Читать книгу "Проблема истины в гражданском судопроизводстве"

Обосновывая тезис об относительности, нужно понимать, что познание не есть совокупность окончательных истин в последней инстанции, но движение, умножение массы знания. Одновременно, модель, согласно которой познавательный процесс изображается в виде непрерывного стремления к истине, не приводит к парадоксальной ситуации типа: если приближение к истине бесконечно, то, следовательно, на каждом этапе дистанция между субъектом и объектом остается равнозначной. Данная коллизия разрешима, поскольку диалектика познания содержит в себе моменты прерывности и непрерывности, т. е. налицо интервальная природа истины. В связи с этим выделяют несколько аспектов понятия относительности истины. Во-первых, субъективность формы познания истины, состоящей в специфичности человеческих видов отражательной деятельности и во влиянии на нее социальных факторов.

Во-вторых, приблизительность суждений, не исключающих в определенных границах недостаточность точности, что ведет к искаженности имеющегося объективно.

В-третьих, ограниченность области применения суждений, которые вполне истинны, но относятся к узкой группе предметов исследования, либо наоборот, лишь в определенном отношении полно характеризуют чрезвычайно большие группы объектов. Истины двух указанных видов – это так называемые вечные истины, о которых говорил немецкий философ

К.Е. Дюринг в середине XIX в.[30]30
  См.: Энгельс Ф. Анти-Дюринг. С. 82–83.


[Закрыть] Они являют собой, как правило, утверждения, воспринимаемые в заранее установленных пределах, при наличии и соблюдении множества условий, исчерпать которые полностью нельзя ни в их реализации, ни в их познании и в их конкретизации. Иллюстрацией тому может служить часто приводимый в философской литературе пример о том, что вода кипит при ста градусах по Цельсию. Высказывание, на первый взгляд, окончательно и абсолютно по своему содержанию. Однако определение может быть и более точным (истинным) и, если попытаться его дать, то необходимо учесть ряд значимо качественных уточнений, круг которых очертить практически невозможно. Например, одними из подобных уточнений являются ссылки на атмосферное давление, на тип воды и др. Сказанное подразумевает, что «вечные» истины оказываются относительными, в процессе дальнейшего развития они дополняются и суммируются.

В-четвертых, интервальность границ. Относительная сторона объективной истины при адекватности теорий проявляется в ее переходе от одного интервала к другому. Внутри происходящего процесса получения знания идет формирование концептуальных основ, скачок от одной основы к значимо иной, преображает имеющиеся сведения и свидетельствует о шаге вперед. При этом устраняются целые неверные направления, образующие теории[31]31
  См.: Майданов А.С. Структура и динамика процесса формирования теории // Вопросы философии. 1982. № 11. С. 60–67.


[Закрыть], уменьшается число ошибок, накопленных в ходе исторического прогресса. Структура современных фундаментальных наук и механизм скачкообразного движения в них подтверждает данный тезис[32]32
  Теория познания / Под ред. В.А. Лекторского, Т.И. Ойзермана. М., 1991. Т. II. С. 399–400.


[Закрыть].

Вместе с тем, отвергая отождествление истины с абсолютной истиной, будет неправильным противопоставить относительность и абсолютность. Каждая относительная истина органически включает в себя момент абсолютного знания, неопровержимого развитием науки. В свою очередь, абсолютная истина складывается их относительных истин. Их этого следует, что абсолютную истину трактовать нужно двояко: как элемент знания, входящий в состав всякой относительной истины, и как достаточно полную информированность субъекта познания о предмете его деятельности. И, если в первом случае абсолютная истина постигается на каждом этапе последовательного движения от незнания к знанию, то во втором она отображает процесс приближения субъекта к полному знанию. Именно поэтому речь должна идти не о существовании двух видов истины вообще – относительной и абсолютной, а о соотношении данных категорий в рамках одной и той же объективной истины[33]33
  // Философская энциклопедия / Под ред. И.С. Нарского, Т.И. Ойзермана. М., 1962. Т. II. С. 347; Ойзерман Т.И. Некоторые проблемы научно–философской теории истины. Истина как единство объективности и относительности // Вопросы философии. 1982. № 8. С. 18–19;Алексеев И.В., Панин А.П. Теория познания и диалектика. М., 1991. С. 42–43.


