к дворянскому лагерю, называли восставших ворами, разбойниками, «злодейственными гадами».
Кончилась Смута, и патриарх Филарет взялся за составление истории минувших лет. По странному стечению обстоятельств патриаршие книжники начали свою летопись с подробного описания «сибирского взятия». Следуя официальному взгляду, они изобразили Ермака и его сотоварищей как ведомых воров и разбойников. То был предвзятый взгляд, но летописца это мало волновало.
Волжские казаки, записал он, разгромили на Волге царские суда и ограбили послов кизилбашских, то есть персидских, после чего царь велел своим воеводам изловить их. Многие казаки были повешены, а другие «аки волки, разбегошася по Волге». Пятьсот воров «побегоша» вверх по Волге, «в них же старейшина атаман Ермак Тимофеев сын».
Долгим был путь персидских послов в Москву. Много опасностей подстерегало их на море. Наконец прибыли они в Астрахань. Тут их встретили царские приставы. Персам дали стрельцов для охраны и, посадив на струги, повезли в Москву. Начальник караула знал о нападениях вольных казаков на торговые суда. Но он не ждал, чтобы вольница осмелилась вступить в бой с хорошо вооруженными царскими стругами. Его самоуверенность дорого обошлась послам.
Едва струги выплыли из-за поворота, их в мгновение ока окружило множество казачьих челнов. Стрельцы не смогли отбить нападение.
Царские струги оказались добычей вольницы. Разгоряченные боем и захваченные зрелищем богатств, казаки не сразу уразумели, что к ним в руки попали не обычные купцы, а великие послы. Осознав же это, они отпустили своих пленников без задержки.
Как только весть о разгроме персидского каравана дошла до Москвы, царь велел любой ценой захватить разбойников. Его приказ был вскоре же выполнен. Предводителя нападения ждала страшная участь. Его живым посадили на кол. Прочих казаков повесили. Царские дипломаты тотчас объявили шаху, будто 400 воров-казаков поплатились жизнью за ограбление шахских послов. Названная дипломатами цифра была невероятно завышена. Но главное заключалось в другом.
Подлинные книги Посольского приказа позволяют установить, что персы были ограблены через несколько лет после гибели Ермака. А значит, Ермак не имел никакого отношения к разбойному нападению, которое приписал ему летописец.
Предания о «грабежах» Ермака на Волге широко отразились в фольклоре. Но тут они приобрели совсем иной смысл, нежели в официозных источниках. К исходу XVII века у Ермака появился «соперник» – Степан Разин. Рассказы о разинских разбойных нападениях на Волге оказали заметное влияние на развитие легенды о Ермаке. В фольклорных произведениях начальный этап сибирской экспедиции Ермака стал живо напоминать начало разинщины. Наиболее четко фольклорные мотивы отразились в Краткой сибирской летописи из Кунгура, составленной замечательным тобольским историком Семеном Ремезовым. Согласно летописи, Ермак поначалу будто бы действовал в «скопе» с пятью тысячами человек. Затем он уже с семью тысячами пограбил персидских послов и решил идти в поход на Каспий. Царь послал стольника Мурашкина вешать «воров». Тогда-то Ермак и дружина задумали «бежать в Сибирь разбивать». В приведенном рассказе все вымышлено: и имя стольника Мурашкина, и данные о численности «скопа» Ермака, и сведения о нападении на послов.
На самом деле Ермак принадлежал к той же плеяде атаманов, что и Михаил Черкашенин. С именами этих атаманов связана была вся начальная история вольного казачества, его «героическая эпоха».
Михаил Черкашенин достиг зенита славы ко времени разгрома Крымской орды под Москвой и обороны Пскова от войск Батория. Звезда Ермака ярко засияла после Ливонской войны.
Первые летописи
Стольный град Сибири Тобольск в 1621 году встретил своего первого архиепископа Киприана с истинно сибирским радушием. Узкие улочки города были с утра запружены людьми. Днем множество народа высыпало на берег Иртыша. Наконец на водной глади реки появились струги.
