Текст книги "Неизвестная война. Правда о Первой мировой. Часть 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/neizvestnaya-voyna-pravda-o-pervoy-mirovoy-chast-2-140138.jpg)
Автор книги: Сборник статей
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Клара была хорошенькая. Для химика – даже слишком. В юности она днями пропадала в собственной лаборатории, заботливо оборудованной в оранжерее родительского дома. Сестер немного пугали ее сюрпризы: на день рождения брата Клара самостоятельно изготовила для праздничного торта бенгальские огни и внесла эту вспыхивающую, искрящуюся пирамиду в гостиную, вызвав ужас у женской половины семьи. Зато брат был в восторге. А она, уже забыв о своих взрывоопасных игрушках, с завистью смотрела на бабушкин подарок – новенький велосипед. В то время это была дорогая игрушка, но вскоре такой же появился и у Клары.
Женщина на велосипеде на рубеже ХХ века вызывала в маленьких городах смешанные чувства: от возмущения до восхищения. Так было везде: достаточно вспомнить рассказ Чехова «Человек в футляре» – там именно эта воздушная, двухколесная машина превратилась в яблоко раздора между консервативным Беликовым и его новыми знакомыми Ковалёнками. Беликов возмущался неприличной открытостью женских ног при езде на велосипеде.
Примерно такими же взглядами некоторые провожали и Клару Иммервар в развевающемся платье, а она, всегда смелая и независимая, игнорировала все косые взгляды и гордо неслась вперед, задрав нос. В этом вызове общественному мнению уже тогда проявлялся ее характер. Но судьба сильнее человека, и в конце концов, произошло то, что и должно было произойти: напуганная лошадью, вставшей на дыбы, Клара с велосипеда грохнулась – прямо под ноги трем фатовато одетым студентам, одним из которых был Фриц Хабер. С этого момента ее участь была предрешена. Молодые люди со смешливым любопытством смотрели, как симпатичная, извалявшаяся в пыли блондинка сердито пытается подняться. Только один из них помог ей, а потом проводил до училища и удивился, когда увидел, что она свернула к педагогическому факультету:
– Вы хотите стать учительницей?
Вопрос был с подтекстом: речь ведь шла о женском обучении. И Клара гордо ответила:
– Это единственный шанс для женщин получить приличные знания.
Консервативный Фриц постарался не выдать свои сомнения: она ему нравилась. Нравилось ему и то, что девушка может быть другом, может понимать его научные интересы. С ней приятно разговаривать. Клара действительно очень отличалась от других немецких женщин. Она никогда не говорила о цветах, а при виде младенцев ее глаза не становились сентиментальными.
Бабушка Клары оказалась прозорливее: узнав от сына о новом знакомстве внучки, сокрушенно покачала головой: «Хаберы? Ой-ой-ой! Это же такая ортодоксальная семья». В еврейском мире все семьи наслышаны друг о друге, и бабушка заранее предчувствовала трудности, с которыми придется столкнуться талантливой и своенравной Кларе. Сама Клара ни о чем не подозревала. Хабер восхищался ее домашней лабораторией, помогал ставить опыты и даже радовался, что у них так много общего. Казалось, они созданы друг для друга и вместе станут продвигать науку вперед, к прогрессу человечества.
Первоначальная лояльность Фрица по отношению к свободе Клары была вызвана еще и тем, что он сам хорошо знал, что такое притеснение. Он был германским евреем, и у него возникали бесконечные споры с отцом. Хабер-старший, ортодоксальный еврей, торговавший аптечными настойками, видел в сыне только свое продолжение, хотел отправить его в коммерческое училище Будапешта и не одобрял стремление к научной карьере:
– В торговле ты сможешь достичь большего! Зачем тебе эти исследования?
– За химией будущее, папа! – возражал сын. – Я стану профессором!
– Каким профессором? Ты забыл, кто ты? В лучшем случае станешь ассистентом химика!
