Читать книгу "Книга Z. Том 1"

Выживач

Максим, мирный житель

Я следил за этим конфликтом ещё с 2013 года. Да и невозможно не следить, когда ты живёшь буквально на границе зоны «АТО»[1]1
  «Антитеррористическая операция» – силовая операция Вооружённых Сил Украины (ВСУ) против повстанцев Донбасса. Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, – примечания редакции.


[Закрыть]. Ещё до февраля 22 в воздухе витала напряжённость, все понимали: что-то будет.

Но как всё обернётся для меня и моего города, я не догадывался. Или не решался принять.

Утро 24 февраля для меня началось в 5:00. Жил я на востоке города, в самой простой девятиэтажке, зато с прекрасным видом на море. Услышав первый далёкий хлопок, спокойно проснулся, прочитал гору сообщений, в одном из которых мой друг, живущий в 15 минутах ходьбы, написал, что к его соседям случился прилёт чего-то тяжёлого. Потом я взял 4 канистры для воды и пошёл в круглосуточный магазин.

Я был наивен. Мне казалось, что, наблюдая за этой войной с 14 года, я лучше понимаю, что делать, и поэтому выглядел сравнительно спокойным на фоне паникующих людей вокруг.

Первые пару дней прилёты были только на окраинах, поэтому у меня всё ещё были свет, вода, газ и интернет. Я всегда держал телефоны и павербанк заряженными на максимум, а всю тару, куда можно было налить воды, – заполненной.

Мои родители жили в 20 минутах ходьбы, в частном доме. Они тоже понимали, что что-то надвигается, сделали запасы простых продуктов вроде муки и крупы и заполнили морозилку мясом. Как потом оказалось, всё это не пригодилось.

25 февраля вечером ко мне пришёл тот самый друг, о котором я писал выше, – забрать павербанк, который оставлял на зарядку. К тому моменту прилёты на окраинах уже были регулярными. Настроение было боевое, даже весёлое, нам всё ещё казалось, что мы готовы к тому, что происходит, и вообще нас это мало коснётся. И тут мы наблюдаем, как в море, метрах в 300 от берега залетает полновесный пакет[2]2
  Пакет – залп из всех труб «Града».


[Закрыть] «Града». В этот момент наш задор несколько поубавился. Мы начали осознавать, что арта работает не всегда точно по целям.

С тех пор обстрелов было всё больше, и они были всё хаотичнее. Затем отключили свет и воду. Обстрелы были всё ближе к нашему дому. Люди перестали выходить даже во двор, чтобы дойти до машины.

27–28 числа в ближайшее ПТУ заехали «захисники»[3]3
  Захисник – укр. ‘защитник’, ироничное обозначение солдата ВСУ.


[Закрыть] и расположились там. Было очевидно, чем это для нас чревато.

Фото автора.

Тогда же полноценно обстреливать начали наш жилмассив. Мы с женой пережидали обстрелы в тамбуре, нам он казался самым безопасным местом. Ощущения от обстрела безумно неприятные. Тебе страшно, ты хочешь это закончить, но не можешь. Не можешь уйти, не можешь даже спрятаться.

После очередного обстрела я открыл дверь к себе в квартиру из тамбура и быстро прошмыгнул искать кота. В комнатах его не было видно, и я решил, что он под ванной. Зашёл в ванную комнату, лёг, чтобы посмотреть, жена приоткрыла дверь тамбура, чтобы помочь мне… И в этот момент начался обстрел частного сектора прямо перед моим домом.

В квартиру залетают осколки снарядов и куски бетона размером с кулак, пробивающие стены и окна. Я молча встаю, проскакиваю обратно в тамбур, подхватываю жену, которая падает в истерике, и закидываю её в квартиру к соседям. Мы выжили чудом, просто оказавшись в нужном месте в конкретный момент времени. Будь прилёт на 7–10 секунд раньше или позже, кто-то из нас гарантированно бы погиб.

После этого мы, как и большинство соседей, начали спускаться в подвал и обустраиваться. Как назло, погода для этого времени года у нас была нетипично холодная, а подвал нашего дома был отнюдь не бомбоубежищем, а обычным техническим помещением.