Владыка Киприан, высадившийся в этот день на тобольском берегу, оказался человеком любознательным и деятельным. Киприан стяжал славу стойкого патриота еще в бытность свою архимандритом Хутынского монастыря в Новгороде. В то время Новгород оказался во власти шведов. Бояре прислуживали захватчикам, за что те охотно жаловали им земли. Киприан поддержал земских людей, добивавшихся возвращения «Новгородского государства» в состав России. За это ему пришлось претерпеть немало гонений и даже отведать тюрьмы.
После заключения мира со шведами Киприан был вызван в Москву, а еще через пять лет послан в Сибирь в высоком сане архиепископа.
Чтобы прославить новую епархию, Киприан задумал канонизировать местных подвижников. Это должно было облегчить задачу христианизации языческого края. Киприан явился в Сибирь, имея смутные представления о местном населении и его традициях. Но пробыв в Тобольске некоторое время, он должен был оценить факт исключительной популярности Ермака в Сибири. Ермак стал героем сказаний русских переселенцев. Фольклор нерусских народностей уделял ему не меньшее внимание. Предания приписывали атаману всевозможные чудеса. Киприан решил использовать эти предания в интересах церкви и в 1662 году приказал «кликати» Ермаку и его погибшим товарищам «вечную память» наряду с прочими пострадавшими за православие. Чтобы составить синодик «убиенным» (запись имен умерших для их церковного поминания), Киприан обратился к уцелевшим сподвижникам Ермака, жившим в Тобольске.
Сибирская экспедиция оказалась по плечу лишь очень крепким физически людям. Среди уцелевших соратников Ермака многие дожили до глубокой старости. Незавидной была судьба тех, кто не мог больше служить. Они искали успокоения в монастыре. Местный архимандрит доносил властям, что в его обители «стригутца все служилые люди: увечные, раненые и которые очьими обнищали, за убожество, иные и без вкладу стриглись, еще (из) ермаковых казаков постриженники лет во сто и больши…».
Киприан обратил внимание на бедственное положение ермаковцев, и местному воеводе волей-неволей пришлось проявить о них заботу. Он испросил в Москве разрешение на учреждение богадельни в Тобольске для престарелых служилых людей, которые служили «в Сибири лет по сорок и больше с сибирского взятия, и на боех ранены и за старость и за увечье от. службы отставлены и волочатца меж двор, помирают голодною смертью». Ходатайство воеводы было удовлетворено, и кормившиеся нищенством престарелые казаки получили кусок хлеба и кров над головой.
Соратники Ермака помоложе достигли больших успехов в службе. Иван Александров и Гаврила Ильин числились в атаманах, другие служили пятидесятниками в сотне «старых» казаков.
Киприан велел разыскать ветеранов, где только можно, и расспросить их о «сибирском взятии». В конце концов казаки явились на подворье к архиепископу и «принесоша к нему списки, како они прийдоша в Сибирь и где у них с погаными агаряны были бои и кого из них именем атаманов и казаков побиша». Так появились в Тобольске записи воспоминаний участников сибирского похода. Прошло сорок лет со времени похода Ермака, и нет ничего удивительного в том, что в казачьих сказах обнаружились все приметы фольклора. Сказы имели зачин, весьма характерный для былин и исторических песен. «Не от славных муж, не от царьского повеления воевод, – читаем в синодике, – …но от простых людей избра и вооружи… славою и ратоборьством и вольностию атамана Ермака Тимофеевича сына… со единомысленою и с предоброю дружиною храбрствовавшею». Ермак стал легендой, и в воспоминаниях о нем звучали эпические ноты.
Соратники Ермака, хорошо знавшие его, были весьма далеки от того, чтобы представить его в образе христианского подвижника. Поэтому духовенству пришлось подвергнуть «списки» их речей основательной переработке. Былинный зачин воспоминаний о Ермаке оказался безнадежно испорчен вставками житийного содержания. Между словами – «не от славных муж, но от простых людей» – появилось обширное рассуждение о том, что Бог избрал Ермака «очистити место святыни и победити бесерменскаго царя Кучюма и разорити их богомерзские капища».