Фрица и Клару сблизило положение изгоев, вынужденных пробивать себе дорогу к большой науке. Её отказывались принимать в институт, студенты пели ей издевательские песенки, лаборанты портили пробирки. Когда Клара решила по моде отрезать длинные волосы, сестра от ужаса уронила ножницы, а бабушка изрекла: «Самсона ты теперь не победишь».
2. ХимикиРасставшись из-за учебы на десять лет, Фриц и Клара неизбежно должны были вновь встретиться в химической лаборатории. На свадьбу бабушка подарила Кларе свой жемчуг – семейную реликвию.
Оба были счастливы, и Хабер с гордостью ввел супругу в свой институт. Химики встретили ее появление с некоторым недоумением, лишь Отто Закур поклонился: «Я очень рад, фрау коллега!» Ректор Энглер воспринял появление Клары иначе:
– Вы женились? Поздравляю! Но впредь не стоит приводить сюда жену.
– Моя супруга доктор наук, она очень талантлива, – возразил Фриц.
– Я наслышан об этом, – оборвал его начальник. – И все же место дамы на живой природе, а не в химической лаборатории.
– Клара – автор многих публикаций в области химии.
– Я читал их, господин Хабер. Но, видите ли, женщина будет вносить в работу научной лаборатории беспокойство.
Энглер оказался и прав, и неправ. Если кто-то в лаборатории ронял пробирку или неудачно производил опыт, в этом винили Клару Хабер. А в 1901 году Клара еще и позволила себе упасть в обморок, надышавшись химических препаратов. Правда, причиной обморока была беременность, но ведь это только свидетельствует о том, что место женщины дома, а не среди вредных препаратов.
Рождение ребенка не изменило характера Клары и не отвратило её от лаборатории: она была химиком до мозга костей и только потом женой и матерью. При первой возможности Клара являлась в лабораторию, и раздраженные ассистенты вкатывали за этой упрямицей коляску с кричащим младенцем. Теперь даже Фриц Хабер тяготился присутствием жены. Еще больше их разобщила его командировка в Америку. Жену, несмотря на ее просьбы, Хабер с собой не взял: «В США? С младенцем? Да и ты еще слаба».
Клара скучала в обществе экономки и малыша, рассматривала открытки с видами, присланные из Америки, и думала о химических опытах. Нельзя ломать натуру человека. А Клара не обладала женской натурой. Младенец, плакавший на руках у собственной матери, замолкал и успокаивался, как только его брала экономка Роза. Эта девушка тоже ходила учиться. Клара поинтересовалась, какие курсы она посещает, и услышала в ответ: «Курсы медсестер, фрау Хабер. Это для простых людей, нам в институт не попасть. Но мне нравится учиться». «Еще одна борющаяся за свои права душа», – подумала Клара. Но в ответе Розы было столько скромности и достоинства, что Кларе даже стало стыдно своих амбиций.
В отсутствие Фрица ректор Энглер и его ассистент отказались пускать Клару в лабораторию. Энглер наговорил ей грубостей, а его подручный попытался силой вывести женщину и порвал на ней бабушкины бусы. С Кларой случилась истерика, и её, плачущую, подбирающую жемчуг, забрала санитарная карета. Лечили нервные расстройства в то время просто и жестоко: надевали смирительную сорочку и топили в ледяной воде. Такие процедуры на время сделали Клару совершенно пассивной и равнодушной к происходящему.
Вернувшись из Америки, Хабер старался разнообразить ее жизнь, но это было уже не в его силах: он свою жену не понимал. Единственным человеком, оценившим профессиональные достоинства Клары, стал коллега Хабера, химик Давид Сакс. Он был австриец, а в Австрии, с её высоким уровнем химии и медицины, к ученым женщинам относились с большим уважением. Сакс катал Клару на воздушном шаре, даже хотел увести её из семьи. Верность супружескому долгу не дала Кларе изменить свою судьбу. На прощание Сакс сказал ей пророческие слова: «Вы совершаете большую ошибку».