Спать у нас не получалось из-за холода. Во что бы ты ни укутался, за 10–15 минут тебя пробирает сырость и ты просто дрожишь.

Фото автора.

Обстрелы к этому моменту начали приобретать системность. Было ясно слышно, как неподалёку от дома работает пара миномётов, затем они затихают и летит ответка. И так раз за разом. Вылеты и прилёты могли чередоваться буквально поминутно. Интенсивность артиллерийских дуэлей вообще не снижалась.

Наши соседи-пенсионеры не спускались в подвал. Их безмятежность подкреплялась плохим слухом. Ночью, когда обстрелы чуть стихали, мы поднимались к ним погреться у газовой конфорки и заварить чай.

За пару дней все внезапно для себя начали осознавать, что заканчивается вода и остаётся всё меньше еды. Мы начали пытаться баррикадировать двери подъезда, чтобы в разгар боёв никакой воин не забежал к нам, со всеми возможными вытекающими. Но в целом всё это меня мало волновало.

Меня волновал только один вопрос: что с моими родителями?

Каждый раз поднимаясь к себе на 8-й этаж, я видел, как район, где они живут, горит. В него летело беспрестанно, даже когда на всём остальном фронте было затишье.

Числа третьего к нам в подвал дома забежал мужик спрятаться от обстрела. Вкратце рассказал нам свою историю. Он был у себя дома с женой и дочерью, дом побило во время очередного обстрела, и они вынуждены были уйти. По пути к знакомым начался очередной обстрел, во время которого он потерял из виду жену и дочь, и вот уже полдня не может их найти. Он выпил воды и побежал дальше искать их под обстрелами.

5 марта с утра ко мне в подвальную комнату забежал сосед и позвал сходить в ближайший магазин, потому что сейчас туда идут все. Я понял, о чём он, взял рюкзаки, деньги и пошёл.

Подойдя к магазину, мы увидели охранника, который просто впустил людей и разрешил брать всё, что они хотят, кроме оборудования магазина. Всё, что нам удалось взять, – это две сумки напитков и какие-то соленья. В той ситуации это было уже что-то.

Подбегая к дому, я увидел джип, который стоял прямо у подъезда, открыл дверь и включил радио. По радио говорили о том, что открылся «зелёный коридор» в направлении Запорожья на северо-западной окраине и из города можно выехать.

Я понял, что лучшего момента, чтобы добраться до родителей, уже не будет. Я оставил жену в подвале и побежал.

По пути я видел горящие панельки и магазины, торчащие из земли хвостовики «Градов» и машины, расстрелянные прямо на перекрёстках.

Несмотря на то что я бегать люблю, пробежка в зимней одежде с рюкзаком по горящему городу далась тяжело.

Подбегая, я буквально молился, чтоб увидеть дом целым: это означало бы, что там есть жизнь. Так и случилось, я увидел крышу – она была невредима. И в этот момент вокруг начали визжать мины. Они падали метрах в 70–100 впереди. Но мне было уже плевать, я не стал падать, просто подошёл к забору, начал по нему бить кулаками и кричать, чтоб меня впустили.

Родители неспешно поднялись из подвала. Они смотрели на меня огромными глазами и не шевелились. Видимо, не могли осознать, что я к ним прибежал. Пришлось кричать им матом, чтобы они немного поторопились.

Забежав во двор, я сказал, что жена жива, и сказал им собираться и греть машину. Быстро закинули вещи, посадили в машину бабушку и поехали к жене.

Как потом оказалось, на заброшенном заводе, рядом с которым жили родители, располагались артиллерийские позиции ВСУ. Соответственно, туда и летело нон-стопом.

Пока родители собирались, я нашёл во дворе топор и кинул его в багажник.

Доехав до моего дома, я принялся переносить в машину запас продуктов, который держал у соседей на нижнем этаже, а мать пошла за женой. Быстро закинули вещи и поехали в центр города. Во время этих сборов я совершил главную ошибку. Всего раз я поддался суете, и эта ошибка стала роковой.

Я оставил кота соседке, думая, что там ему будет легче, чем в машине: он уже был старенький. И пока показывал соседке, где в моей квартире запас воды, перепутал рюкзаки и оставил тот, в котором лежали мои сбережения и все памятные вещи, которые мне остались от дедушки.

