Текст книги "Довольно милое наследство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dovolno-miloe-nasledstvo-7017.jpg)
Автор книги: С. Белмонд
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Уверен, что ей это необходимо. – После чего он нажал на кнопку сброса.
– Ты о ком? – подозрительно спросила я.
– О тебе, – ответил он и кивнул в сторону носильщика который появился в дверях, чтобы забрать мои вещи.
– Что мне необходимо? – настаивала я.
– Присмотр тебе необходим, – ответил он. – Интересно, приглядывать за тобой и отбивать от богатой наследницы ухажеров – это одно и то же? Она в подробности не вдавалась.
Мне было так неловко, что я промолчала. Что заставило маму так плохо обо мне подумать?
– Да, особое обращение мне не помешает, я к нему привыкла, если ты еще не заметил, – сказала я.
Мне было уже все равно, что я говорю. Все происходило так быстро, что я понимала: все это ненадолго. Я знала, что стала Золушкой на день: пятизвездочный отель, богатая наследница, приглашение на обед к «королеве». Завтра все снова встанет на свои места. Я была уверена в этом. Родственнички найдут способ все у меня отобрать, и даже не потому, что у Джереми не хватит толку защитить меня, а потому, что негодяи никогда не задумываются о таких пустяках, как любовь, долг или добрый разговор.
Да, завтра все встанет на свои места, и мне снова будет не хватать денег, и останавливаться я буду в обычных отелях, и зарабатывать буду на низкобюджетных исторических фильмах, если мне еще повезет и меня не уволят за ненадобностью, а мой красавчик кузен вернется в свой богатый мир, и мы не увидим друг друга еще добрую сотню лет. Так зачем тянуть? Может, стоит разрушить чары прямо сейчас?
Глава 8
На корпоративном самолете как минимум не было обезьян. Зато были на борту парни в костюмах – английские адвокаты и их клиенты мужского пола, которые выглядели весьма забавно после распития виски и прочего содержимого бара. Самолет был просто переполнен хрустальными бокалами всех размеров и форм. Бокалы находились в баре на носу самолета и по непонятной мне причине не вылетали, словно ракеты, со своих мест при рывках во время турбулентности. Над баром горела разноцветная вывеска со звездами, единственной целью которой, судя по всему, было веселить публику. И ведь работало, поскольку первые пять минут парни делали ставки на то, как быстро сменятся цвета на вывеске и как быстро они вернутся к изначальному голубому. Бросая в бокалы лед и высыпая в блюдце орешки, они бросали любопытные взгляды на меня, единственную женщину на борту, и походили на школьников, которые должны вести себя прилично в присутствии взрослых, но никак не могут удержаться от шалостей и глупых шуточек.
Джереми посмотрел на них, как обычно смотрит парень с девушкой на других парней, чтобы отшить их. Мы сели в кресла, которые позволяли смотреть вперед, точно пилоту. Кресла были широкими, кожаными и с неограниченным пространством для ног, но, как справедливо заметил Джереми, это не делало их комфортными. Остальные сиденья походили скорее на кожаные диваны и могли вместить по восемь человек за раз. Самолет был длинным и узким, словно лимузин, с занавесками и ковровой дорожкой цвета слоновой кости. Видимо, его намеренно сконструировали с расчетом на то, что пассажирами будут группы лиц, например, управленческий аппарат футбольной команды, которому достанется право решать, кому и как всыпать по первое число. И воистину именно этим и занимались пассажиры.
Я сказала Джереми, что бесконечно благодарна ему за то, что он нанял частный самолет, избавив нас тем самым от толпы, шума и очереди в туалет, с которыми обычно сталкиваешься, когда летишь коммерческим рейсом.
– Просто повезло, – скромно сказал он. – Подвернулся подходящий самолет, только и всего. Иногда действительно нужен, да не дождешься.
После чего он устроился поудобнее в кресле и вскоре уснул. Такое обычно случается с людьми, когда они смертельно устали: стоит голове коснуться мягкой поверхности, и глаза закрываются сами. Он уснул, и у меня выдался шанс рассмотреть его внимательнее. На левой руке не было обручального кольца, зато на запястье были изящные часы, показывающие время по нескольким часовым поясам. Руки у него были рабочими – широкими и мозолистыми. Уголки губ смотрели слегка вниз; возможно, это из-за того, что он встречался сегодня с матерью. Интересно, как часто он с ней видится и где он живет? Я вспомнила, как тетя Шейла говорила о том, что его жена жестоко с ним обошлась. Люди во сне выглядят такими невинными, а Джереми, ко всему прочему, выглядел еще и уязвимым.