Ветераны добросовестно старались припомнить все, что произошло с ними, но многое оказалось позабытым. По временам старые казаки затевали шумный спор. Больше всего спорили о судьбе есаула Брязги. Одни говорили, что есаул вместе с товарищами Окулом и Карчигой погиб на Абалаке в дни зимней рыбалки. Другие же считали, что Брязга и те же самые казаки пали в первом бою при взятии столицы Кучума.
Сколько архиепископские люди ни старались добиться истины, им так и не удалось примирить разноречивые свидетельства. Махнув рукой, они дважды записали в синодик Брязгу и его сотоварищей. Вышел курьез. Казаки как бы дважды гибли за православие. За смерть в бою им пели «вечную память большую», за повторную погибель на рыбалке – «память малую».
Книжники пытались придать синодику летописную форму. Но тут они столкнулись с наибольшими трудностями. Ветераны руководствовались несложной схемой. Главные вехи похода были связаны в их сознании с погибелью любимых атаманов. Каждый будто бы погиб «в свое лето». В первое лето «сибирского взятия» погиб Брязга, во второе – Пан, в третье – Кольцо, в четвертое – Ермак. Схема имела видимый недостаток: ермаковцы провели в Сибири всего лишь три, а не четыре лета.
Книжники пытались выяснить у казаков, в каком году те взяли Сибирь. Но тут они потерпели полную неудачу. В средние века простой люд никогда не заглядывал в календарь. Многие не знали даже года своего рождения: активная жизнедеятельность человека продолжалась до тех пор, пока его не покидали силы. Точный возраст сам по себе не имел никакого значения. Человек вел счет не по годам, а по запоминавшимся ему событиям.
Для ермаковцев таким событием было прежде всего «сибирское взятие». На все расспросы Киприана они отвечали, что служат службу в Сибири сорок лет «с сибирского взятия». Поскольку Киприан прибыл в Тобольск в 7129 (1621) году (счет времени вели от Сотворения мира), летописец рассчитал, что «сибирское взятие» имело место сорока годами ранее, или в 7089 году. Указанный год начинался 1 сентября 1580 года и заканчивался 31 августа 1581 года.
Казаки явно округляли время своей службы. В начале 30-х годов XVII века те же самые люди писали, что служат царю «в Сибири в Тобольске от Ермакова взятия лет по сороку и по пятидесяти». Иначе говоря, их хронологические расчеты носили самый приблизительный характер.
Тем не менее приблизительно вычисленный год принят был всеми последующими тобольскими летописцами.
Нелегко рождалось летописание в Сибири. Книжных людей в Тобольске было раз, два и обчелся. Архиепископу Киприану пришлось подбирать себе штат на ходу. Посылая его в далекий край, патриарх Филарет распорядился прибрать служителей для новой сибирской епархии в Казани. Сделав остановку в Казани, Киприан впервые увидел людей, предназначенных ему в помощники. Тут были и главный архиепископский дьяк «с Казани», и старцы, и дворовые люди. Крупнейшая в стране казанская епархия за семьдесят лет успела стать центром православной образованности. Казанские книжники, прибывшие с Киприаном в Тобольск, положили начало местному летописанию.
Тщательно расспросив ермаковцев, дьяк и его помощники написали сначала синодик, а затем краткую летописную «Повесть о сибирском взятии».
По приказу архиепископа в тобольских церквах стали петь вечную память ермаковцам.
Слово Киприана было законом для сибирского духовенства. Но его начинание не получило одобрения в столице.
Великий государь и патриарх Филарет имел свои счеты с вольными казаками. Составленная его попечением летопись без обиняков назвала Ермака и его казаков ворами. О поминании разбойников не могло быть и речи.
Провинциальная точка зрения получила признание в Москве лишь через два года после смерти Филарета. В начале 1636 года священный собор назначил архиепископом Сибири Нектария. Новый пастырь пользовался большим влиянием при дворе, и ему удалось добиться того, чтобы высшее духовенство в Москве учредило «вселенское» поминание Ермака и его казаков. Отныне «вечную память» погибшим ермаковцам пели не только в Тобольске, но и в Москве. При жизни никто из товарищей Ермака и не подозревал, что когда-нибудь сподобится такой чести.