Мы ехали где-то в 12:30 мимо «Азовстали»[4]4
  Завод в Мариуполе, территория которого была превращена в сплошной узел обороны. Во время штурма города русскими этот сектор сдался последним.


[Закрыть]. Прошли благополучно. Как потом выяснилось, в тот день ближе к вечеру некоторых уже не пропустили «защитники».

В центре были сотни машин, которые ездили туда-сюда, что казалось странным, ведь по логике все должны были двигать на выезд. Мы, собственно, и попытались прорваться, но километра за 3–4 до выезда из города поняли, что ничего не выйдет. Там шёл бой. И стрелковый, и артиллерийская дуэль.

Вернулись в центр, благо офис компании, в которой работали родители, находился в цокольном этаже пятиэтажки. Там мы и укрылись. Владелец компании успел открыть дверь, ведущую из подъезда в офис, чтобы местные тоже могли туда спускаться, но их было мало. Ближе всего к нам расположились достаточно приятные люди. Электрик и преподаватель университета, которые перебрались в Мариуполь в 2014 году из Донецка, чтобы избежать обстрелов.

Осмотрев пространство вокруг дома, я нашёл укромное место рядом с футбольным полем и загнал машину туда. Я также закрыл немного торчащие над уровнем земли окна плитами с тротуара, наплевав на крики бабулек, которые возмущались тем, что я вандалю тротуар.

В центре была совсем другая атмосфера. Если у себя на районе я несколько раз чуть не погиб, то тут люди ещё праздно ходили и искали, что где купить и где расплатиться картой. На следующий день всё изменилось.

В обед 6 числа в район нашей пятиэтажки залетел пакет «Града», к которому никто не был готов. Мы, наученные жизнью за последнюю неделю, всем составом были в подвале и не пострадали. На 4 этаже буквально пополам разорвало бабушку на кухне. Её внук, находившийся в коридоре, оказался немного контужен и шокирован увиденным и выбежал из подъезда. Там его буквально за шиворот поймали и кинули в подвал жильцы. Минут 15 он был без слуха и дрожал. Его заставили выпить коньяка, его по чуть-чуть отпускало. Затем пришла его мать, которая ходила на поиски воды…

Местные начали выбираться на улицу и с ужасом смотреть на свои сгоревшие и побитые машины. Потеря машин означала, что им теперь не выбраться. Наша машина стояла целой за домом.

6 или 7 числа под патронатом «защитников» людям позволили взять продукты из самого крупного супермаркета в центре.

Сами они только запрещали маргиналам выносить алкоголь и не позволяли кому-то одному нагребать сильно много.

В непродуктовых магазинах, само собой, было мародёрство. Иногда адекватные люди брали себе полотенца или вещи, чтобы укрыться или постелить в подвале. Но местами оно выглядело просто мерзко, как, например, на этой фотографии, где человек подогнал машину, чтобы вынести тряпки.

Каждый день с 6 числа мы собирали вещи и ездили в центр города, к теперь уже небезызвестному Драмтеатру. Туда приезжал Красный Крест, его сотрудники формировали колонны и пытались вывезти других и себя. Но военные банально не выпускали никого, уверяя, что там «всё заминировано», «русские вас расстреляют», или просто агрессивно посылая обратно.

В первый же день, пока колонны формировались, я увидел, что в Драмтеатре сотни людей. Они пытались готовить еду на печи под открытым небом, грели воду на костре и т. д. Благо там была вода в люке для пожарных, откуда её черпал весь центр города, включая нас.

Фото автора.

Люди были вынуждены пилить на дрова поваленные обстрелом деревья, разбирать древесину с ледового катка, мебель. В ближайших магазинах нашлись пилы, но ни одного топора. Зато топор был у меня.

Поэтому все эти дни, пока на театральной площади кто-то пытался сформировать колонны, а кто-то набрать воды или подогреть чай, я просто беспрестанно колол людям дрова.

Еды у нас было мало. Нас спасала продуманность коллеги родителей, который с семьёй тоже прятался в офисе. Он сам из Дебальцева и пережил тамошнее веселье ещё в 2015[5]5
  Зимой 2015 в Дебальцеве шли жестокие бои между донецкими, луганскими повстанцами и украинской армией.