Он проснулся позже, вздрогнул и посмотрел на меня виновато.
– Прости, заснул и бросил тебя одну, – сказал он застенчиво. Я ухмыльнулась. – Вымотался на работе. – Он покачал головой. – А я ведь только что пообещал твоей матери присматривать за тобой. – Он посмотрел на мужчин, которые разговаривали чуть громче обычного, затем перевел взгляд на меня. – А если серьезно, – продолжил он, как будто наша беседа не прерывалась из-за сна, – как твоя личная жизнь? – В его голосе слышались покровительственные нотки, но не такие, какие обычно младшая сестра слышит от старшего брата.
– Было много хорошего, – сказала я задумчиво, – и много плохого. Все как всегда: навязчивые взаимоотношения. Но пожалуй, не могу сказать, что я когда-либо по-настоящему любила. – И я действительно так думала.
Потому что если то, что было у нас с Полом, и есть любовь, то лучше застрелиться.
– По-настоящему, – повторил Джереми. – Поверь мне, знай ты, что это такое, ни за что не захотела бы попробовать.
– Это значит, ты знаешь? – автоматически спросила я, забыв на мгновение, как дурочка, что мне говорила тетя Шейла.
У меня перехватило дыхание, и это лишь все усложнило, ведь я задала вполне резонный вопрос, а своим поведением выдала, что мне известны некоторые детали. К счастью, он решил, что известны они мне от моей мамы.
Джереми печально усмехнулся.
– О, можешь передать матери, что я уже оправился от развода, потеряв лишь в самоуважении, – сказал он. – Так что встречаюсь время от времени с разными девушками, никакой постоянной знакомой у меня пока нет. Что меня лично вполне устраивает. Я еще не готов снова погрузиться в море любви.
– Ты все еще любишь свою бывшую жену? – осмелилась спросить я.
Джереми ужаснулся:
– Бог мой, конечно, нет!
– Ладно-ладно, успокойся, – сказала я тоном сестры. – А как она выглядела?
– Она была красивой, но нервной. Импульсивной. Обвиняла меня в том, что я первый ее бросил. Но это не так. Говорила еще, что я не прилагал особых усилий, чтобы измениться, и это уже правда. Я действительно вспылил в конце. – Он отвел на мгновение взгляд. – Потерял чувство юмора, а это уже смертельный номер. Она повела себя на удивление жестоко, когда решила для себя, что мы расстаемся, – признал Джереми. – Наверное, это лучший способ порвать с любимым человеком, но остается после этого привкус горечи. Я предпочел бы оставить более приятные воспоминания. – Он и в начале разговора выглядел немного не в себе, а к концу так просто расклеился, словно сказал больше, чем хотел, но, начав изливать душу, остановиться уже не мог. Он торопливо добавил: – У тебя талант задавать вопросы. У самой-то как с личной жизнью? Парень есть? Стоит мне волноваться за судьбу наследницы? – Джереми сдвинул брови, словно хотел напугать, но я чувствовала, что он искренне хочет знать.
Я покачала головой.
– Мы расстались, и на этот раз навсегда, – сказала я, испугавшись, что на самом деле не навсегда, но, спросив у себя, решила, что это все-таки конец отношений. К лицу прилила кровь, и я почувствовала, что краснею. – Впрочем, ничего драматичного, – сказала я сбивчиво, хотя и пыталась говорить уверенно. – Просто пару не хватило. Я осознала, что скучна ему, а сама я устала от него. Это меня расстроило.
Боже, чем больше я говорю, тем меньше понимаю, к чему все это! Пора закругляться, пока не наговорила лишнего.
Джереми понял мою неуверенность. Его голос звучал утешающее.
– Ума не приложу, как это кто-то мог устать от общения с тобой, – сказал он с чувством. – Нет, не может такого быть. Я скорее предположу буйство страстей, я даже могу представить, как ты швыряешься книгами.
