Текст книги "Сахарские новеллы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/saharskie-novelly-224451.jpg)
Автор книги: Сань-мао
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Я видела, как кружил джип, разыскивая меня. Преследователям и в голову не пришло, что я могла спрятаться, и они, сделав несколько кругов, умчались вперед, набирая скорость.
Я пробежала несколько шагов по песку. Джип действительно уехал, но я боялась, что он вернется, и вскарабкалась на вершину песчаного холма – удостовериться, что свет фар полностью скрылся вдали.
Скатившись с дюны вниз, я вернулась в машину. Я была вся в холодном поту, перед глазами расплывались темные круги, к горлу подступала тошнота. Я снова вылезла из машины и легла на землю, чтобы холод привел меня в чувство. Медлить было нельзя, ведь Хосе до сих пор оставался в трясине.
Через несколько минут я полностью пришла в себя. В небе светился ковш Большой Медведицы, под нею приютилась Малая Медведица, указывая мне путь своими яркими, словно алмазы, звездами. Ночью ориентироваться в горном лабиринте было проще, чем днем.
Я стала соображать: если я поеду на запад, выберусь из лабиринта, затем преодолею еще сто двадцать километров, чтобы добраться до КПП, потом позову людей на помощь, повезу их назад… даже если очень спешить, к ночи никак не успеть, и Хосе… к тому времени Хосе… я закрыла лицо руками, не в силах думать дальше.
Я постояла еще немного. Вокруг не было ничего, чем я могла бы помечать дорогу, – один песок. Но метки были необходимы, чтобы рано утром разыскать это место.
От холода ломило все тело; пришлось бежать обратно в машину. И вдруг мой взгляд упал на заднее сиденье. Оно ведь целиком съемное! Я мигом открыла ящик с инструментами, нашла отвертку, открутила все шурупы. Ухватившись обеими руками за сиденье, я наконец смогла его снять.
Я вытащила сиденье из машины и бросила на песок. Завтра это место будет проще найти. Я снова села в машину и включила фары, собираясь ехать в сторону КПП. Я старалась контролировать себя и не давать волю эмоциям. Я ведь ехала за помощью, а вовсе не бросала Хосе одного.
Фары осветили брошенное на песок черное сиденье. Я завела мотор…
И вдруг меня словно молнией ударило: ведь сиденье такое большое, к тому же плоское, оно наверняка не утонет. От волнения меня проняла дрожь. Я подобрала сиденье и засунула его обратно в машину. Затем развернулась и поехала обратно, к трясине.
Боясь заплутать, я ехала медленно, держась оставленных ранее следов шин. И все равно я делала лишние круги и то и дело теряла след. Добравшись, наконец, до трясины, я побоялась подъезжать слишком близко и просто направила на нее свет фар. Трясина была по-прежнему тиха и темна, и лишь время от времени на ее поверхность подымались пузыри. В этой тиши я не могла разглядеть ни Хосе, ни торчавшей наружу скалы.
– Хосе! Хосе! – распахнув дверцу машины, я побежала вдоль края трясины, выкрикивая его имя. Но Хосе нигде не было. Дрожа всем телом, я как безумная бегала туда-сюда вдоль края болота и кричала.
Хосе погиб. Сердце мое сковал ужас. Я почти уверилась в том, что его поглотила трясина. Страх сводил меня с ума. Я вновь побежала к машине и, упав на руль, дрожала, как лист на ветру.
Не знаю, сколько времени прошло, но вдруг я услышала далекий и слабый голос. Он звал меня: «Сань-мао! Сань-мао!» В смятении я подняла голову. В темноте ничего не было видно. Я зажгла фары, проехала немного вперед и снова отчетливо услышала голос. Это Хосе звал меня. Еще через минуту я увидела его в свете фар. Он так и висел, уцепившись за камень. Я просто остановилась не в том месте и испугалась почем зря.
– Держись, Хосе, сейчас я тебя вытащу.