[Закрыть]. Поэтому он перевёз семью в наш офис заранее и привёз мешок картошки. Её мы варили на костре и ели по одной в день. Первое время ещё была рыба и курица, которую мать в суматохе взяла с собой буквально случайно.

5. Зимой 2015 в Дебальцеве шли жестокие бои между донецкими, луганскими повстанцами и украинской армией.

7 марта у мамы был юбилей. Приехал её начальник, который сидел у себя в доме, и подарил буханку хлеба. С учётом обстоятельств момента подарок очень достойный.

Фото автора.

В остальном всё это время было очень тяжёлым эмоционально. Нас постоянно бомбят, на улицах трупы, холодно, нет воды, света, связи, заканчивается еда.

Погода как назло была ужасная. Вся древесина была мокрой. Костёр разжигали буквально из офисной бумаги. Кинул лист, он прогорел секунд за 10, кидаешь следующий. Если повезёт, ещё и дерево за это время загорится. В отсутствие еды люди рассуждали: как здорово, что наконец смогут похудеть к лету. Называли это «Кремлёвской диетой».

Фото автора.

Рядом с домом были детский сад и школа. В каком-то из этих зданий сидели «защитники» и по классике работали из миномётов. Несколько выстрелов. В укрытие. Ответка. Повтор.

Самый популярный вопрос в нашем офисе был: «Когда уже у ВСУ закончатся снаряды, сколько можно?» Вопрос о количестве снарядов и их точности у наступающих уже не поднимался.

Числа 10 пришла ещё одна коллега родителей. Она находилась неподалёку с ребёнком, в многоэтажке у знакомого. Пришли «защитники», дали 5 минут собраться и уйти, потому что «мы тут будем держать оборону».

С каждым днём ситуация становилась всё более угнетающей. Еда окончательно подходила к концу, люди начали заболевать. Но попытки уехать уже никто не решался предпринять. Люди были консолидированными и дружными. Отчасти за счёт того, что костяк составляли работники компании, которые друг друга знали, а жильцы дома просто успешно вписались в коллектив.

15 числа к одному парню в офисе приехали друзья и сказали: мол, всё, пакуйся, выезжаем, там можно проехать в направлении Мелекина (это на запад от города).

Нам это всё показалось неправдоподобным. Люди настолько преисполнились пессимизма, что перестали верить во что бы то ни было. Но не этот парень. Он собрал всю родню (девять человек), загрузил их в свою «Лачетти универсал» и уехал. Мы только посмотрели скептично вслед.

Никто даже не стал обсуждать это событие, его комнату никто не занял: думали, что он вернётся через час. Но он не вернулся.

Тогда другой мужик пошёл ловить связь. И ему прилетело СМС от ГСЧС[6]6
  Государственная служба чрезвычайных ситуаций. Аналог нашего МЧС.


[Закрыть] Украины: мол, действительно есть коридор в сторону Мелекина.

Собрали тех, кто на машинах и готов ехать. Решили, что надо попытаться.

16 марта встали в 6:00, собрали и погрузили пожитки.

В 7:45 между домами на центральном проспекте совершенно буднично проехал танк в сопровождении БТР[7]7
  Бронетранспортёр.


[Закрыть]. Только на них были литеры «Z». В этот момент все, осознав, что сейчас будет бой, начали орать и собираться быстрее. Пока все таскали вещи, я грузил бабулю. Я вывел машину из подвала под весёленький аккомпанемент мин, падающих метрах в 100–200, и на виду у бегающих вокруг ВСУшников с гранатомётами, которые дворами обходили танк и БТР.

Мы рванули. Внезапно из подъезда выскочила молодая пара, лет двадцати; слава Богу, у одного мужика в его миниатюрной машине было немного места. Они посмотрели на него жалобными глазами, он просто остановился, они резко протиснулись к нему в салон, и все вместе, колонной из пяти машин мы поехали.

Мариуполь уже привычно горел. Это никого не удивляло и не волновало. Все думали об одном: получится ли выехать?