3. Трагедия или статистикаВозможно, Клара как раз поступила умно, надев на себя маску любящей жены и матери. К ней наконец-то стали относиться с уважением солидные немецкие мужчины, посещавшие их дом, – как относятся к достойной, социально адаптированной женщине, соблюдающей свой семейный долг. Мало этого – её наконец-то перестали грубо выставлять из комнаты во время деловых разговоров, приглашали к общему столу, спрашивали совета. Но ей недолго пришлось носить эту маску. Началась война, и все вокруг как будто посходили с ума. По всем улицам с каменными лицами маршировали те самые новобранцы, которых Эрих-Мария Ремарк называл «седыми мальчиками». Газеты пестрели заголовками: «Мы идем к большой войне!» Даже ее собственный сын отдалялся всё больше, он с гордостью собирал военные пожертвования по поручению учителей. Клара запротестовала, отказалась дать ему денег на войну и услышала в ответ: «Мама, ты ведешь себя не патриотично!»
А потом произошел взрыв в лаборатории, и не стало Отто Закура. Клара решительно вошла в кабинет Хабера и потребовала объяснений.
– Отто погиб как герой во славу отечества! – отрезал он.
– Но для чего эти животные? для чего противогазы? чем вы там занимаетесь?
– Да, ты права, – Хабер зло и невесело рассмеялся. – Газеты врут о наших успехах. Армия увязла на Восточном фронте. И кайзер обязал нас…
Их жесткий разговор был прерван: к профессору Хаберу пришли «господа важные офицеры». Именно тогда она и узнала всё – пошла в лабораторию, изучила пробирки, поняла, что Хабер занимается изготовлением иприта – отравляющего вещества кожно-нарывного действия. Клара поехала на полигон, попыталась остановить Фрица. Ее выпроводили.
– Извините, – сказал Хабер. – Здоровье моей жены несколько расстроено.
– Жаль это слышать, – ответил генерал с иронической улыбкой.
Дома Хабер устроил ей безобразную сцену и впервые её ударил. Поднявшись с пола, она сказала: «Ты говорил мне, что собираешься добывать хлеб из воды, на пользу обществу. Мы же об этом мечтали!»
4. Женщина, которая всем мешаетС этого декабрьского дня Клара Иммервар превратилась для Фрица Хабера в большую проблему. Если бы она устраивала сцены только ему, с этим ещё можно было бы мириться, но Клара принялась писать статьи. Она ведь и раньше, еще до замужества, это делала, причем весьма успешно. Но антивоенные статьи в вооруженной до зубов Германии 1915 года – безумие! Клару и считали безумной, опасной сумасшедшей. Сидевшие в редакции дамы-начальницы – именно в газетах, этом источнике пропаганды, женщины консервативной эпохи нашли-таки свою феминистскую лакуну – обвиняли Клару Иммервар в отсутствии патриотизма, позорном пораженчестве и даже в предательстве:
– Это же пацифистский памфлет! О чем вы думали, когда это писали? Наши мужья отдают свои жизни на полях войны, а вы печатаете возмутительные гадости! Вы недостойны называться немецкой женщиной!
Она молча выслушивала патетические отповеди, забирала свои статьи и уходила, понимая, что бьется в закрытую дверь. Ее никто не слышал.
Клара обращалась к ученым, бывшим коллегам Фрица, просила о помощи, говорила, что целью науки является мировой прогресс и помощь народам. Ее выслушивали, но помочь ничем не могли.
– Я не знаю, что мне делать! – говорила Клара Хабер. – Скажите, как мне быть?
– Ну что же тут можно сказать. Мы живем в тяжелые времена. Ступайте домой и молитесь, чтобы всё поскорее закончилось.
Двенадцатилетний Герман стал гордо носить мундир, подаренный отцом. Когда Клара велела ему переодеться в штатское, мальчик обиженно бросил: «Я тебя ненавижу!»
Так она оказалась в полной изоляции.