Он обеими руками держался за камень, беспомощно уронив голову, и даже не пошевелился в свете фар.
Я вытащила сиденье и приволокла его к краю трясины. Когда вода достигла моих голеней, я с силой бросила сиденье в сторону Хосе. Сиденье осталось на поверхности трясины и не пошло ко дну.
«Запасное колесо!» – сказала я себе и притащила из багажника запасную шину. Стоя на краю трясины, одной ногой удерживая сиденье, я бросила колесо в грязь, и расстояние между мною и Хосе еще немного уменьшилось.
Холод пронзал меня, словно тысяча маленьких ножей. Хотя воздух еще явно не охладился до нуля, я не чувствовала ног от холода. Но останавливаться было нельзя, столько всего еще предстояло сделать, и как можно скорее. Я не могла все бросить и спрятаться в машине.
С помощью домкрата я приподняла правую сторону машины и начала откручивать переднее колесо. Быстрее, быстрее, то и дело торопила я себя, пока руки и ноги еще двигаются, я должна вытащить Хосе.
Я сняла переднее колесо, вслед за ним – и заднее. В обычное время я в жизни не справилась бы с этим так быстро, но в этот раз мне хватило нескольких минут. Я взглянула в сторону Хосе – за все это время он даже не шелохнулся, словно окоченев.
– Хосе, Хосе! – я бросила в него камень величиною с ладонь – надо было разбудить его, дело было совсем худо.
Схватив открученное колесо, я помчалась к воде, прыгнула на болтавшееся на ее поверхности сиденье, затем – на запасное колесо, бросила в грязь переднее колесо, побежала обратно за задним… На поверхности трясины качались три колеса и сиденье.
Расставив ноги, я встала на последнее колесо. Хосе был все еще слишком далеко. Он смотрел на меня глазами, полными тоски.
– Платье! – вспомнила я. На мне было длинное, до земли, платье с широкой юбкой. Я понеслась обратно в машину, через голову стянула с себя платье, разрезала его ножом на четыре широкие полоски, связала их узлами и спереди закрутила в ткань плоскогубцы. Прижимая к себе весь этот ворох, я полетела назад к болтавшимся на поверхности трясины шинам.
– Хосе, эй! Бросаю, лови! – позвала я его, разматывая ткань и стараясь забросить узел как можно дальше. Не успел он упасть, как Хосе поймал его.
Он ухватился за мой трос, и я, наконец, выдохнула. Сев прямо на колесо, я заплакала. Только сейчас, когда паника отступила, я почувствовала, как мне холодно и как ужасно я проголодалась.
Всхлипнув пару раз, я вспомнила о Хосе и начала его вытягивать. Но стоило мне чуточку размякнуть – и сил как не бывало. Как я ни старалась, Хосе оставался на месте.
– Сань-мао, привяжи трос к колесу, я сам выберусь, – хрипло произнес Хосе.
Я села на колесо, и Хосе стал потихоньку выкарабкиваться, подтягиваясь на тросе. Пока он приближался, я отвязала трос и приладила его к следующему колесу. Хосе явно не хватило бы сил самому взобраться на колесо и спрыгнуть на берег – он слишком ослабел от холода.
Выбравшись из трясины, Хосе рухнул на песок. Я еще была в состоянии двигаться и побежала к машине, чтобы принести ему фляжку с вином. Речь шла о жизни и смерти – я заставила его сделать несколько глотков. Ему надо было поскорее сесть в машину, но пришлось оставить его ненадолго, чтобы притащить обратно колеса и сиденье.
– Хосе, двигай руками и ногами. Давай же, Хосе, шевелись, – кричала я ему, прилаживая колеса. Он пытался ползти, лицо его было белым как гипс, выглядел он страшно.
– Давай помогу. – Он подполз к машине, когда я прикручивала заднее колесо.
– Забирайся в машину, скорее! – я бросила отвертку и сама влезла в машину.
Я дала ему еще вина и включила на полную мощь обогреватель. Ножиком я распорола его мокрые штанины и стала с силой растирать ему ноги лоскутами своей одежды.