Архиепископ Нектарий был интереснейшей личностью. Сын осташкинского крестьянина, Николай Телянин в тринадцать лет покинул отчий дом и переселился в Нилову пустынь. Там доживал жизнь знаменитый пустынник Герман, ставший духовным отцом мальчика. Герман был человеком суровым и властным. Он твердо верил, что без палки нельзя наставить отрока на путь истинный. На склоне лет Нектарий с тихим умилением вспоминал своего учителя жизни: «И како терпел от начальника моего с первых дней! Два года по дважды на всякий день в два времени бит был… учил клюкою и остном прободал… и кочергою, что в печи углие гребут… и не токмо древом всяким, но и железом и камением, и за власы рванием, но и кирпичом, и что прилучалося в руках его, чем раны дать».
Монашеский устав предписывал послушнику полное подчинение воле наставника. Мальчик глотал слезы и лишь вел про себя счет ударам: «…И того сочтено у меня, в два года по два времени на всякий день, боев тысяща четыреста и тридесять. А сколько ран и ударов на всякий день было от рук его честных, и тех не считаю, Бог весть, и не помню».
Ставши архиепископом, Нектарий не забыл учителя и прилежно следовал во всем его заветам. Оттого он вскоре снискал ненависть среди служителей тобольского архиепископского дома. Столкнувшись с «кознями», Нектарий поспешил сочинить жалобу на собственных подчиненных. «Да и софийские, государь, дворовые люди, – писал пастырь, – старцы, дети боярские и певчие дьяки, кроме старого дьяка Саввы Есипова, умышляют на меня, богомольца твоего, и угрожают доводными всякими делами» (доносами).
Лишь один из старых служителей пришелся по душе ниловскому пустынножителю. То был главный архиепископский дьяк Савва Есипов. В Софийском доме не сыскать было другого такого же нужного и расторопного человека. Заботясь о доходах епархии, он составил роспись софийских оброчных крестьян. Ему доверили старцы огромную сумму в 200 рублей на помин умершего владыки.
Нектарий ценил в Савве рачительного хозяина и любителя книжной премудрости. При всех своих странностях Нектарий всегда был предан образованию, изучал греческий и латинский языки, риторику и философию. В лице Саввы он нашел единомышленника.
Тотчас по прибытии в Тобольск архиепископ поведал дьяку сокровенную мысль насчет написания подробной летописи, которая бы прославила епархию и последовательно провела новый взгляд на миссию Ермаковых казаков в Сибири. Всего пять месяцев понадобилось исполнительному дьяку, чтобы осуществить предначертания начальства.
Как и полагалось смиренному христианину, Есипов поместил свое имя в самом конце летописи, скрыв его незамысловатым шифром.
Савва не обладал чрезмерным честолюбием и в послесловии к летописи откровенно признался, что он лишь расширил («распространил») летописную Повесть, которую составили в Софийском доме до него.
Средневековые писатели не гнались за оригинальностью. Напротив, они любили украшать свои произведения подробнейшими заимствованиями из других авторов, слывших признанными авторитетами. Библиотека тобольского архиепископа была не слишком богатой, и дьяку пришлось довольствоваться тем, что было под рукой.
Есипов не раз с волнением перечитывал Хронограф, повествовавший о подвигах древних полководцев. Высокопарный стиль изложения Хронографа разительно отличался от стиля, который употребил предшественник Есипова при описании столкновений между Ермаком и Кучумом. Чтобы прославить Ермака, Савва дополнил летопись впечатляющими подробностями, заимствованными из Хронографа. Дьяка не слишком беспокоило то, что Хронограф описывал битву между древними болгарами и византийцами. Воинов Кучума он уподобил язычникам болгарам.
К счастью, Есипов обладал трезвым умом и его интересовали не только литературные красоты. Испросив разрешение у владыки, он велел вновь собрать ермаковцев, чтобы узнать у них новые подробности о знаменитом походе. Прошло пятнадцать лет с того дня, как казаки из «старой сотни» принесли Киприану свое написание. С тех пор сотня сильно поредела: кто умер, кто переселился в богадельню. На службе остались считаные единицы.