5. Ядовитые зеленые облака22 апреля 1915 года началось сражение у Ипра, целью которого для был эксперимент со смертельно опасным оружием. Для тех, кто это организовал, – игра, не более. А то, что на кону сотни и тысячи жизней, так ведь это… Хабер так и говорил: «Люди – расходный материал. Они всё равно когда-нибудь умрут».
Над траншеями внезапно поплыли зеленоватые облака. Они плыли в сторону и накрывали окопы, будто одеялом, потом поднимались вверх и, подгоняемые ветром, превращались в бело-голубой туман, похожий на тот естественный туман, который можно видеть над полем поутру. За этим туманом наступали германские войска. В двух километрах к западу от станции Ипр ощутили запах газа, а затем у людей начало жечь глаза, отекла слизистая оболочка носа и горла, началось удушье. Французские войска состояли в основном из алжирцев, и они первые испытали на себе действие газов. Алжирцы бежали и падали, они сильно кашляли и задыхались, некоторые покрывались гнойными язвами. Войска были деморализованы и рассыпаны, лазареты переполнены.
Однако германцы кое в чем просчитались. Войска кайзера были остановлены, многие немецкие солдаты бежали от собственного газа. Пленные, которых захватили в течение ближайших дней, объясняли, что их не снабдили защитными масками, а многие противогазы оказались попросту неисправны, поэтому они сами пострадали: газ причинил острую боль их глазам и повредил легкие».
В общей сложности из-за газа, произведенного в лаборатории Хабера, пострадали 100 000 человек. Многие неучтенные скончались позже, поэтому не попали в число потерь.
2 мая 1915 года Хабер праздновал победу. Кайзер наградил его и сделал почетным капитаном германской армии. В их доме танцевали и веселились чиновники и генералы. Вино лилось рекой. Фриц поднимал один тост за другим – за победу, за альянс войны и науки, за здоровье кайзера. Поздно ночью, когда гости уже разошлись, он услышал выстрел. Клара вышла в сад и на ступеньках дома пустила себе пулю в грудь.
В своем прощальном письме мужу Клара Иммервар писала:
«Дорогой Фриц! Когда мы встретились, мне казалось, что мы оба станем служить науке, ее благородным деяниям. Это был наш союз, и он давал мне силы.
Мне жаль, что я не оправдала твоих ожиданий. Я хотела быть хорошей матерью, но едва ли я нужна своему сыну. Возможно, я могла быть хорошей женой, но этого не случилось, потому что я ошибалась, думая, что идея науки нас объединяет. Я оказалась никем не услышана и не понята. Что ж. Возможно, кто-то услышит мое молчание».
6. Нобелевский лауреатХабер после смерти жены горевал недолго: отечество требовало от него новых свершений. Он давно уже приметил себе замену прежней жене – свою секретаршу Шарлотту. В конце войны они поженились, и у них родились еще два сына. В 1919 году химик получил Нобелевскую премию за каталитическое образование аммиака из водорода и атмосферного азота в условиях высокой температуры и давления. Хлеб, о котором говорила Клара, уже не был нужен, главной ценностью стало золото, и Хабер хотел добыть драгоценный металл из воды.
Но Фриц в своем рвении и азарте забыл о своем происхождении, и оно вскоре напомнило ему о себе само. В стране пришел к власти нацизм. Для Хабера было сделано исключение: он мог спокойно трудиться в своей лаборатории. Однако ему предписывалось уволить всех сотрудников-евреев. Ученый возмутился: «Для меня имеют значения знания и талант, а не национальность». Тогда ему указали его собственное место.
Супруга Хабера, более дальновидная, чем он, уже развелась с ним и увезла детей в Англию. Хабер тоже поспешил уехать в Швейцарию. В этот момент о нем вспомнили его сородичи – пригласили возглавить институт в Палестине. Но в «землю обетованную» Хабер так и не уехал: он умер в Швейцарии в 1934 году от сердечного приступа.