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем на лице его понемногу начала проступать краска. Глаза его открылись и снова закрылись.
– Хосе, Хосе, – я легонько похлопала его по лицу.
Прошло еще с полчаса. Окончательно проснувшись, он выпученными глазами уставился на меня, словно на привидение, и пробормотал, запинаясь:
– Ты, ты…
– Что я, что? – увидев его лицо, я снова перепугалась.
– Ты… Что ты вытерпела! – Он обнял меня и заплакал.
– О чем ты? Ничего я не вытерпела. – В полном замешательстве я высвободилась из его рук.
– Те трое, они тебя поймали? – спросил он.
– Скажешь тоже! – воскликнула я. – Я давным-давно от них удрала!
– Тогда почему… почему ты голая? Где твоя одежда?
Только теперь до меня дошло, что я в одном нижнем белье, и все тело мое в грязи. Окоченевший Хосе только что это заметил.
По дороге домой Хосе лежал на сиденье рядом. Ноги его надо было срочно показать врачу, он, кажется, их обморозил. Ночь сгустилась. Горный лабиринт, словно наваждение, остался позади, я держала курс на север, следуя за Малой Медведицей.
– Сань-мао, тебе еще нужны окаменелости? – спросил Хосе стонущим голосом.
– Нужны! – коротко ответила я. – А тебе?
– А мне еще больше.
– Когда же поедем за ними?
– Завтра же и поедем.
Банные хроники
Однажды вечером Хосе вдруг вздумалось подровнять свою буйную гриву. Услышав это, я побежала на кухню и принесла большой нож для разделывания рыбы и полотенце, чтобы повязать ему вокруг шеи.
– Сядь, пожалуйста, – велела я.
– Что ты задумала? – всполошился Хосе.
– Буду тебя стричь. – Я запустила пальцы в его шевелюру и вытянула из нее толстую прядь. Хосе в ужасе отпрянул.
– Мало тебе, что ты сама себя стрижешь?
– Думаешь, деревенский цирюльник справится лучше меня? Перестань артачиться! Давай же, иди сюда!
Хосе схватил ключи и выбежал за дверь. Я бросила нож и погналась за ним.
Спустя пять минут мы уже сидели в грязной и душной парикмахерской и втроем – я, Хосе и цирюльник – яростно спорили о том, как его следует постричь. Уступать никто не хотел. Раздосадованный цирюльник глядел на меня волком.
– Сань-мао, подожди снаружи, ладно? – не выдержал Хосе.
– Дай мне денег, и я уйду. – Я выудила у него из кармана голубую банкноту и выбежала из парикмахерской.
Улица позади парикмахерской вела к окраине поселка. По обеим ее сторонам валялся мусор, над ним роились мухи. Целое стадо тощих коз бродило вокруг в поисках съестного. Раньше в этом месте мне бывать не приходилось.
По дороге мне попался домик-развалюха без окон, с заросшим сухими колючками входом. Обуреваемая любопытством, я остановилась, чтобы хорошенько его разглядеть. На двери висела табличка с надписью: «Источник».
Надо же, как странно. Источник – в этом домишке посреди мусорных куч? Деревянная дверь была приоткрыта, и я просунула в нее голову.
После яркого солнца снаружи я ничего не смогла разглядеть в темноте. Вдруг раздался чей-то испуганный возглас: «А! А!» – и перекрикивания на арабском языке.
Я отбежала на несколько шагов, ничего не понимая. Что там, внутри происходит? Почему я их так напугала?
Тут из домика выбежал мужчина средних лет в длинном сахравийском балахоне. Увидев, что я еще здесь, он бросился ко мне с грозной миной и сердито закричал по-испански:
– Что ты вытворяешь? Зачем подглядываешь, как люди моются?
– Моются? – изумилась я.
– Бесстыжая женщина, прочь отсюда! Кыш! Кыш! – он замахал на меня руками, словно курицу отгонял.