Летописец не назвал по имени казаков, с которыми говорил. Но можно установить, что при Нектарии в Тобольске продолжал служить убеленный сединами атаман Иван Александров. То был любимец Ермака, некогда ездивший с его письмом к царю. Александрова задержали в Москве на три года, поэтому он хорошо знал все, что произошло в начале и в конце похода. В летописных рассказах виден след беседы Есипова с атаманом Александровым.
Судьба сочинения тобольского дьяка сложилась исключительно удачно. Есиповская летопись приобрела общерусскую известность и стала любимым чтением для грамотеев в разных концах России.
При дворе господ Строгановых
В годы Смуты Строгановы оказали большую финансовую помощь царю Василию Шуйскому, казна которого вечно пустовала. Незадолго до своего падения Шуйский пожаловал своим заимодавцам звание «гостей». Это звание носили немногие лица – самые богатые купцы России. В качестве особой привилегии Строгановы получили право впредь именоваться «с вичем». Это право уравняло солепромышленников с благородным дворянством. Даже гости никогда не претендовали на отчество. Андрей Семенович стал первым «именитым человеком» в семье Строгановых. За ним это звание распространилось на всех членов торгового дома.
Именитые люди старались устроить свою жизнь сообразно своему новому положению. Они воздвигли себе подлинные чертоги в родовом гнезде – Соли Вычегодской. Сюда же свезли они старые архивы со всех своих дворов и торговых контор.
Строгановы не забыли о том, что их предки помогли казакам взять Сибирь. Теперь они решили использовать предания старины, чтобы прославить свой род. Заслышав о том, что в Сибири местный архиепископ велел составить «Повесть о сибирском взятии», Строгановы постарались заполучить ее копию. На службе «именитых людей» было немало грамотеев, бойко владевших пером. Они продолжили работу над летописью.
В Соли Вычегодской люди Строгановых не имели возможности беседовать с ермаковцами. Поэтому они старательнее, чем Есипов, следовали тексту ранней Тобольской летописи. Например, они дословно списали из сибирской летописи заголовок. Этот заголовок выглядел весьма внушительно: «О взятии Сибирския земли како благочестивому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии подарова Бог Сибирское государство обладати… и како просвети Бог Сибирскую землю святым крещением и утверди в ней святительский престол архиепископию». Приведенный заголовок был вполне уместен в тобольском, но никак не в строгановском сочинении. В этом заголовке не упоминалось ни имя Ермака, ни имя его покровителей Строгановых.
![](i_007.jpg)
Палаты именитых людей Строгановых в Соли Вычегодской в 1565 году.
Рисунок XIX в.
Ранняя Тобольская летопись была составлена в момент основания сибирского архиепископства. Она прославляла не Строгановых, а местного владыку. Для Строгановых в концепции летописца попросту не оставалось места. Сам Бог призвал Ермака для очищения Сибирской земли от язычества. Основание архиепископства увенчало дело, начатое казаками.
Строгановский придворный летописец взялся за перо, чтобы возвеличить своих хозяев. Отдавая должное Господу, он старался доказать, что Ермак попал в Сибирь по воле Строгановых. Они снабдили казаков всем необходимым и послали с ними вотчинное войско и артиллерию.
Летописец принял дату экспедиции, найденную в тобольской повести, но взялся уточнить ее. По его словам, Ермак с товарищами прожили в строгановских владениях «два лета и месяца два», начиная с 28 июня 1579 года и по 29 августа 1581 года, после чего ушли в Сибирь.
Своим рассказом летописец старался доказать, будто вольные казаки долгое время жили у солепромышленников как нахлебники и успели превратиться в их слуг. Была ли то фантазия нанятого Строгановыми писателя или их историограф использовал какие-то неизвестные нам документы, хранившиеся в архиве у именитых людей? Ответить на этот вопрос не так-то просто.
Можно установить достоверно лишь одно. Как раз в период составления летописи Строгановы взялись за упорядочение своих архивов. Они свезли в Соль Вычегодскую документы, хранившиеся на их пермских, московских, калужских дворах и в факториях. Их подьячие аккуратно пересмотрели столбцы и грамоты и снабдили их ярлычками. Летописец не раз обращался к архивным грамотам и цитировал их. Некоторые из грамот сохранились до наших дней, и исследователь получает редкую возможность проследить за работой летописца и проникнуть в тайну рождения его текстов.