[Закрыть].

Подытоживая все вышеизложенное можно сказать, что истина, являясь целью познавательного процесса, находит свое выражение в утвердительных и отрицательных суждениях, имеющих то или иное содержание. Однако содержание часто подлежит дальнейшему развитию и нередко заменяется другим, более истинным. Диалектическое понимание истины позволяет отметить один важный факт – рассматриваемая категория не есть застывшее неизменяемое отражение объекта. Это бесконечная, поэтапная последовательность результатов противоречивого движения, ведущего к углублению познания, все более точному, полному и всестороннему охвату объекта изучения. В соответствии с этим следует подчеркнуть, что появление знания обусловлено различными факторами и воспринимать его как постулат, который не требует дальнейшего совершенствования нельзя. Всякое сведение, находящееся в распоряжении изучающего, должно толковаться с точки зрения точности, достаточности и ясности, но не с позиций абсолютности, иначе можно утвердиться в мысли о завершенности результатов всякого изучения. И чем больше становится объем истинной информации, тем больше элементов точного накапливается в теоретических системах. Вместе с тем в свете диалектико-материалистического учения о познании в относительности нужно отличать частицы абсолютности, а в абсолютности видеть совокупность крупиц относительности. Только в этом случае истина может быть истолкована по форме как относительная (относительно-абсолютная), а по содержанию как объективная[34]34
  См.:Минaсян А.М. Диалектический материализм (учение о сознании). Ростов-н/Д., 1974. С. 200–205.


[Закрыть].

Еще одним из интереснейших вопросов, относящихся к проблеме истины, является вопрос о связи категории истины с терминами «достоверный» и «вероятный». Очень часто в литературе по логике не проводят различия между этими понятиями, а во многих случаях наблюдается даже отождествление достоверности с абсолютной истиной и противопоставление вероятности истине[35]35
  См.: Горский Д.П. Логика. М., 1963. С. 288.


[Закрыть].

Между тем такой подход представляется не совсем правильным. Г.А. Геворкян полагает, что достоверным знание можно признать тогда, когда у нас имеется полное основание утверждать, что его истинность окончательно установлена, таковое не нуждается в дальнейшем обосновании, и потому у нас присутствует полная субъективная уверенность, убежденность в нем. Соответственно знание вероятно, когда у нас имеется не полное, а только некоторое основание считать его истинным, так что оно нуждается в последующем доказательстве, и потому вызывает в нас определенную уверенность, но мы готовы к тому, что эта уверенность не оправдается[36]36
  См.: Геворкян Г.А. Вероятное и достоверное знание. Ереван, 1965. С. 134.


[Закрыть]. Как видим, автор исходит из концепции трактующей истину как движение к более достоверному знанию, из отрицания того, что вероятность есть заблуждение или ложь. И это совершенно справедливо, поскольку заблуждение суть ложное знание, принимаемое за истинное, а ложь – преднамеренное возведение заведомо неправильных суждений в истинные[37]37
  См.: Свинцов В.И. Заблуждение, ложь, дезинформация (соотношение понятий и терминов) // Философские науки. 1982. № 1. С. 83.


[Закрыть], тогда как вероятность представляет собой недостаточную доказанность положений, которые вполне могут быть истинными. Однако в определении Г.А. Геворкяна не просматривается отличие истины и достоверности, непонятно почему окончательную установленность истинности знания нельзя назвать истиной. В связи с этим следует присоединиться к мнению философов, уточняющих первое положение Г.А. Геворкяна, формулирующих его следующим образом: знание достоверно, когда у нас имеется полное основание утверждать, что истинность такового установлена в главном, в основном[38]38
  См.: Алексеев П.А., Панин А.В. Теория познания и диалектика. М., 1991. С. 52.


[Закрыть].

Затронув вопрос об истине и ее характере в гносеологическом плане, то есть в русле учения о всеобщем в познавательной деятельности человека, которое не акцентирует внимание на том какова сама эта деятельность (повседневная, научная, специализированная, профессиональная), раскроем вопрос о типах знания, видах познания и соответственно о видах истины.