– Да будет вам! Погодите! – воскликнула я в ответ. – Скажите, что там, внутри? – я опять шагнула в сторону дома.
– Моются там! Мо-ют-ся. Хватит подсматривать! – снова заладил он.
– Здесь можно помыться? – не отставала я.
– Да! Говорю же тебе! – все больше раздражался он.
– А как? Как у вас моются? – обрадовалась я, впервые услышав, что сахрави, оказывается, тоже моются, и мне захотелось выведать все до последнего.
– Приходи и узнаешь, – ответил он.
– Мне тоже можно помыться? – изумилась я нежданной милости.
– Женское время – с восьми утра до полудня. Сорок песет.
– Премного благодарна! Завтра же и приду.
И я побежала обратно в парикмахерскую рассказать Хосе о своем открытии.
На следующее утро я взяла полотенце и, пробираясь через залежи козьего помета, отправилась к «Источнику». Вонь по дороге стояла такая, что в животе все переворачивалось.
Толкнув дверь, я вошла внутрь. Там сидела женщина средних лет, хитроватая и свирепая на вид. Наверно, жена хозяина.
– Мыться будете? Деньги вперед.
Я отдала ей сорок песет и огляделась вокруг. В помещении не было ничего, только валялись какие-то ржавые ведра. Света тоже почти не было. Вошла голая женщина, взяла ведро и снова ушла.
– А как тут моются? – я, как деревенская дурочка, глазела по сторонам.
– Пойдем со мной.
Хозяйка повела меня во внутреннее помещение. Оно оказалось совсем крошечным, размером в три-четыре циновки. На протянутой под потолком проволоке висело белье, юбки и верхнее платье той женщины. В нос ударил странный, тяжелый запах. Я задержала дыхание.
– Сюда. Раздевайся, – скомандовала хозяйка.
Не говоря ни слова, я начала снимать одежду, пока не осталась в предусмотрительно надетом дома купальнике-бикини. Одежду я повесила на проволоку.
– Раздевайся! – вновь повторила хозяйка.
– Я уже разделась, – недоуменно проговорила я.
– Ты собираешься мыться в этих штуках? – спросила она и с силой дернула сначала за верх моего бикини в цветочек, а затем и за плавки.
– Я сама разберусь, как мне мыться! – огрызнулась я, оттолкнув ее руку.
– Ладно, иди за ведрами.
Я послушно принесла два пустых ведра.
– А теперь иди в купальню. – Хозяйка открыла следующую дверь и повела меня сквозь череду комнат, прилегавших одна к другой, как слепленные буханки только что испеченного хлеба.
Наконец мы пришли к источнику. Впервые увидев родник, чудом пробившийся из-под земли в пустыне, я была донельзя растрогана. Он и вправду находился внутри комнаты.
Это был глубокий колодец. Вокруг него сновала стайка женщин. Весело смеясь, они набирали воду; живая и трогательная сцена. Я же со своими двумя ведрами смотрела на них дурища дурищей. Увидев меня в купальнике, женщины застыли от изумления, и мы, улыбаясь, уставились друг на друга. По-испански они почти не понимали.
Одна из женщин подошла ко мне, помогла набрать воды и сказала приветливо:
– Вот так, вот так…
После чего вылила все ведро мне на голову. Пока я пыталась отереть ладонями лицо, на меня обрушилось еще одно ведро. Я отскочила в угол, лепеча:
– Спасибо, спасибо! – Прибегать к их помощи я больше не решалась.
– Замерзла? – спросила меня другая женщина.
Я кивнула. Было ужасно неловко.
– Тогда заходи в парилку. – Они открыли следующую дверь… сколько же «буханок» здесь было?
Меня отвели в соседнюю комнату. В лицо ударила горячая волна. Вокруг стоял густой пар, сквозь который ничего не было видно. Несколько секунд я пыталась разглядеть, где тут стены, затем, вытянув руку, сделала пару шагов и, кажется, на кого-то наступила. Присмотревшись, я увидела, что в крошечной комнатке на полу в несколько рядов сидят женщины, а у стены напротив в большом котле бурлит горячая вода – оттуда и поднимается пар. Прямо как в турецкой бане.
