Читать книгу "Книга Z. Том 1"

* * *

UPD: На май 2024 года Сайгон работает в крупном СМИ корреспондентом, успел жениться и ждёт скорого рождения сына.

На информационных фронтах

Екатерина Агранович, медиаменеджер, автор телеграм-канала «Катруся»

Работа в медиа никогда не была моим осознанным решением. Я никогда не думала: «О, вырасту и стану журналистом». Просто в 2014 году в мой дом пришла война, и я решила завести Twitter, куда писала о своей жизни в Донбассе. Правда, и это не было основной причиной, чтобы завести себе аккаунт, – просто хотелось читать мемы в первоисточнике, а во «ВКонтакте» тогда постоянно выкладывали скрины из Твиттера. Мой блог быстро набрал популярность, а там уж и пошли предложения о работе. Так что я невольный боец информационного фронта. У меня с моей профессией сложные отношения, но сейчас я довольна тем, чем занимаюсь.

До начала СВО проекты у меня были в основном мирные: про Москву, про экологию. Я не пыталась запускать какие-то идеологические штуки, просто старалась хорошо делать свою работу. А с началом спецоперации, когда все начали писать, что мы проигрываем информационную войну, я осознала, какое мощное оружие находится у меня в руках. И начала работать на этом поле целенаправленно.

С информационной войной всё действительно было сложно. В первые дни нужно было наперегонки придумывать лозунги, символы, и тут мы отставали. Сейчас идёт работа уже с более сложными форматами, направленными на внутреннюю аудиторию, и у нас всё не так плохо. В целом, все, кто хотел определиться со своими позициями, уже определились. В интернете воевать уже не за кого. Основная задача – не допустить смуты в собственных рядах, правильно трактовать происходящие события, ну, и сохранять интерес к теме, конечно же.

Вообще, вначале мне казалось, что не надо копировать украинские стратегии: раздувать хайп, плодить глупые фейки, короче – ввязываться в инфошапито. Со временем я поменяла своё мнение, теперь мне кажется, что это не так уж плохо. Конечно, логика в их стратегии была. Сейчас практически у каждого есть смартфон с выходом в интернет, распространение информации идёт гораздо быстрее. Кроме того, целевых аудиторий как таковых стало гораздо больше. Люди, получающие информацию в интернете, теперь не какая-то специфическая группа, и нужно быть очень креативным, чтобы правильно подать им информацию да ещё и так, чтобы они начали её распространять. А у нас с этим креативом традиционно плохо, и он идёт традиционно снизу. В этом ничего плохого нет, но задача креативщика усложняется. Ему теперь, условно, нужно упаковать информацию так, чтобы она зашла не только аудитории, но и администраторам крупных каналов, например. Нет чёткой организации работы, которая была у украинцев.

Причём сложности идут в обе стороны. Здесь яркий пример – это история про бабушку с красным флагом. Её же никто не придумывал (хотя иногда от разных людей из медиакругов я слышала, что это они авторы всей истории), просто украинская же сторона выложила видео. Видео разлетелось, его подхватили, в том числе и официальные лица. Бабушке наставили памятников, поклонились, а вывезти её с территории Украины как-то никто не додумался. Нет связи между разными уровнями медиасферы. В итоге украинцы обернули эту историю себе в плюс.

А обратный пример – это литера Z, ставшая символом спецоперации. Изначально это было просто условное обозначение на технике, но «зетку» подхватил интернет. Она легко рисуется, в ней есть загадочность, таинственность. Люди сами создали запрос, сами придумали себе символ. Так, в общем-то, получается почти всегда.