К нам присоединялись другие машины по дороге, мы превратились в одну большую бесконечную колонну. Ехали через частный сектор на окраине. То, что он побит, уже не вызывало никаких эмоций. Ужас вселяло то, что местные просто рыли могилы на обочинах и хоронили там соседей или близких.

Блокпоста «защитников», на котором они всех разворачивали ранее, уже не было. Его стёрли с лица земли вместе с ними, что и позволило всем нам выбраться.

Через 3–4 км уже начались блокпосты дончан. Они лояльно относились к нам и обошлись почти без досмотров, видя, что в машине семья. А вот русские военные досматривали максимально тщательно.

Проехав километров 40, мы добрались до деревни, где живут родители отца, мои бабушка и дедушка. Деревня почти не пострадала. Здесь была небольшая группа «защитников», порядка 20 человек. Когда на деревню пошёл накат, они просто ушли в сторону следующей, где их и перебили. В нашей деревне была молочная ферма, и там резко упали цены на говядину: несколько снарядов угодило в коровник.

Там мы прожили около месяца у соседей: у них была дровяная печь, а у моих дедушки с бабушкой только газовая, от которой теперь не было толку.

Время от времени из города выбирались родственники местных жителей, такие же, как мы. Иногда привозили тела. За этот месяц в деревне я раза четыре видел похоронные процессии.

Вскоре я узнал, что за деревней есть курган, где иногда ловит связь.

Через несколько десятков попыток куда-то дозвониться я связался с товарищем из Киева, который рассказал, что мой дом сгорел. Мне было плевать на квартиру, вещи и всё остальное. Я потерял своего любимого кота.

У моей семьи полностью разрушено жильё, как моё, так и родительское, сгорели все вещи. Можно так говорить или нет, но по сравнению с теми людьми, у которых погибли близкие, нам вроде как повезло. Мы все живы.

…Но как жить с тем, что я взял сумку с едой, а члена семьи оставил?

Фото автора.

Изюмская жара

Позывной Сайгон, солдат ЛНР, мобилизованный

204-й стрелковый полк мобилизационного резерва Народной милиции ЛНР[8]8
  Ополчение Донбасса, переформировавшись на регулярных началах, получило название Народной милиции ДНР и ЛНР.


[Закрыть] формировался на базе 4-й бригады в городе Алчевск. Туда со всей республики свозили людей, пришедших по повестке, добровольцами или пойманных на улице. Ещё на сборном пункте в Луганске у всех, кто входил туда, забирали паспорта, а потом по списку отправляли в автобус, который, как потом оказывалось, отправлялся в Алчевск. Там же на сборном пункте случилась история, когда суровые вояки из комендатуры зачитывали список по паспортам и тут прозвучала фамилия Зеленский. Стоявшие до этого в сильнейшем напряжении мужики залились смехом, а владелец фамилии с улыбкой на лице начал кричать: «Да я не он, мы даже не родственники». Собственно, на этом всё весёлое заканчивалось. После того как народ завозили на территорию военкомата, всем возвращали паспорта и оставляли ждать. Дождавшись наконец-то своей очереди спустя восемь часов стояния на холоде, новоиспечённые бойцы попадали в здание военкомата. Там некий «Генерал Чапай», так его представили, довёл, что никто в бой нас посылать не собирается, понимая, что мы всего-то гражданские, большинство из которых никогда в армии не служило и оружия в руках не держало. А будем мы заниматься работами, которые облегчат деятельность профессиональных военных, и сейчас нам сообразно нашему образованию и профессии подберут должность в действующей армии. Это в целом всех устраивало, сильно охочих идти в бой на вражеские укрепрайоны среди нас не было. Жаль, тогда мы не знали, что наши товарищи по несчастью из других подразделений мобиков, сформированных ранее, в эту самую минуту погибают при штурме Трёхизбенки и форсировании Донца. В Трёхизбенке в это же время творилось нечто неописуемое. Многотысячная колонна мобиков шла в полной темноте через посёлок куда-то на север. Кто-то попадал под гусеницы танков, мчавшихся рядом с колонной, при этом украинцы пытались отстреливаться и наносить удары по наступающим, и все, кто пережил этот поход в первый день СВО, рассказывали о нём как о худшем дне своей жизни.