Кто-то открыл дверь. Через несколько минут воздух охладился, и я наконец смогла хорошенько все разглядеть.
Рядом с каждой женщиной стояло по паре ведер с холодной водой из колодца. В комнате было до того жарко, что пар шел даже от пола, такого горячего, что стоять на нем было невозможно и я поднимала то одну, то другую ногу, чтобы не обжечься. Не представляю, каково было женщинам, сидевшим на полу.
– Иди сюда, садись! – голая женщина, сидевшая в углу комнаты, подвинулась и освободила мне место.
– Спасибо большое, я постою.
Даже если бы не было так горячо, я все равно не отважилась бы усесться на залитый грязной жижей пол.
Я заметила, что в руках у каждой женщины был плоский камень, который они окунали в воду, а затем скребли им по телу. Каждый скребок оставлял на коже темную полоску грязи. Мылом они не пользовались, да и воды расходовали немного. Сначала они соскребали с себя грязь, затем смывали ее водой.
– Четыре года! Четыре года я не мылась. Живу далеко в пустыне, в хайме, – весело сказала мне одна из женщин. У меня перехватило дыхание. Женщина подняла ведро и окатила себя с головы до ног. Сквозь пар я увидела, как стекшая с нее черная вода подбирается к моим чистым босым ступням. Меня слегка замутило, но я прикусила язык и стояла не шевелясь.
– Ты чего не моешься? Вот тебе камень, поскребись. – Добрая женщина протянула мне свой камень.
– Я не грязная, я дома мылась.
– А раз не грязная, зачем пришла? Я вон моюсь раз в три-четыре года. – Даже помывшись, она все еще казалась грязной.
Комнатка была совсем крошечная, без окон; над котлом с горячей водой клубился пар. У меня участилось сердцебиение, пот лил градом. Народу было много, спертый, насыщенный телесными запахами воздух не давал дышать. Мне стало нехорошо. Я прислонилась к мокрой стенке и обнаружила, что она покрыта толстым слоем чего-то сопливо-склизкого. Кусок этой массы прилип к моей спине. Сжав зубы, я стала отчаянно оттирать спину полотенцем.
Здесь, в пустыне, свои представления о красоте. Красивыми здесь считают полных женщин. Обычным женщинам приходится делать все от них зависящее, чтобы располнеть. Как правило, выходя из дома, женщины поверх платья плотно заматываются с головы до ног в большой кусок ткани. Те, кто помодней, надевают еще и большие солнцезащитные очки. За всем этим совершенно невозможно рассмотреть, как они на самом деле выглядят.
Я так привыкла к упакованным «мумиям», что вид больших голых тел совершенно меня поразил. Верно говорят, что купание обнажает истинную природу людей. Я чувствовала себя былинкой, жалкой и бледной, выросшей на лугу, где пасется стадо дойных коров.
Одна из женщин, отскоблив с себя черную жижу, собралась было ополоснуться, как снаружи вдруг раздался плач ее малыша. Она, как была голая, побежала на крик и вернулась с младенцем на руках. Усевшись на полу, она принялась его кормить. Грязная вода струилась по ее подбородку, шее, лицу, волосам и стекала на грудь, смешиваясь с молоком, которое сосал младенец. От этого невыносимого зрелища у меня к горлу снова подступила тошнота, и я опрометью выскочила из парилки.
Добежав до предбанника, я набрала в легкие побольше воздуха и пошла к проволоке за своей одеждой.
– Говорят, ты не мылась, а только стояла и глазела. На что глазеть-то? – полюбопытствовала хозяйка.
– Интересно посмотреть, как у вас моются, – с улыбкой ответила я. Хозяйка вытаращила глаза.
– И за это ты выложила сорок песет?
– Оно того стоило!