– Это тоже было, – сказала я. – Пока мы не устали драться. Я на самом деле не скучная. Просто, когда меня загоняют в угол, я закрываюсь в своей раковине. Он хотел свадьбы уже через неделю знакомства, наверное, потому что все его приятели уже переженились. Ко мне это никакого отношения не имело. Я сначала хотела пожить вместе. Впрочем, мы и жили какое-то время. Он все время злился и оставался каким-то чужим. Это, в свою очередь, злило меня, я просто приходила в бешенство.
– Это потому, что некоторые парни знают, что им нельзя доверять, – сказал Джереми быстро, но уверенно. – Отсюда и спешка. Они хотят сцапать тебя до того, как ты поймешь, что они лишь жалкие мерзавцы. Главное – не идти у них на поводу.
– Спасибо, – сказала я. – Всегда хотела старшего брата. Это так успокаивает.
Джереми кивнул:
– К твоим услугам в любое время.
– Я за тобой тоже буду приглядывать, чтобы никакая вертихвостка не позарилась на роскошную виллу и обольстительные британские манеры, – сказала я.
Мы пожали руки, скрепив тем самым договор.
Самолет заходил на посадку в Ницце. Уже можно было разглядеть бассейны у вилл, которые угнездились на склоне скалистого холма, и мягкую синеву Средиземного моря, чьи воды омывали галечные пляжи. Моя съемочная группа закончила работу на Ривьере и уехала домой, а Эрик и Тим наверняка гуляют по «блошиному рынку» в поисках дешевых старинных безделушек, чтобы позже отправиться в Испанию. Наконец-то мне не нужно было спешить на встречу или съемку.
Я подумала о двоюродной бабушке Пенелопе, которая безрассудно купила виллу в тридцатых годах двадцатого века, когда была так молода. То было время шумных вечеринок, роскошных платьев, сладких баллад о любви посреди рушащихся финансовых рынков и меж двух мировых войн. Никто из родственников не видел той виллы, да и сама она, похоже, давно туда не ездила. Но она держала виллу, хотя могла продать ее в любое время за огромные деньги. И ведь удивительно, но именно туда она уехала на закате жизни и именно там умерла. Я могла лишь предположить, что это связано со старой любовью и минувшей эпохой, в которой она не хотела жить, но к которой вернулась в финале. Я уже чувствовала, что дом будет наполнен энергетикой минувших страстей, печалей и радостей.
Джереми улыбнулся, заметив нетерпение на моем лице.
– Не жди слишком много от своего гаража, – предостерег он мягко. – То, что для одной женщины сокровище, для другой – сущий хаос.
– Это я знаю. Я думала о призраках дома, – сказала я восторженно.
– Призраках? – удивился он, моя фраза слегка встревожила его. – Ты это точно знаешь? Ты одна из тех, кто может почувствовать присутствие злых сил? Если так, то лучше не говори мне.
– Да нет же, – заверила я его. – Я о другом. Разве тебе самому не любопытно? Ты же полноправный владелец виллы на юге Франции! Прими это как факт. Разве ты не заинтригован?
Джереми благосклонно улыбнулся.
– Спокойнее, дитя мое, – сказал он. – То, что вилла моя, еще бабушка надвое сказала.
– Да ну тебя, – фыркнула я. – Давай первыми сойдем с самолета.
– Ладно. Не забудь карту, – сказал Джереми возбужденно. Видимо, и сам с нетерпением хотел увидеть наследство. – Я рассчитываю на тебя, одному мне не найти это чертово место.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глава 9
– А что это за портфель, который ты таскаешь с собой все время? – спросил Джереми.
Он попрощался со всеми, и мы покинули аэропорт Лазурный берег в сверкающем темно-синем «мазератти», взятом напрокат.
Джереми оказался отменным водителем и уверенно вывел машину из лабиринтов аэропорта, направив ее на горную извилистую дорогу. Ему нравилась машина, и это чувствовалось по манере езды. Он пробовал свои и ее силы на узкой дороге, вьющейся меж древних утесов, повидавших и кровожадных пиратов, и беспощадных завоевателей.