Все познание, если взять его в перспективе, в определенной степени складывается из множества частных познавательных процессов, каждый из которых направлен на изучение какого-то конкретного объекта, того или иного промежутка действительности. Так идет выделение в отдельные отрасли накопленной информации, формируется своеобразный предмет исследования, вычленяются органические связи, имеющиеся в данной познавательной области. Это выделение обусловлено сознанием людей, социальной практикой, культурно-историческим развитием и в конечном счете ведет к результатам, не вписывающимся в рамки чисто философского знания, но относящимся к отдельному виду познавательного процесса. Каким же образом это происходит?

Всякому формированию стройной системы научно-теоретического знания предшествует длительная по времени стадия первоначального накопления опыта, представлений о мире. Специфической чертой этой стадии является приобретение субъектом неспециализированных сведений, получение обыденного опыта на основе «живого созерцания» как итога реализации познавательных способностей человека, которые связаны с органами чувств. С помощью последних человек имеет возможность без особых усилий, непроизвольно воспринимать внешнюю среду такой, как она есть, обретать минимум объективной первичной информации об объектах. Одновременно повседневное знание находит свое выражение в простом естественном общении. Оно не нуждается в построении сложных языковых образований, ему не требуется обязательная письменная форма. Теоретизированность здесь практически не применима, степень зрелости применяемых методов и средств крайне низка и зависима от элементарных потребностей [39]39
  См.: Герасимов И.Г. Научное исследование. М., 1972. С. 43; Анохин П.К. Избранные труды. Философские аспекты теории функциональной системы. М., 1978. С. 335–337.


[Закрыть].

Обыденному знанию соответствует обыденная истина, которую человек, как правило, не подвергает сомнению, поскольку для него она представляется в виде аксиомы типа: снег белый, море синее и т. д.[40]40
  См.: Чудинов Э.М. Природа научной истины. М., 1977. С. 52.


[Закрыть] На самом деле, подобная истина есть не что иное, как простая констатация наблюдений.

Анализ обыденного опыта и знания достаточно важен, так как этот опыт, эти знания являются одними из основных составляющих более узких областей познания, источником первоначальных сведений, без которых нельзя обойтись в ходе дальнейшего поступательного развития человеческой мысли. Присутствие такого нижнего уровня знаний, включающего в себя повседневные понятия, совершенно очевидно в любой науке, имеющей сравнительно небольшой спектр теоретических положений и конструкций (например, в биологии).

Далее наблюдается становление организованных типов знаний, первый из которых можно обозначить как вненаучный, а второй как научный. Оба этих типа знаний образовались под воздействием повседневного, донаучного, вненаучного опытов. Несмотря на это, они не схожи между собой. Если говорить о вненаучном типе знаний, то можно отметить, что его теснейшую связь с историей народов и их культурой. На протяжении многих столетий в различных странах предпринимались попытки объяснения сущности мироздания, но попытки эти во многом были простым, хаотичным сплавом всех имеющихся сведений. Так появились алхимия, натурфилософия, астрология и т. д. Вообще же, данному типу присущи особые способы обоснования природных явлений, особые методы производства и воспроизводства знаний, а истина трактуется с мистической точки зрения[41]41
  См.: Рожанский И.Д. Развитие естествознания в эпоху античности: Ранняя греческая наука «о природе». М., 1979. С. 158–159; Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981. С. 35–60.


[Закрыть].

Как это ни парадоксально, но со временем в среде вненаучного знания возникло знание научное, окончательно закрепившееся в европейской культуре в конце XVIII в. Принципы натурфилософии, провозглашавшие единство объективного и субъективного, целостность органической природы и прочее привели к новым идеям и теоретическим конструкциям, в основу которых было положено стремление найти объективные критерии изучения реальности[42]42
  См.: Гегель Г.В. Энциклопедия философских наук. М., 1975. Т. II. С. 10–24.


[Закрыть].

Итак, научное знание – это более совершенный вид общественной деятельности человека, соотносящийся с научным познанием, которое характеризуется объективностью, толерантностью, доказанностью, определенностью, систематичностью и динамизмом[43]43
  См.: Ракитов А.И. Анатомия научного знания. М., 1969. С. 200–201.