А нас тем временем распределяли по подразделениям, назначали на должности и выдавали всё «необходимое». Набор был исторической смесью вещей из 41, 85 и 94 годов. Мне «согласно образованию и профессии» досталась должность второго номера на РПГ и почётное наименование «противотанкист». Нас развезли по местам формирования батальонов, первую ночь приходилось спать кто как. Удобно расположившись на полу в коридоре, я слышал, как мужики недалеко от меня обсуждали, как отсюда надо валить.

В Алчевске нас распределили по подразделениям, выдали оружие калаши, РПГ[9]9
  Ручной противотанковый гранатомёт.


[Закрыть], СПГ[10]10
  СПГ-9, он же на сленге «Сапог», – станковый гранатомёт, ракетная установка.


[Закрыть], ДШК[11]11
  Крупнокалиберный пулемёт, старый и тяжёлый.


[Закрыть] и ПМы[12]12
  ПМ – пистолет Макарова, стандартное оружие офицера и полицейского.


[Закрыть] офицерам. Некоторых из нас вывезли разок на полигон, где мы постреляли из калашей и шайтан-труб, один день мы потратили на разгрузку выданного нам БК[13]13
  Боекомплект.


[Закрыть], а те, кому не повезло, ездили в Луганск и целую ночь разгружали там составы из России. В одну из ночей командиры, приняв слишком много горячительных напитков, решили сыграть с нами в игру «Батальон, подъём! В ружьё!».

Пулемёт российского солдата под Изюмом. Фото Дмитрия Плотникова.

Заключалась она в том, что командиры рот и отдельных взводов по очереди будили своих подопечных, строили и рассказывали, что где-то рядом случился танковый прорыв ВСУ и нас сейчас отправят его закрывать. Конечно, многие становились мертвецки бледными от таких новостей, ноги подкашивались, а руки просто опускались. После этого нас отправляли по комнатам готовиться.

В это же время я узнал, что мой дядя, контрактник Народной милиции ЛНР, попал в госпиталь с тяжёлым ранением, может потерять руку. В тот момент подробностей я ещё не знал, а потом выяснил от него, что 12-й батальон территориальной обороны ЛНР «Рим» из Свердловска (сформированный на базе лихой Первой казачьей свердловской сотни, воевавшей ещё с 2014 года) был отправлен на штурм счастьинского моста (мост через Северский Донец из Луганска в Счастье). Им сказали, что там уже никого нет, да никто и не сомневался ведь весь Луганск слышал эту двенадцатичасовую артподготовку, начавшуюся сразу же после объявления Путиным СВО. Долбили так, что там ничего живого не должно было остаться, но как оказалось, долбили не туда. «Уралы» 12-го БТО[14]14
  Батальон территориальной обороны.


[Закрыть], проехав мост, попали под обстрел, моего дядьку выкинуло из машины, и он прополз весь мост в обратном направлении, волоча за собой почти оторванную руку. Повезло: руку пришили обратно, хоть и остался инвалидом. Другим пришлось хуже. Некоторые прыгали с моста в ледяную воду, их тела находили уже в апреле и мае. Так всего один день повоевали наши контрактники из 12-го БТО, сейчас на этом месте открыли мемориал с именами всех погибших.

У нас же в батальоне в тот момент настроение личного состава было более-менее нормальное, только пессимисты говорили, что СВО продлится не меньше, чем до 9 мая, остальные же были уверены, что управимся за месяц. Ошиблись все. У нас уже поползли слухи, что нас отправят или на север ЛНР, или в Харьковскую область. В Харьковскую область не хотелось никому, это не наша республика, не своя земля, многие среди нас были из северных районов, которые восемь лет находились под контролем ВСУ, и как-то приятнее было идти освобождать свою землю, а не переться туда, куда нас, собственно, и не звали. А ещё отправка в Харьковскую область означала бы, что нас смогут отправить и дальше и наша война не закончится на границах ЛНР, а этого уж точно мало кто хотел.

202-й полк погрузили в поезд и отправили куда-то на север, а это означало, что мы следующие. Сразу за ними мы сели в обычный гражданский поезд РЖД, в котором даже проводницы были гражданские, прихватили с собой всё своё оружие и БК и отправились через границу РФ куда-то в северном направлении.