Из своих исследований я знала, что римляне выложили эти дороги, чтобы завоевать Галлию и Испанию. Затем Наполеон прошел почти тем же путем в своем походе. А сейчас эта дорога была известна как большой подъем – самая красивая горная дорога на Ривьере. Дорог на самом деле было три: нижняя, средняя и верхняя. Мы поехали по средней, но даже это было умопомрачительно высоко.
Чтобы добраться до нее, нам пришлось ехать все время вверх, вверх и вверх, петляя по древним тенистым деревенским улочкам, мимо средневековых стен, увитых бугенвиллеей, фрезией, акацией, гортензией и розой, что сплетали сплошной ковер красно-бело-розового цвета, который радовал буйством красок. Я видела цветущие деревья каких-то сумасшедших фиолетовых расцветок, каких раньше не встречала никогда. Всего этого я не видела несколько дней назад, когда прогуливалась по улочкам со своей съемочной группой. Только аэропорты, такси, отели, съемочная площадка, библиотеки, и все по скоростным шоссе, а с них не открывалось подобных видов. Красоты здешних мест не видны были мне сквозь призму усталости из-за многочисленных перелетов и смены часовых поясов. Теперь я полулежала на пассажирском сиденье, ленивая и счастливая, разомлевшая от солнечных лучей.
Мы поднимались все выше, туда, где каменные фермы с черепичными крышами упрямо цеплялись за каждый выступ немыслимых скал. Вокруг них раскинулись сады вековых оливковых деревьев, которые дарили миру золотое чудо оливкового масла. Монахи и парфюмеры веками совершенствовали свое искусство, собирая по склонам благоухающие травы: лаванду, шалфей, тимьян и чабрец, – которые рыцари добавляли в кубки для силы и храбрости.
Я выглянула из окна и под ласковыми лучами солнца вдохнула запах истории, проносившейся мимо. Эти старые виллы за каменными заборами и чугунными воротами предвосхитили викторианскую эпоху. Здесь творили больные туберкулезом писатели и музыканты в надежде излечиться и восстановить силы, а русские и британские королевские дворы вершили историю, точно в кости играя, совершая сделки с железнодорожными магнатами и эксцентричными богачами. А потом пришли «бурные двадцатые», а за ними и тридцатые – времена двоюродной бабушки Пенелопы, когда Коко Шанель подарила миру изящество, а экспатрианты, такие как Фитцджеральд и Хемингуэй, поднимали тост за хорошую жизнь в тесной компании; когда известные артисты заново открывали для себя мир примитивной пещерной графики и лепки. Но несмотря на наслоение веков, та доисторическая эпоха скрылась не так давно. Когда мы въезжали в тоннели, я видела, что это не гладкие бетонные тоннели современной цивилизации Нью-Йорка, а древние готические проходы, вручную вырубленные в скалах.
Когда же наконец мы вырвались из очередного тоннеля на древнюю горную дорогу, я ахнула, увидев открывшуюся взгляду панораму. Прозрачное голубое небо и безграничное синее море ласкали взгляд. В бухточках, заводях, гаванях стояли на якорях и плавали рыбацкие лодки и яхты. Каждый раз, как мы огибали гору, открывался новый вид, и я снова ахала от восторга. Взору открывались холмы со скалами, увитые зеленью и пестревшие черепичными крышами. Я никак не могла решить, какой из видов нравится мне больше. Каждый был достоин открытки.
Я не переставала удивляться:
– О, мой Бог, ты только посмотри на это! Ух ты! Ты видел? Надо же, какая красота.
Наконец я замолчала, поскольку слов мне уже не хватало. Я могла лишь смеяться, наслаждаясь красотами, и пыталась удержать в памяти все до мельчайших подробностей.
Джереми снисходительно улыбнулся: ему нравилась моя реакция. Всегда приятно наблюдать с высоты своего опыта за кем-то, кто впервые открывает для себя что-то восхитительное: город, книгу или хорошее вино. Когда я заметила, что он улыбается, я улыбнулась в ответ.
– Это восхитительно! – сказала я. – Я была здесь лишь несколько дней назад, работала, но ничего такого не видела. Я, словно гусеница, вгрызлась в свою работу.