Мы как-то сидели в офисе и увидели картинку с надписью ZOV, одну из первых. И мой коллега Вася как раз придумал эту фразу, «Слышу ZOV ебать Азов». Мы поприкалывались, посмеялись, придумали несколько частушек и как-то про неё забыли. И уже месяца два спустя я сидела и понимала, что нужно срочно что-то придумать, потому что боевые действия идут и идут, а с лозунгами и символами у нас всё ещё туговато. И тут я как раз вспомнила про «слышу ZOV». Теперь нужно было его распространить. Я позвонила друзьям, которые тогда постоянно ездили в Мариуполь, и попросила нарисовать граффити с этим лозунгом. Зашло, но распространилось не очень. Тогда я заперла Васю в чулане офиса, и он начал создавать имитацию радиоперехвата наших военных, которые орут «Слышу ZOV ебать Азов» в рацию. Дело пошло веселее. Осталось нанести последний удар. Мы взломали бегущую строку на украинском канале «1+1» и пустили туда текст «Увага! Увага! Слышу ZOV ебать Азов». Видосы разошлись, и мем начал жить своей жизнью: лозунг начали писать на бомбах и снарядах, делать с ним шевроны, кто-то даже треки записал. Всё, лозунг прижился и стал мемом.

Вообще, это же давний тренд. Мемы давно стали оружием информационной войны, вспомните историю MDK, паблика с мемами «ВКонтакте», который стал огромным новостным медиа со своей сеткой. Мемы продают, и продают одинаково успешно что товары, что идеи. Так же вышло и со спецоперацией, просто она охватила новые слои населения, для которых мемная коммуникация была непривычной, но постепенно они к ней привыкли. Такая вот парадоксальная ситуация: идёт война, умирают люди, калечатся судьбы, а тебе надо придумать мем, просто потому что это позволит лучше распространить пост. Мемы – это же не только про смех, это про виральность, про клиповость. И этим активно занимались обе стороны. У нас была бабушка с флагом, «слышу ZOV», у украинцев – «русский военный корабль».

Проблема у нас не с отсутствием креатива, а с его донесением до целевой аудитории. В первое время на освобождённых территориях работа военно-гражданских администраций практически не выстраивалась. В апреле эта ситуация изменилась, и с населением начали пытаться работать. Появились газеты и радиостанции, экраны с новостями и телеграм-каналы (там, где есть интернет). В общем-то, было сделано то, что нужно. Вон, первые тик-токи из Мариуполя от местных начали появляться уже вскоре после освобождения города. Тут ведь нет ничего сложного, просто нужна единая модель информирования и налаживания коммуникации с людьми. Такая модель информационной аннексии. И этот план должен быть универсален, чтобы применить его можно было в любом месте.

Причём у нас даже есть опыт такой работы: в Крыму во время референдума, когда там тоже глушили связь. А дальше нужна слаженная работа спецслужб и пропагандистов, чтобы не допустить ресентимента у населения и его сочувствия Украине. Тем более тут украинцы сами нам помогают, постоянно обстреливая те города, которые они ещё недавно контролировали, и убивая там людей. Но самое главное – сразу же отвечать людям на вопрос, что же такое Россия. Без абстрактных идей, а на самом банальном бытовом уровне рассказать, какой будет новая действительность и какие плюсы она принесёт в жизнь. В настоящем у этих людей нет ничего кроме сложностей просто потому, что идут боевые действия, которые несут с собой неустроенность и риск. Им нужно дать образ будущего.

Для меня в своё время Россия (хоть для кого-то это и прозвучит крамольно) – это место, где существует свобода, где возможен плюрализм мнений. Это очень комфортное государство, с высокой степенью цифровизации. Вот такие вещи и нужно транслировать. Показывать, что реально плохо там и что хорошо у нас. И доносить это до как можно большего количества людей.

Украинский подход к информационной работе совсем другой. С первых же дней они сделали огромный упор именно на фейки. Потому что у них западная система пропаганды. Им важно дискредитировать врага, а не сделать привлекательным своё. И такой подход отчасти оправдан. Ну представьте, ваш враг – огромная соседняя страна. Тут каким бы ты ни был крутым, она будет круче. Как бы ни плескался в душе патриотизм, ты понимаешь, что один на один речь не об успешном исходе противостояния, а исключительно о его длительности, исход всё равно предрешён. И единственный шанс – это получить ещё более сильного союзника, в идеале – весь мир. Для этого нужно привести мир в ужас, чтобы все ополчились против твоего врага. И для этого ты готов говорить любую неправду. Нам из-за этого пришлось действовать реактивно и только отвечать на фейки, разоблачать их. Для перехода к проактивным действиям пришлось дождаться крупной победы в Мариуполе и капитуляции «Азова».