Макнув перо в чернила, летописец старательно вывел слова «в лето 7090 (1581) году сентября в 1 день». Именно в этот день, по его мнению, и началась сибирская экспедиция. Подлинность своей даты он подтвердил подробным рассказом о том, что Ермак ушел в поход в тот самый день, когда «князь Пелымский, собра 700 человек, подозва… уланов и мурз Сибирские ж земли… прииде на Чердынь… под Канкор и под Кергедан городки, а оттоле поидоша под Чюсовские городки…».
Нетрудно обнаружить, откуда заимствовал летописец сведения о семистах пелымцах, напавших на пермские городки. Царь Иван IV упомянул эту цифру в своем письме, написанном в конце 1581 года. В том же письме значилось, что пелымцы совершили набег в Семенов день, или 1 сентября 1581 (7090) года.
В строгановском архиве летописец нашел еще одну грамоту, присланную в Пермь в конце 1582 года. В ней упоминался пелымский князь и сообщались подробности о его нападении в Семенов день. Бегло прочтя царские архивные грамоты, книжник решил, что они описывают одно и то же нападение, которое и послужило прологом к походу Ермака.
Попробуем проверить летописца и прочтем заново подлинные грамоты Ивана IV. Одна из них была составлена в конце 1581 года в связи с жалобой Семена и Максима Строгановых. Купцы донесли царю, что «о Семен день» их слободы и деревни разорил пелымский князь, а Никита Строганов, сидевший в укрепленном городке Орле, не выручил их из беды. Иван IV сделал выговор Никите и велел действовать заодно с родственниками.
Другая грамота (от 16 ноября 1582 года) явилась ответом на жалобу воеводы Пелепелицына из Чердыни. Воевода донес, что 1 сентября его крепость подверглась атаке сибирских людей и пелымского князя, а Строгановы не помогли ему в беде, но в самый день штурма послали Ермака «воевать сибирские места».
Не остается сомнения в том, что в царских грамотах описаны разновременные и разномасштабные нападения. В первом участвовал пелымский (мансийский) князек с небольшими силами, во втором – еще и сибирские люди, то есть войска Кучума. В первом случае мансийцы сожгли незащищенные деревни и слободки Строгановых, но не посмели штурмовать их городки. Год спустя воины Кучума вместе с манси нанесли удар по Чердыни – главному опорному пункту русских в Пермском крае.
В дни первого нападения в 1581 году Ермака явно не было во владениях Строгановых, иначе он не позволил бы мансийцам разорять русские поселения. О Ермаке говорит лишь грамота конца 1582 года. Обрисованная в этой грамоте ситуация не допускает двух толкований. Кучумляне напали на государеву крепость в 1582 году в самый день выступления Ермака в поход. Получив донос Пелепелицына, царь пригрозил Строгановым опалой и велел немедленно вернуть казаков из похода.
Итак, летописец объединил сведения царских грамот по недоразумению. Его рассказ об одновременном нападении пелымцев на Чердынь и строгановские городки в 1581 году недостоверен от начала и до конца. В действительности такого нападения не было.
Савва Есипов, беседовавший с ермаковцами, не знал в точности, когда началась экспедиция. И лишь строгановский летописец впервые назвал день и месяц выступления казаков в поход.
И все же верить строгановскому летописцу нет оснований. Книжник невнимательно прочел и превратно истолковал попавшие к нему в руки архивные документы. Он допустил вопиющую ошибку при определении времени сибирской экспедиции. Его ошибка ввела в заблуждение многие поколения историков.
Искусство исследователя состоит в том, чтобы среди противоречивых и разновременных свидетельств выбрать самые ранние и достоверные. Для того, кто взялся составить биографию Ермака, путеводной нитью могут служить грамоты, составленные при его жизни. В царской опальной грамоте 1582 года каждое слово – на вес золота. Грамота непосредственно отразила событие, положившее начало одиссее Ермака. Казаки ушли в Сибирь на глазах у чердынского воеводы Василия Пелепелицына 1 сентября 1582 года, о чем он тут же и донес царю. Не верить воеводе нет оснований.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?