Было очень интересно пересекать границу в поезде с оружием в руках. Сейчас, когда я прохожу границу между Ростовской областью и ЛНР и меня досматривают, я про себя посмеиваюсь, вспоминая, как в тот раз всем было безразлично, что я везу с собой. Мы выгрузились из поезда в Белгородской области, целый полк стоял вдоль обочины дороги и ждал своей очереди в «Уралы» и автобусы, которые должны были везти нас дальше. Мимо проезжали гражданские машины, которые нам сигналили и кричали: «Молодцы! Вперёд, ребята», а мы стояли и думали: «Да иди-ка ты на хер», но улыбались и махали в ответ. Нас грузили в «Уралы», набивая как селёдок, и везли в воинскую часть в Белгородской области, откуда можно было отправиться и в Харьковскую область, и в ЛНР.

Тут начался один из самых тоскливых периодов нашего участия в СВО. Мы провели там примерно две недели. Российские военные просто забили на нас, и наши непосредственные командиры пытались кто как мог проводить с нами учения, но потом и они плюнули. Спали в казармах опять же, на полу или на кроватях без матраца, кто-то спал в коридорах. Тут же мы встретились с ребятами из 202-го и 206-го полка, сюда же свозили мобиков из ДНР; говорят, собралась целая дивизия. Меня ещё всё удивляло, почему украинцы не долбанут по нам «Точкой»[15]15
  «Точка-У» – ракетный комплекс.


[Закрыть] и почему они не сделали этого ещё в Алчевске, где можно было разом избавиться от батальона и подорвать моральный дух у всех остальных. Но они по своей старой традиции решили использовать свои «Точки» против мирняка в Донецке. Хуже всего в Белгородской области дела обстояли с питанием. Нужно было простоять пять часов в очереди на морозе, чтобы получить сто грамм гречки, возможно кусок хлеба и холодный чай. На ужин выдавали кусочек зельца, маленький пакет сока и кусок хлеба, иногда вместо зельца кусочек масла или плавленого сыра в пластиковой упаковке. Конечно, это вызывало конфликты среди толпы голодных мужиков с оружием, доходило даже до драк, командиры с этим особо ничего делать не желали, они питались отдельно от нас.

Пока мы дрались за гречку, 202-й полк уже был переброшен под Балаклею. У нас в полку хоть и были старенькие калаши и мосинки у снайперов (одна была аж 1915 года), но в 202-м полку не на всех хватило оружия, и они получали его уже на линии боевого соприкосновения. Вот вам и одна винтовка на троих.

С нами в составе 1-го батальона 204-го полка находился председатель Народного совета ЛНР Денис Мирошниченко, его помощники и большая часть активистов общественного движения «Мир Луганщине», среди которых дети и внуки чиновников, депутатов и министров. Это внушало некоторые надежды. Ну, не пошлют же их в пекло и нас вместе с ними.

В Белгородской области нас всех начала косить какая-то болезнь. Ковид в то время резко отменили и забыли, но он, судя по всему, про нас не забыл и отменяться не хотел. Мне ещё повезло температура была небольшая, а кроме неё беспокоил в основном только насморк. А вот моего командира отделения, пятидесятичетырёхлетнего работника театральной сферы, мы вывозили воевать в Харьковской области практически на носилках, потому что взводный сказал: «Там больных нет».

Взводный наш был вообще интересным человеком, по его высказываниям я понял, что он был адептом новой хронологии академика Фоменка[16]16
  Антинаучная «историческая» теория.


[Закрыть] и считал себя язычником, а точнее православным, потому что, по его словам, слово «православие» было украдено христианами у язычников.