– Здесь у нас моются снаружи, а ведь изнутри тоже надо себя промывать, – сказала хозяйка.
– Изнутри? – не поняла я.
Жестами она изобразила, будто вытаскивает из себя кишки. Я обомлела.
– А где такое делают? – Мне было и страшно, и интересно; я даже пуговицы перепутала, одеваясь.
– На побережье. Поезжай в Бохадор, там каждую весну ставят хаймы, приезжаешь и моешься семь дней подряд.
Вечером за ужином я сказала Хосе:
– Она говорит, изнутри тоже моются. Надо ехать в Бохадор, на побережье.
– Ты точно не ослышалась? – удивился Хосе.
– Точно, она еще руками вот так показала. Давай съездим поглядим, – стала упрашивать я.
Из нашего городка Эль-Аюна до Атлантического побережья ехать не так уж и далеко, меньше четырехсот километров в оба конца, можно обернуться за день. О том, что в Бохадоре есть бухта, мы слыхали; остальное побережье Западной Сахары, протяженностью почти в тысячу километров, сплошь скалистое, без пляжей. Мы ехали к морю по оставленным на песке следам шин и ни разу не заплутали. И еще час – вдоль каменистого берега в поисках Кабо-Бохадора.
– Смотри, это вон там, внизу, – сказал Хосе.
Мы остановили машину у утеса. Внизу, на глубине нескольких десятков метров, синяя прозрачная вода омывала берега полукруглой бухты, а рядом, на песчаном пляже, раскинулись несчетные белые шатры, между которыми безмятежно расхаживали и мужчины, и женщины, и дети.
– Оказывается, и такая жизнь бывает в этом безумном мире, – вздохнула я с завистью. Вот он, «персиковый источник»[6]6
«Персиковый источник» – название утопической поэмы китайского поэта Тао Юань-мина (365–427), китайская метафора райского уголка.
[Закрыть], настоящий рай.
– Здесь не спуститься. Все осмотрел, в скале ни единого выступа, ногу поставить некуда. У местных, видимо, есть своя тайная тропинка, – сообщил Хосе, вернувшись с разведки. Он достал из багажника новенькую веревку, привязал ее к бамперу, затем притащил большой булыжник и подсунул под колесо, заклинив его, после чего затянул узел и сбросил веревку вниз.
– Делай, как я: не повисай всем телом на веревке, упирайся ногами в скалу. Веревка нужна только для устойчивости. Боишься?
Я слушала его, стоя на краю утеса и дрожа от ветра.
– Страшно? – снова спросил он.
– Очень, – призналась я.
– Тогда я полезу первым, а ты за мной.
Перевесив фотоаппарат через плечо, Хосе спустился вниз. Я сбросила обувь и босая повисла на веревке. На полпути надо мной стала кружить какая-то странная птица; я испугалась, что она выклюет мне глаз, и принялась судорожно работать ногами. Отвлекшись, я и не заметила, как оказалась на земле, позабыв про всякий страх.
– Тсс! Сюда! – позвал Хосе, притаившийся за большим валуном.
Тут я увидела несколько совершенно голых женщин, носивших воду из моря. Притащив ведро на берег, они выливали воду в большую бадью, к низу которой был прилажен шланг из кожи. Одна женщина улеглась на песок, другая ввела в нее шланг, как клизму, и подняла бадью, так что вода перетекала прямо в кишки лежавшей.
Я тихонько толкнула Хосе и указала ему на объектив для дальней съемки. Он так опешил от этого зрелища, что совсем забыл про фотоаппарат.
Когда бадья опустела, вторая женщина вновь наполнила ее морской водой и продолжила процедуру. После трех таких вливаний женщина застонала, а когда приступили к четвертому – закричала от боли. Мы смотрели на нее из-за валуна, перепуганные до чертиков.