Вообще наш подход к информационке напоминает анекдот, где два русских солдата сидят на Монмартре, пьют кофе и один из них говорит: «Эх, а информационную войну мы всё-таки проиграли». Типа главное, чтобы фронт пёр, а что там напишут в интернетах – не суть важно. С одной стороны, нельзя уповать на одни информационные фронты. А то получится, как в Карабахе в 2020[37]37
  Военная операция вооружённых сил Азербайджана против армянских повстанцев кончилась быстрой победой Азербайджана.


[Закрыть], когда общество было уверено, что армия успешно сражается, и капитуляция, к которой всё шло, стала для него огромным шоком. Украина как раз выстроила подобное шапито, и хорошо, что мы не начали играть в подобные игры. За всеми виртуальными перемогами скрывается объективная правда. Пока что украинские медиа успешно выстраивают отдельно существующий мир гиперреальности, но возвращение в реальность будет очень болезненным.

Отрезвление неизбежно произойдёт. И вся невыраженная злоба останется огромной раной в сердцах и душах украинцев. Конечно, они захотят воспрять, но ресентимент затронет все сферы жизни. И нам предстоит понять, что с этим можно будет сделать.

Франт на войне

Дмитрий Плотников, журналист, участник ТЫЛ-22

Все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Любой человек, лично знающий автора, подтвердит, что с начала боевых действий он покидал лобби-бар отеля в Таганроге, только чтобы купить сигарет.

В первый раз я поехал в Донецк в середине февраля, когда никаких масштабных боевых действий ещё не было. Разумеется, передо мной встал вопрос: в чём, собственно, ехать? Хотелось, чтобы было удобно, не хотелось привлекать нездоровое внимание, а ещё выглядеть как даун. Я осмотрел свой гардероб, практически полностью состоящий из мужской классики, и понял, что если первый пункт я с горем пополам закрываю (по плану работать мне предстояло в городе), то насчёт двух других есть вопросы. В конце концов, я рассудил, что если сейчас побегу за новенькими тактикульными шмотками, в которых ни черта не понимаю и носить которые не умею, то буду точно выглядеть как даун и привлекать нездоровое внимание. Выбор свой я остановил на максимально непарадно-некостюмных чиносах и пиджаке в стиле smart casual с надетой под него водолазкой. По крайней мере, не буду выглядеть как чиновный эмиссар из Москвы.

Расчёт оправдался: внешний вид мой не вызывал вопросов ни на границе, ни в самом Донецке. По мере того как ситуация накалялась перед 24 февраля, он даже пару раз выручал меня. 18 февраля в центре Донецка взорвали машину начальника управления Народной милиции ДНР Дениса Синенкова. Я писал репортаж в кафе неподалёку и решил сходить на место взрыва: может, удастся сделать пару кадров и выцепить какой-нибудь эксклюзив. Пока я торопливо шёл через парковку (напоминаю, что на мне пальто, из-под которого торчат пусть и не парадно-костюмные, но всё же чёрные брюки, а в руках я несу портфель с ноутбуком), рядом с визгом остановился микроавтобус со спецназом МГБ[38]38
  Министерство государственной безопасности.


[Закрыть]. Вооружённые парни в бронежилетах побежали в сторону взорванного УАЗика. По наитию побежал вместе с ними и я, каким-то образом оказавшись между спецназовцами в момент прибытия на точку.