Но даже после смерти ученого зловещая тень его научных открытий расползалась по земле. Все родственники Хабера, все его братья и сестры погибли в концлагере Дахау от того самого газа, который он создал в своей лаборатории.
Сын Фрица и Клары Герман оказался в 1941 году во Франции, но гражданства ему не дали, и он перебрался в США с женой Маргарет, которая скончалась в самом конце войны. Все пережитое и ужас от деяний собственного отца сломили волю Германа Хабера, и в 1946 году он покончил с собой.
Так закончилась история этой семьи. Можно, конечно, сказать, что их всех убила война: и Хабера, и его родственников, и Клару, и Отто Закура, и сына Хаберов, и тех безымянных солдат, задохнувшихся в окопах. Но это будет размыто, безадресно. Виновных нужно называть поименно, как и тех, кто пытался этому противостоять.
Конечно, Клара ничего не могла сделать. Никакие усилия, никакие доводы уже не могли остановить запущенную машину смерти. И последний поступок Клары – это честный выбор профессионала, осознавшего свое бессилие.
Первая супруга Фрица так никогда и не стала Кларой Хабер. Она осталась Кларой Иммервар.
Марианна Сорвина
ОБРЕЧЕННЫЙ НАРОД
Эти заметки я посвящаю моей ученице Шушан, которая хочет стать актрисой. Так же звали двенадцатилетнюю девочку, жестоко замученную сто лет назад по дороге в Тигранакерт. Истощенные беженцы, женщины и дети, и без того страдали от голода и жажды, от непосильно тяжелого пути, но и тогда их не оставляли в покое – издевались, грабили, насиловали. Шушан увели ночью. Только потому, что губернатору и его чиновникам хотелось позабавиться, и понадобилась красивая рабыня. Вернули покалеченную, уже умирающую.
Невольно задумываешься о том, что лучше уж убить собственных детей, чем отдать их на поругание и унижение. Именно так поступила еще в начале XVIII века кроткая Сатеник, жена легендарного армянского полководца Мхитара Спарапета, когда их дом окружили османские захватчики – убила своих сыновей. Ужасное деяние, но возможно ли иначе, когда степень зверства не поддается никакому нормальному объяснению.
У девочки, убитой в 1915 году, даже не было настоящей могилы, только надпись на стене, под которой ее зарыли: «Здесь похоронена Шушан». Да и надписи той уже не осталось, как и самой стены – сто лет прошло. Время, ветра и дожди уносят всё, даже человеческую жизнь. Только память остается.
Их у меня много было – в каждой группе обязательно один, два или три: Эгине, Мари, Ануш, Гоар, Альберт, Мануэль. Многие хорошо учатся, но не проявляют при этом нескромности, самодовольства. Ни одного наглого слова, косого взгляда. Они по большей части сообразительны, красивы и хорошо воспитаны. Это менталитет нации. Невозможно представить себе, чтобы даже это могло вдруг стать объектом зависти, ненависти, испепеляющего желания уничтожить, стереть без следа. Но такое случилось сто лет назад.
* * *
Бывают в истории моменты, когда общее становится частным, а частное – общим. Речь идет о военных потерях, но не о тех, которые неизбежны, и даже не о тех, которые чрезмерны в силу непредвиденных обстоятельств или нерадивости военачальников. Речь о гражданском населении – том самом, которое ни сном, ни духом не чаяло этой войны, и порой даже не подозревало об опасности, продолжая каждый день открывать свою лавочку, печь хлеб, пасти овец, просто жить. И так – пока не кончится эта жизнь.