Теперь он смог расспросить меня о портфеле, в котором я держала зарисовки и фотографии о Лукреции Борджиа. Я выдала обычную тираду о работе, которую давно придумала, чтобы побыстрее отделываться от таких вопросов. Обычно, когда люди узнают, что я работаю над декорациями и костюмами для исторических фильмов, они восклицают что-нибудь типа: «О, как это интересно! А чем именно ты занимаешься»? Но пока они кивают и поддакивают во время твоего рассказа, ты видишь, как они высчитывают, много ли ты зарабатываешь, а когда понимают, что не очень, тут же теряют интерес.
Но с Джереми было не так. Он внимательно слушал мои истории о людях, с которыми мне приходилось работать постоянно, такими как Эрик и Тим; и о непредсказуемых типах, с которыми вечно сталкиваешься на съемках: детях, старых ветеранах и новичках. Сначала они сводят тебя с ума своим непрофессионализмом, но к концу съемок удивляют мужеством и преданностью делу. И часто бывает немного печально, когда съемки закончены и ты понимаешь, что со многими из них больше никогда не увидишься.
Наконец у меня вышел пар, а у Джереми иссякли вопросы, и я начала спрашивать о его карьере. Как ни странно, нам обоим оказалось легче говорить об этом сейчас, когда над нами сияло чистое небо, под нами сверкало синее море, а солнце, что по-прежнему ласково грело, медленно опускалось в багровый закат.
– Папа хотел, чтобы я работал в крупной корпорации, – объяснил Джереми. – Больше денег, больше влияния. Но я, если честно, всегда считал, что не смогу переступить через себя. Кроме того, компания, которая хотела нанять меня, была на грани крупного скандала, связанного с ценными бумагами, и после всего любому юристу и экономисту, работавшему там, было бы непросто найти работу.
– Как отец принял твое решение? Смирился? – спросила я нетерпеливо.
Наконец-то Джереми спокойно говорил об отце.
– Ну, он поворчал сколько-то, – ответил он задумчиво.
– В конце концов, ты же не в актеры пошел! Ты остался юристом, – сказала я. Затем я вспомнила о его детских амбициях. – Но ты же, кажется, хотел стать музыкантом?
– Да, рок-гитаристом, – подтвердил он. – Отец никогда не считал, что это одно и то же, что и музыкант. На самом деле мы сделали запись.
– Дай-ка угадаю… – сказала я. – Вы назывались «Псы войны».
– Боже ты мой! – простонал Джереми. – Ни у одной женщины не может быть такой феноменальной памяти.
– Так что случилось с «Псами»? – спросила я.
– Мы дрались, уводили друг у друга подружек и распались, когда пришла пора выпускных экзаменов. – Он усмехнулся. – Кроме того, мы хорошо понимали, что такое шоу-бизнес, и не хотели, чтобы мальчики-колокольчики учили нас музыке. Не это сделало имя «Биттлз». Наверное, я не так сильно хотел стать музыкантом, а чтобы достичь чего-то, нужно очень сильно хотеть.
– А вы с отцом… помирились после всего… – Я понимала, что задаю вопросы на грани фола, но уже не могла удержаться.
Но на мое счастье, ландшафт располагал Джереми к философским размышлениям, и он не возражал против моей бестактности. А главное, он не обижался.
– Разве можно помириться с отцом? – спросил он. – Но мы научились уважать друг друга. Хотя я потерял всякую надежду услышать от него когда-нибудь слова одобрения. Пожалуй, он ко всем так относился – он всегда обращался с людьми с легким презрением, что держало их на расстоянии. Я был его плотью и кровью, но он все равно относился ко мне как к бездельнику, что бы я ни делал. – Джереми покачал головой, вспоминая былые дни. – Если я хотел чего-нибудь, не важно, насколько невинным было мое желание, он говорил, что я не могу заполучить желаемого, просто потому, что хочу этого я, а значит, это не может быть чем-то хорошим. Я научился делать вид, что вещь, которая мне нужна, вовсе не интересна. И это работало с точностью до наоборот. Самое сложное было научиться не вести себя подобным образом со всеми остальными.
– Должна признаться, твой отец немного пугал меня, – сказала я.