Спецназ начал окружать место взрыва, а меня выцепил глазами распоряжавшийся на месте милицейский чин. Я решил, что сейчас он сначала проверит документы, а потом настойчиво попросит покинуть место происшествия, однако вместо этого чин начал докладывать. Я узнал о проведённых мероприятиях (прибежавший вместе со мной спецназ оцепил парковку с целью недопущения на него зевак) и первых версиях случившегося (версии отсутствовали). Особого эксклюзива из этой ситуации сделать не получилось, хотя фото я отснять смог. Кто я такой, к какому ведомству я принадлежу, есть ли у меня удостоверение – эти вопросы не волновали никого. Ну, ходит задумчивый мужик в пальто с портфелем на месте взрыва, значит – не просто так, явно ведь не по своей воле, задание!

Несколько дней спустя мы с коллегами приехали снимать последствия обстрела на Шахтёрской площади. Пока они готовили штативы и настраивали камеры, я побрёл к воронке от мины. Неподалёку от неё, прямо под стеной недостроенного бизнес-центра лежали двое погибших, у одного из которых непрерывно звонил в кармане мобильный телефон. Пока я смотрел на это в некотором ступоре, ко мне подбежал сотрудник МЧС и доложил, что обстрел вели из миномёта калибра 120 миллиметров, есть двое «двухсотых», чьи личности сейчас устанавливаются. «Благодарю за службу», – пробормотал я и направился к машине.

Правда, через несколько дней стиль пришлось всё-таки сменить. Сначала в Горловке группа местных, контуженных при недавнем обстреле их двора и уже успевших отпраздновать факт того, что прилёты удалось пережить, из-за моего пальто и синего журналистского бронежилета моего коллеги приняла нас за группу наблюдателей ОБСЕ[39]39
  Международная «Организация по безопасностии сотрудничеству в Европе».


[Закрыть]. От суда Линча мы были спасены водителем. Мужички долго извинялись, что приняли представителей «самой честной в мире российской прессы» за ОБСЕшников, доверия к которым у них не было никакого. Вторая история оказалась ещё веселее.

Я впервые направился в прифронтовую зону. Как это часто бывает, поездка получилась спонтанной, и купить более подходящую к ситуации одежду я не успел. Первые косые взгляды я начал ловить ещё у здания пресс-службы Народной милиции, от которого отправлялась колонна с прессой. Все журналисты выглядели как минимум по-походному, а в некоторых случаях максимально тактикульно, пару человек я даже перепутал с военными. К нам подошёл сопровождающий и спросил, где мой бронежилет. Я пошире распахнул пальто и показал броник. Военный тяжело вздохнул, а я переодел бронежилет сверху на пальто, чтобы в дальнейшем избежать подобных вопросов. Мы направились в село Бугас.

На местных наша толпа произвела фурор. Но если к людям в форме они уже привыкли, то я в картину происходящего явно не вписывался. Люди с интересом выходили из своих домов и перешёптывались: бронежилет поверх пальто, каска, брюки, портфель. Все принимали меня за представителя официальных властей ДНР. Я с лёгкостью набрал материал для репортажа, потому что буквально каждый из местных стремился поделиться со мной своими бедами, пожаловаться на что-то и с радостью позволял проводить видеофиксацию разрушений. «Вы уж там доведите куда-то», – доверительно шептали они, прощаясь.

А солдаты… Солдаты смотрели на меня как на мудака.

Вернувшись в Донецк, мы засели праздновать первый совместный выезд. В застольной беседе коллеги из-за внешнего вида выдали мне позывной Прокурор. Я даже всерьёз раздумывал, не стоит ли выдерживать стиль и продолжать выезжать в сторону передовой, будучи облачённым в классику, а не в военную форму. Однако реальность внесла свои коррективы. На следующий день я обнаружил, что зимние ботинки не выдержали грязей Бугаса. Пришлось покупать берцы, а они плохо сочетались с чиносами. Так чиносы сменили тактические штаны, которые уже никак нельзя было надеть с пальто и пиджаком. Место пальто заняла куртка цвета оливы с флисовой подкладкой, пиджак отправился в шкаф, и носить я стал оливковый же китель, окончательно растворившись (по крайней мере внешне) в толпе донбасских военных корреспондентов. Но иногда я вспоминаю первый выезд. Чёрт возьми, это было стильно!