Жизнь кончилась к весне 1915 года. Политики и военачальники к тому моменту уже настолько перестали испытывать болевые ощущения, что не сразу заметили – происходит нечто ужасное, уже не контролируемое, необратимое. Дипломаты сновали по Европе и Востоку, плетя паутину и занимаясь закулисными интригами. Полководцы напоминали детей в песочнице, заигравшихся в какую-то увлекательную игрушечную баталию и забывших о реальности. Каждый из них выстраивал пирамиды своей шахматной стратегии, планировал геополитическую последовательность событий: кто кому и чем должен помочь, кого надо повысить в цене и поднять в собственных глазах, дабы получить в ответ союзническую преданность и готовность крушить все на своем пути. Все – ради победы! Масштабы этих игр затрагивали страны, народы, континенты. До людей ли? В таких ситуациях начинают вспыхивать, как точки на географической карте, очаги локальных интересов и переплетений: сербы нравятся русским, поляки – австрийцам, турки – германцам. И все это – временно: пока отвечает интересам крупных империй. Тогда и начинают умело подогревать в каждом народе или этнической общности агрессивные настроения, национальные амбиции, чтобы получить в ответ крепкую армию идеальных солдат, которым ничего не нужно, кроме ненависти и возможности излить ее на главного врага – того самого соседа, который давно мешал. И чаще всего выбирают того, кто беззащитен.
В таких условиях пахнущей порохом, пеплом и паралитическими газами мировой баталии, когда все перманентно нравились всем и мгновенные страсти личных интересов перемещались по всему миру, армяне оказались никому не нужны. Маленький народ, не воинственный и совершенно бесполезный в стратегическом и геополитическом отношении. Исторически они, христиане, были близки русским, но русские сами в тот момент оказались втянуты в крупномасштабные военные действия на Западе и на Севере. Германские милитаристы сделали ставку на объединение турок, чтобы проложить путь в Российскую империю с востока, и армяне просто подвернулись под руку – как помеха, оказавшаяся на пути воссоединения агрессивной и уже не контролируемой массы.
Причиной геноцида стали военные события весны 1915 года, когда русские войска достаточно успешно продвигались к Османской территории по направлению к Диярбакыру. Историк Угур Унгор писал, что турки испытывали по отношению к русским «апокалиптический страх» и поэтому воспринимали всех армянских христиан как российских шпионов – даже мирное население, женщин и детей.
Цинизм османских чиновников кажется невероятным. Если среди мусульман попадались сострадательные люди, им запрещалось прятать и защищать армян под страхом смертной казни, не давали даже забрать обреченных на смерть малолетних детей и младенцев. В менее образованных и сострадательных жителях империи подогревалась ненависть к европеизированным инородцам. Британский историк Алан Мурхед пишет, что «с начала века страна не знала ничего, кроме поражений и отступлений, и турки уже стали привыкать (но не примирились) к деморализующему зрелищу беженцев, устремляющихся в глубь страны почти после каждого поражения». Британский дипломат и разведчик Обри Герберт наблюдал такую же картину в 1913 году, «когда Балканы одерживали одну сокрушительную победу над другой над плохо оснащенной и неорганизованной турецкой армией». И все это – на глазах у османских меньшинств: греков, армян, ассирийцев. Постоянное вмешательство европейских держав в турецкие дела, руководство турками как диким народом привели к стремлению избавиться от европейцев и вообще христиан, но в первую очередь – найти врага, который слабее и беззащитнее, чтобы на нем испробовать свою накопившуюся злобу и ненависть.
Веками жившие на территории Османской империи армяне были мирными тружениками. Они много и упорно работали. По словам Обри Герберта: «Турок был неделовым, безмятежным и ленивым или беззаботным. Но когда им овладевает бешенство, он сеет смерть направо и налево, и виноватый, и невинный страдают от его слепого гнева».
Местное население завидовало уму армян, их европейской цивилизованности и, конечно – способности зарабатывать деньги. Если кто-то рядом обладает способностями, да еще и зарабатывает деньги, появляется искушение ограбить, поживиться, поглумиться, а потом отнять и то последнее, что осталось – жизнь.
Странный парадокс. ХХ век ввел в обиход такое понятие, как экзистенциализм, выявил и укрупнил личность, даже проник в глубины этой личности, заинтересовавшись внутренней психологией – интимной, индивидуальной, отдельной от большинства. Но этот же самый век превратил трагедию в статистику, стал исчислять жертвы тысячами и миллионами.