Он постоянно ссылался на устав, когда заставлял нас что-то делать, например стричься. Было особенно забавно наблюдать, как мужики, которые в отличие от него служили в армии и устав знали, спорили с ним. Один бывший пограничник наотрез отказался стричь волосы под ноль, а когда взводный начал ему приказывать, ссылаясь на устав, тот безошибочно процитировал тот раздел, где указывалось: причёска бойца должна быть опрятной и аккуратной. Про стрижку под ноль там ничего не говорилось. Ещё наш взводный хотел, чтобы мы научились маршировать, как местные срочники, которые шли нога в ногу и пели «Небо славян». В общем, так мы проводили время в Белгородской области. Вместо боевой подготовки нас гоняли по строевой, и от этого настроение личного состава становилось только хуже. Ходить строем и по два раза на день сверять всем батальоном номера калашей, стоя по шести часов на плацу, никому не нравилось, особенно учитывая, что всё это было на голодный желудок и в лютый мороз. Не хотелось думать, что, когда тебя отправят на ЛБС и там ты, возможно, погибнешь, окажется, что последнее, виденное тобой в жизни, это треклятая часть под Белгородом и сто грамм гречки.

Почти перед самой отправкой за ленточку[17]17
  В данном случае – граница.


[Закрыть] я попал в наряд в столовой. Это был единственный день, когда удалось нормально поесть и притащить еды всему взводу. Там я случайно услышал реплику женщины-офицера, выполнявшей функции начальника продчасти. Она утверждала, что у российских военных большие проблемы с офицерским составом, многие уже на тот момент просто погибли, а бывшего до неё начальника столовой отправили на ЛБС командиром штурмовой разведроты, потому что он единственный подходил по званию. Это, конечно, не внушало уверенности. Учитывая слухи, что пятый бат нашего полка был полностью уничтожен при высадке, и то, что никто толком не знал, когда и куда мы едем, настроение личного состава опустилось до нуля.

Вечером перед отправкой все желающие сходили в часовню на территории части. Там батюшка провёл молебен, окропил нас водой и спросил, где наши броники. Мы ответили, что таковых у нас нет. Он перекрестился и сказал: «Ну, простите, парни, я могу дать вам только ту броню, которая есть у меня» и выдал нам по иконке Святого Пантелеймона, а тем, у кого не было, и по крестику. Не могу сказать, спасло ли это нас, но это было намного больше, чем выдало нам командование.

Рано утром ближе к середине марта я в последний раз на ближайшие месяцы отзвонился маме, и мы погрузились в «Уралы». Куда мы ехали, толком никто не знал, но ходили слухи, что это всё-таки Изюм.

В интернете мы уже прочитали, что Изюм нашими взят, так что всё в порядке, кто-то же должен помочь профессиональным военным навести там порядок, выставить блокпосты и следить за местными.

Мы конечно же ошибались почти во всём, тут на нас впервые сработало правило: когда старшие по званию говорят вам, что «там никого нет», это значит, там полная жопа.

Последняя надежда на то, что мы отправимся в ЛНР, угасла после поворота с указателем на Изюм и на Сватово. В этот раз мы ехали в «Уралах», сидя на ящиках с БК. Сидеть, конечно, было хорошо, но от осознания, что ты едешь в ничем не защищённой пороховой бочке, становилось не по себе.

Разгрузив БК и услышав от российского солдата стандартную фразу «Добро пожаловать в Ад», мы оказались предоставлены сами себе, временно расположившись на территории разбитой уже автобазы.

Пожевав печенье и посмотрев на сгоревшую машину украинских теробороновцев, от которых остались только обугленные пальцы, мы стали рассматривать окружающий пейзаж. Не так далеко от нас на горе мы увидели украинский флаг. На вопрос офицеру, что это значит нам же говорили, Изюм уже взят, тот отмахнулся: мол, это наши забыли снять.

Про нас наконец-то вспомнили, и тут случилось то, что больше всего любят наши, да и украинские командиры на этой войне, построение в зоне досягаемости артиллерии противника. Мой взвод ещё под Белгородом распределили по ротам. Я попал в самую большую группу: у нас был расчёт СПГ и два расчёта РПГ, и мы встали в строй рядом с бойцами роты, которой нас отдали.

До нас довели, что нас отправляют дальше, остальные останутся здесь и будут ждать приказов. Стоя в строю, я услышал разговор двух мужиков, основная суть которого заключалась в том, какие наши командиры идиоты и что сейчас, когда скажут разойтись, надо подойти ближе к ямке у забора, чтобы в случае чего успеть залечь в ней.