– Ты видела его в лучшие дни. Он тогда был значительным человеком, – ответил Джереми. – Даже когда я начал хорошо учиться в школе, он поначалу цеплялся к этому, пока не решил для себя, что наконец-то я начал понимать, чего он от меня хочет. Он был так непреклонен в своем мнении, что мне захотелось ограбить ювелирный магазин или наркотиками торговать. Но я остановил себя, потому что понял, что он именно этого от меня и ждет. Наконец я просто выкинул его из головы. В итоге я уехал в Париж учиться и пробыл там столько, сколько позволяла программа. И это было здорово, потому что теперь я слышал и свой голос в голове.
Я кивнула, соглашаясь с Джереми.
– Но твои родители просто идеальные, верно? Так что ты понятия не имеешь, о чем я говорю? – продолжал он, глядя прямо на меня и улыбаясь.
Его пристальный взгляд так смутил меня, что я невольно отвернулась, чтобы он не прочитал моих мыслей и не понял, как приятна мне его компания.
– Спорить готов, твои родители хорошо к тебе относились, – говорил он тем временем.
Ко мне вернулось прежнее расположение духа.
– Отнюдь, – сказала я. – Отец все время повторял, что парням нельзя доверять и я должна сама найти свой путь в жизни. При этом он и не пытался помочь мне начать карьеру, ни разу не дал мне дельного совета, опасаясь, что я буду буквально следовать ему и не смогу мыслить самостоятельно. Иногда, знаешь ли, хочется, чтобы кто-то решил твою проблему на свежую голову. А мама, так та просто не желает верить в то, что ее маленькая доченька уже не ребенок. – Я скосила глаза на Джереми. – Подожди-ка. Я еще не все поняла насчет твоей работы. Расскажи мне побольше о том, чем ты занимаешься.
В своей сфере деятельности ему нравились два момента, как он сам сказал, – международное право и человеческий фактор в вопросах недвижимости и наследования.
– Человеческий фактор? – переспросила я.
– Много нового узнаешь о национальных предрассудках, – пояснил он. – Ну, в смысле, люди почти везде одинаковые, но, к примеру, во Франции, как мне кажется, наследование по отцовской линии имеет гораздо больший вес, чем, скажем, в той же Англии. Для них это очень много значит. Французские мужчины очень серьезно относятся к тому, чтобы у них был сын, наследник. Поэтому родословная значит очень много.
– Наследственное право гораздо интереснее, чем корпоративное, – удивилась я. – Эмоции здесь важный фактор. Да и не так страшно впутаться в экономический скандал.
Он строго посмотрел на меня.
– Девочка моя, если ты думаешь, что наследственное право проще, чем корпоративное, значит, ты плохо читала Бальзака, – сказал он.
– Мы снимали фильм о Бальзаке и его матери, – ответила я. – Он любил необычные безделушки. У него были особые карманные часы и что-то наподобие органайзера девятнадцатого века. Я с ног сбилась, пока нашла все эти вещи.
– А еще он подрабатывал писарем на юридической фирме, когда был мальчишкой. После этого он написал, что люди могут пойти на низость ради крохотной части наследства, – просветил меня Джереми.
– Ты хочешь сказать, что люди готовы убить ради пары су? – спросила я.
– Или ради того, чтобы унаследовать пару козлов в деревне, – кивнул Джереми. – А чаще всего они не убивали родственников напрямую, но ускоряли естественный процесс.
– Мне кажется, скоро наш поворот, – заметила я, вспомнив неожиданно о своей роли навигатора с картой в руках.
– Отлично. Спасибо, – поблагодарил Джереми.
Мы свернули с магистрали, следуя знакам, и поехали к городу Антиб. Едва мы съехали с больших дорог на маленькие городские улочки, как оказались предоставлены сами себе, поскольку на пути следования не было никаких дорожных знаков. Мы остановили пожилого человека на велосипеде в черным берете на голове и с длинным французским батоном в сумке за плечами. Он любезно выслушал мои изъяснения на ломаном французском и указал путь.
– Не верю, что это настоящий французский батон, – пошутила я, когда мы отъехали. – Он выглядит так, словно нарисован на плакате.
– Точно. Наверное, этот старичок работает на Диснея. А потом срывает берет, едва оказывается за углом, – согласился Джереми.
Затем мы оба замолчали, почувствовав, что находимся всего в нескольких минутах езды от виллы двоюродной бабушки Пенелопы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?