Резня в городке Хыныс в апреле 1915 года унесла 19 тысяч армян. В Марсоване – 12 тысяч. В Битлисе в конце июля погибло 15 тысяч. В том же месяце были депортированы и убиты 65 тысяч жителей Эрзерума. В данном случае «депортированы» и «убиты» – синонимы, потому что армянам даже не давали уйти в изгнание: целью было их тотальное уничтожение. Беженцев добивали уже в дороге – мародеры, бандиты, солдаты, курдские и черкесские племена.
* * *
Истребление армян «младотурки» планировали провести в три этапа. Вначале были собраны и разоружены мужчины в возрасте от 15 до 45 лет. Им обещали, что сразу же отпустят, как только они сдадут оружие, но сразу же уничтожили группами по 50 и 100 человек.
На втором этапе предполагалось уничтожить армянскую элиту – политиков, глав общин, военных деятелей, культурную интеллигенцию. 24 апреля 1915 года в Константинополе были арестованы 235 человек, 29 апреля – еще 800 армян.
Среди уничтоженных интеллигентов оказались известные армянские деятели. Юрист и правозащитник Григор Зохраб, предчувствуя несчастье, вел накануне войны переговоры с посольствами великих держав по армянскому вопросу. Он очень рассчитывал на российскую помощь и, находясь в Париже в 1913 году, опубликовал брошюру «Армянский вопрос в свете документов». Вернувшись на родину, Зохраб был арестован, а 10 июля его по дороге в ссылку забили камнями.
Некоторые армянские профессора, привыкшие к занятию наукой, к выступлениям на кафедре, настолько не могли поверить в реальность происходящего, что иногда погибали из-за собственной наивности. Издатель и ученый Тигран Келеджян, редактировавший турецкую газету «Сабах», после ареста попал в лагерь, и, казалось, сама судьба послала ему шанс на спасение: начальником лагеря оказался турок, который когда-то у него учился. Он предложил профессору план побега, но Келеджян отказался. Он считал свой арест недоразумением и верил в торжество закона и справедливости. Во время репатриации в Сивас его вместе с другими заключенными лагеря убили погромщики.
Погиб и выдающийся поэт-символист, тридцатилетний Даниель Варужан, автор тонкой светской лирики античного образца. 24 апреля его увели из дома, оставив вдовой жену-итальянку, с которой он познакомился в Венеции. Лишь много позднее выяснились обстоятельства его гибели. 26 августа пятерых армянских писателей, в числе которых были Даниель Варужан и Рубен Севак, перевозили на телеге в другой лагерь, но это был только предлог для расправы. По дороге на них напали солдаты и, привязав арестантов к деревьям, нанесли им множество ножевых ранений.
Представители армянской интеллигенции получили образование в университетах Италии, Франции, Швейцарии, но жизнь их закончилась в придорожной пыли Османской империи.
Третий этап предполагал истребление последних армян – тех, которые уже вовсе не могли защититься, то есть – стариков, женщин, детей. Некоторым, очень немногим, давали возможность перейти в ислам и спастись, но таких армян были единицы. Большую часть уничтожали без всякого сострадания.
Идею «младотурок» сформулировал один из лидеров партии «Единение и прогресс» врач Назим Бей, директор больницы и ярый националист: «Армянский народ надо уничтожить в корне, чтобы ни одного армянина не осталось на нашей земле и забылось само это слово. Сейчас идет война, и такого удобного случая больше не будет. Вмешательство великих держав и шумные протесты со стороны мировой прессы останутся незамеченными, а если они и узнают, то будут поставлены перед совершившимся фактом, и тем самым вопрос будет исчерпан. На этот раз наши действия должны принять характер тотального истребления армян; необходимо уничтожить всех до единого…»
Вскоре вместе с православными армянами, которых постоянно обвиняли в связях с русской армией, начали резать католиков, протестантов – всех, кто попадется. Члены Анатолийского колледжа американской миссии были высланы в пустыню, несмотря на то, что за них заступались президент колледжа и американские представители. В Харпуте были убиты преподаватели и учащиеся основанного американцами Евфратского колледжа. Никакие гарантии, права и международные нормы уже не соблюдались, а иностранные дипломаты в ужасе наблюдали, как османская земля превращается в ад.