Коллега

Первый раз я встретил его в «Хэппи Лайфе». Ну а где ещё было встретить журналиста в Донецке весной 2022 года? В коллеге всё выдавало новичка – от сияющей магазинной чистотой свеженькой военной формы до периодических попыток пойти покурить на улицу (не привык ещё к донецким табачным свободам). После пары минут разговора я окончательно убедился, что коллега прибыл к нам недавно. Во-первых, он всё время пытался представить себя более опытным, чем являлся на деле. А во-вторых, он пытался довольно интересным образом найти себе компанию для выезда. Он искал едущих в место, где стреляют побольше (собственно, для успешного решения этой задачи он и корчил ветерана горячих точек). Не то чтобы коллеге обязательно надо было поснимать взрывы и стрелкотню, просто хотелось отработать донецкий фронт, попав, так сказать, с корабля на бал. Тогда он ещё не знал, что опытных людей отличает нежелание попадать в лишние приключения.

Спустя пару часов разговоров за суровые будни войны, пересказов чужих баек и ссылок на общих знакомых («Конечно, я его знаю, подписан на него в Телеграме») коллега всё-таки нарулил себе приключение. Ехать нужно было в Мариуполь. Бои в городе тогда уже закончились, но разминирование шло активно, и на свежих видео, появлявшихся у военкоров, в городе ощутимо бахало. Коллега радовался: сражение отгремело только-только и Мариуполь был на слуху. Из поездки туда можно было привезти не только хороший материал, но и понты: был я, мол, в этом вашем самом жутком сражении XXI века, прочувствовал его на своей шкуре.

Перед закрытием кафе коллега и его компаньоны провели контрольную «сверку часов», в очередной раз договорились, во сколько и где завтра утром будет встреча, пожали ему руки и разошлись. Нам было в одну сторону, мы шли по вечернему Донецку, уже тёплому, словно летнему, и молча курили. Видно было, что коллега ощутимо нервничает, и я мог его понять: первый выезд в зону боевых действий неслабо перекручивает всё внутри.

– Слушай, а там страшно? – неожиданно спросил коллега.

– Где? – не сразу понял я, погружённый в свои мысли.

– Ну, в Мариуполе.

– Не знаю. Кому ведь как. Мне и здесь всё ещё страшно, хотя вроде и попривык, – признался ему я. Неподалёку от нас слышались выходы РСЗО.

На очередном перекрёстке мы разошлись. Мне нужно было выспаться, в конце концов, я с утра ехал в тот же самый Мариуполь.

Как это часто бывает в зоне боевых действий, всё перепуталось и пошло не по плану. Ввиду каких-то сложных договорённостей, ротаций машин и водителей, в Мариуполь мы с коллегой отправились вместе, одним экипажем. Коллега оказался действительно классно снаряжён. Бронежилет со всяческим обвесом делал его похожим на сапёра, на грудь было прикреплено две аптечки, ноги и руки были усилены наколенниками и налокотниками, а глаза защищены баллистическими очками. Несмотря на первую командировку, собрался он на совесть.

В машине коллега неестественно много балагурил. Шутки были, как и положено, максимально пошлыми и тупыми. Впрочем, это ладно, стерпеть не сложно. Потом он утих и, пока был интернет, сосредоточенно записывал голосовые сообщения родственникам и друзьям: сколько он будет вне зоны доступа, каков должен быть алгоритм действий, если в течение долгого времени не выйдет на связь. Тут я тоже мог его понять, хотя, на мой вкус, с трагизмом он всё же перегибал. Потом коллега начал моросить. Он всё время подгонял снаряжение. Несколько раз снял и надел каску. Потом ещё несколько раз снял и надел баллистические очки. Из машины он в итоге вышел уже без них. Аптечки тоже остались в транспорте – оказалось, что с ними неудобно снимать на уровне груди.