Наконец, шланг извлекли наружу и ввели для промывки кишок следующей женщине. А той, которую только что накачивали водой, стали вливать воду через рот. Если верить хозяйке «Источника», такую «промывку» полагалось делать трижды в день в течение семи дней кряду. Вот она, «весенняя чистка»[7]7
Накануне Праздника весны (Нового года по лунному календарю) принято избавляться от всего старого и проводить генеральную уборку.
[Закрыть] во всей красе! Подумать только, сколько воды способен вместить в себя человек!
Спустя какое-то время наполненная водой женщина тяжело поднялась и заковыляла в нашу сторону. Усевшись на корточки, она начала испражняться прямо на песок. Бесконечный поток бог знает каких нечистот извергался из ее недр. Наложив кучу, она отступила на несколько шагов и продолжила облегчаться, зачерпывая руками песок и присыпая им свои испражнения. В общей сложности она наложила больше десятка куч и все не могла остановиться.
Сидя на корточках, женщина внезапно запела. Тут я не выдержала и расхохоталась. Очень уж потешно все это выглядело, любой бы на моем месте покатился со смеху. Хосе проворно закрыл мне рот ладонью, но было поздно.
Голая женщина обернулась и увидела нас за валуном. Лицо ее от ужаса перекосилось. Разинув рот, она отбежала на несколько десятков шагов и завопила истошным голосом.
Услышав ее крик, мы выпрямились и увидели, как из шатра выбегают люди. Женщина показала им на нас, и разъяренная толпа ринулась в нашу сторону.
– Хосе, бежим! – закричала я, срываясь с места. Мне было и страшно, и смешно. – Держи покрепче фотоаппарат!
Мы добежали до болтавшейся веревки. Хосе с силой подтолкнул меня, и я, сама не знаю как, вмиг вспорхнула на утес. Хосе быстро вскарабкался следом. Но – о ужас! – наши преследователи были тут как тут. Как они поднялись на утес без веревки, по какой неведомой тропинке?..
Мы вытащили камень из-под колеса. Отвязывать веревку времени не было. Я запрыгнула в машину, и она пулей рванула вперед.
Прошло больше недели. Я все еще горько оплакивала свои любимые сандалии, брошенные на злополучном утесе, но ехать за ними было боязно. И вот я услышала, как вернувшийся со службы Хосе разговаривает за окном с нашим приятелем из местных.
– Тут, говорят, какая-то азиатка ходит и подсматривает за купающимися. Уж не вы ли это? – испытующе спросил приятель.
– Впервые слышу. Моя жена сроду не бывала в Бохадоре, – ответил ему Хосе.
О боже, подумала я. «Здесь не зарыты триста лянов серебра»[8]8
Китайская поговорка, ведущая происхождение от предания о человеке, зарывшем в землю свое богатство. Боясь, что его сокровище украдут, рядом он поставил табличку с надписью: «Здесь не зарыты триста лянов серебра».
[Закрыть]. Сейчас этот кретин выдаст нас с потрохами.
Я мигом выбежала из дому.
– Что ж тут гадать? Я знаю, кто эта азиатская женщина, – объявила я, широко улыбаясь. Хосе оторопел.
– На прошлой неделе здесь приземлился самолет с японскими туристами. А японцы обожают изучать, как люди моются. Особенно японки! Ходят везде и вынюхивают, где можно помыться.
Разинув рот, Хосе вытянул в мою сторону палец. Я отпихнула его руку. Услышав мои слова, наш приятель просиял, словно у него пелена с глаз упала.
– Вон оно что! Так это была японка? А я-то вообразил… – Он посмотрел на меня, и лицо его залилось краской.
– А ты-то вообразил, что это я, не так ли? Но у меня только и забот, что рис варить да одежку стирать. А все остальное мне по барабану. Так что ты промахнулся, дружище!
– Промахнулся! Виноват! – Он еще гуще покраснел. Подождав, пока он отойдет подальше, я привалилась спиной к двери, улыбнулась и блаженно зажмурилась.
И тут мне прилетел подзатыльник от Хосе.
– Хватит витать в облаках, мадам Баттерфляй! А ну бегом рис варить!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?