* * *
Степень коварства и наглости захватчиков – отдельная тема. Аресты поначалу намеренно проводились тихо и буднично: приходили полицейские в гражданской одежде, вежливо предлагали пройти в участок для чистой формальности – ответить на пару вопросов, подписать некоторые бумаги. Из участка никто уже не возвращался. 24 апреля 1915 года стало черным днем для армянского населения Константинополя: турки арестовали почти всех армян города. Иногда люди, ни о чем не подозревая, сами приходили в полицию по повестке и оказывались в ловушке.
Армянам с легкостью давались обещания, которые никогда не выполнялись. Так, битлисских армян вынудили заплатить мзду за спасение, а после получения выкупа всех повесили. Руководителей армянской общины в Джевдете зверски пытали, чтобы получить деньги и ценности общины.
Жестокость османов потрясает: оказывается, мало просто убить. Даже если нечего было выпытывать, над нищими и все потерявшими людьми издевались просто так – ради развлечения. То, что человек способен сделать с другим человеком, никакому воображению недоступно – это за пределами добра и зла.
После захвата Битлиса всех мужчин убили, девушек отдали туркам в гаремы, остальных жителей утопили в реке Тигр. На Черном море армян грузили на корабли, отвозили подальше и топили сотнями и тысячами.
К концу лета 1915 года получившие полную свободу действий турки насиловали медсестер из больницы Красного полумесяца, беременных женщин резали и сжигали в домах, истязали детей и вырывали им прямую кишку, вбивали кол в живот. Один из немногих уцелевших свидетелей резни, музыкант Геворг Согомонян, известный под псевдонимом Комитас, от всего пережитого сошел с ума.
Позднее входившие в города и села войска союзников, уже прошедшие ужасы войны, не могли поверить в то, что они видели. По всем улицам – груды изуродованных тел и лужи крови.
Нашлись в Османской империи и предшественники нацистского доктора Менгеле. Известный под прозвищем «мясник Диярбакыр» военный врач Мехмед Решид, едва сделавшись губернатором, запер в здании школы 800 ассирийских детей и сжег их заживо, с удовольствием наблюдая, как они мечутся в проемах полыхающих окон. Армян доктор объявил низшей нацией, скотами и вообще «опасными микробами в теле страны», виновниками всех экономических проблем, поэтому прибивал им подковы к ногам и забавлял себя экспериментами с распятием. Все эти изуверские опыты поощрялись министром внутренних дел Талаат-пашой.
За время губернаторства Решида было уничтожено около 160 тысяч армян, ассирийцев и других христиан – то есть 95 % христианского населения края. Когда его позднее спросили, как врач мог допускать подобные зверства, Решид ответил: «То, что я врач, не может заставить меня забыть свою национальность! Решид врач, но он родился турком. Либо армяне устранят турок, либо турки армян. Я не колебался, когда столкнулся с этой дилеммой. Моя турецкая национальность преобладала над моей профессией». А когда его спросили, не боится ли он оставить о себе такую память, Решид добавил: «Пусть другие народы пишут обо мне все, что хотят, меня это не заботит».
Подобно многим турецким чиновникам, доктор уничтожал армян не только в патриотических целях. Еще больше его интересовало имущество жертв. Решид отбирал у армян вещи и ювелирные изделия. Часть он оставлял себе, другую направлял в казну империи. Коллега Решида, врач Гиацинт Фарджалиан говорил, что видел собственными глазами, как Решид прибыл «в Алеппо в вагоне поезда, направляющегося в Константинополь, и при себе у него были 43 коробки ювелирных изделий и два кейса с драгоценными камнями».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?