Вскоре стало понятно, что материал он хочет сделать крайне специфический. По дороге коллега нервничал, а в Мариуполе ожил и прямо фонтанировал энергией. Направлена она была явно на то, чтобы убиться. Заслышав где-то взрыв, коллега сразу же спрашивал, не обстрел ли это, и, не дожидаясь ответа, сразу же бежал в ту сторону, где гремело. Ему очень хотелось снять видео, где он рассказывает что-то про обстановку в городе, а на фоне звучит разрыв. С разрывами не везло, поэтому он, по всей видимости, решил организовать его сам. С мужеством, достойным лучшего применения, коллега лазал в сгоревшую военную технику («Интересно»), осматривал неразминированные подвалы, где во время штурма находились располаги ВСУ, теперь брошенные («Хочу найти украинский шеврон»), криками привлекал внимание военных («Записать бы комментарий»). Старший группы смотрел на коллегу с ужасом, явно прикидывая, сколько отчётов ему придётся заполнять в случае смерти журналиста, которого он сопровождал. И насколько вырастет объём работы, если коллега умудрится не просто погибнуть, но и забрать с собой кого-нибудь из нас.

Мариуполь весной 2022. Фото Дмитрия Плотникова.

Наконец время работы в городе закончилось, мы погрузились на машины и отправились в Донецк. Разместившись, коллега вспомнил про баллистические очки и каску. Он сразу же надел их и начал записывать видеообращения своим друзьям (видимо, тем же, которым давал инструкции относительно своей гипотетической пропажи). На моё замечание о том, что интернета не будет ещё часа полтора, коллега беззаботно ответил, что сразу отправлять видеообращения он и не собирается, скинет ближе к ночи, чтобы ребята поволновались и «прочувствовали у себя там в тылу, бля, чем я тут вообще занимаюсь». После этого коллега поправил каску и начал записывать очередное видео: «Это пиздец, братан. Я видел преисподнюю, на хуй, такое словами не описать», – привычно надиктовывал он шаблонный текст.

В Донецке мы отправились поесть и выпить в тот же самый «Хэппи Лайф». Коллега проставился в честь боевого крещения, в целом освоился, получил от организма порцию коктейля из тестостерона, кортизола и адреналина, а потому стал куда увереннее. Он уже гораздо свободнее вписывался в компании, сыпал впечатлениями от своего визита в город («Ну понятно, пиздец, жмуров до хуища, да, крепко стоял укроп, пока не выкосили»), договаривался о новых выездах на самые опасные направления и записи интервью.

Домой снова шли вместе. Когда мы переходили через площадь Ильича, над головой что-то просвистело и с ярким разрывом ударило на другой стороне Кальмиуса, километрах так в полутора от нас. За те несколько секунд, что я смотрел на разрыв, коллега сориентировался и занял крайне удачное укрытие за постаментом памятника Ленину. Выждав минуту, он вышел на открытое место и резко протянул мне руку для прощания.

– В пизду эту передовую. С завтрашнего дня сижу в гостинице, хер мне чего начальство сделает, пусть сами под снарядами бегают. У меня сегодня второй день рождения, на хуй.

Я пожал ему руку, он развернулся и пошёл в сторону своего дома.

После этого вживую с коллегой мы в Донецке уже не пересекались, потом его командировка подошла к концу, а ещё через пару недель закончилась и моя. Я привычно стоял в очереди на погранпереходе Успенка, там, как и всегда, вяло переругивалась за место в очередях толпа южанок-челночниц, испуганно жались к подоконникам, заполняя миграционные карты, беженцы с детьми. Чтобы чем-то занять очередь, офицеры пограничной службы включили телевизор, установленный в помещении перед окнами паспортного контроля. Федеральный канал передавал одно из многочисленных военно-политических ток-шоу. Среди его гостей я обнаружил и коллегу. На нём была военная форма, всё ещё не потерявшая магазинного блеска, из нагрудного кармана, заложенные дужкой внутрь, торчали дорогущие очки – «Рэй-Бэны». «Я военкор, прошедший горнило Донбасса, я видел весь ад этой войны, не сомневайтесь, вы можете доверять моим словам», – заканчивал коллега свою эмоциональную речь. Подошла моя очередь, и я потащил рюкзак к окошку пограничника.