[Закрыть]. В научном знании принято различать эмпирический и теоретический уровни. Такой дифференцированный подход связан с тем, что эмпирический уровень предполагает изучение объектов без углубления в их сущностное наполнение, тогда как на теоретическом уровне происходит раскрытие внутреннего содержания явления и его объяснение. Различие уровней состоит также и в методах (эмпирический уровень – наблюдение, эксперимент, индуктивное обобщение; теоретический уровень – анализ и синтез, идеализация, индукция и дедукция, аналогия, гипотеза), в соотношении чувственного и рационального коррелятов познавательной функции, в формах и фиксации полученных знаний (эмпирический уровень – научный факт; теоретический уровень – законы, принципы и научные теории)[44]44
  См.: Алексеев П.В., Панин А.В. Теория познания и диалектика. М., 1991. С. 230–231.


[Закрыть]. Однако различие не означает противопоставления, напротив, посредством совокупности обозначенных методов и специальных средств, которые согласуются с целевыми установками субъекта научного познания, последний способен достичь принципиально нового, неизвестного ранее знания.

Вновь приобретенное знание должно сообразовываться с критериями научности, потому что использование необходимых методов и средств еще не гарантирует признака научности. В философской литературе указывается, что проблема демаркации науки от ненауки своими истоками уходит в далекое прошлое. Предлагалось интерпретировать природу науки сугубо в математических терминах, в понятиях, относящихся к механике, и др.[45]45
  См.: Горский Д.П. Вопросы абстракции и образование понятий. М., 1961. С. 165.


[Закрыть] В настоящее время большинство авторов под критериями научности понимают положения, задающие гносеологическую возможность для знания быть научным знанием. К ним причисляются универсальные критерии, являющиеся предельным ценностным базисом (формальная непротиворечивость, причинно-следственная связь, опытная проверяемость, рациональность, воспроизводимость, инвариантность), группа исторически преходящих нормативов, которые определяют интерпретативный, смыслообразовательный процесс (требования к онтологическим схемам, гипотезам существования, гносеологическим допущениям), группа дисциплинарных критериев, предъявляемых к отдельным отраслям деятельности[46]46
  См.: Ильин В.В. Критерии научности знания. М., 1989. С. 23–24.


[Закрыть].

Кроме того, субъект научного познания при постижении научного знания, как правило, должен пройти предварительную подготовку, прежде чем перейти, собственно, к процессу перспективного научного исследования, а само познание делится на типы: фундаментальный и прикладной[47]47
  См.: Чешев В.В. Фундаментальные и прикладные исследования в условиях НТР. Новосибирск, 1978. С. 214–220.


[Закрыть]. В ходе исследовательской работы субъект не останавливается на достигнутом, он занимается объединением имеющихся у него знаний по групповой принадлежности, что ведет к формированию наук: естественных, социально-гуманитарных и технических[48]48
  Теория познания / Под ред. В.А. Лекторского, Т.И. Ойзермана. М., 1991. Т. II. С. 289.


[Закрыть].

К научному познанию и знанию применимо понятие научной истины. Эта истина кардинально отличается от видов истин, описанных выше. Так, если в повседневном познании предположение о том, что снег бел квалифицируется как незыблемый постулат, то в научном познании данное предположение существенно детализируется и белизна снега рассматривается как «эффект воздействия некогерентного света, отраженного снегом на зрительные рецепторы»[49]49
  Чудинов Э.М. Природа научной истины. М., 1977. С. 52.


[Закрыть]. Аналогично традиционному научному знанию научная истина имеет собственные критерии научности. П.В. Алексеев и А.В. Панин называют следующие из них: рациональность, обоснованность, доказанность; нацеленность на воспроизведение закономерностей объекта; особая организация, системность знания, упорядоченность в форме теории; проверяемость. Все четыре признака (или критерия) между собой взаимосвязаны и только в единстве характеризуют истинность научного знания[50]50
  См.: Алексеев П.В., Панин А.В. Теория познания и диалектика. М., 1991.С. 37–38.


[Закрыть].

В науке наличествует множество подвидов научной истины в соответствии с областями знаний (истина в области биологии, химии, физики, истории и другом). Подобный тезис нельзя считать упрощением общих философских построений. Скорее, он представляет собой конкретизацию этих общих построений сообразно предметным исследованиям[51]51
  См.: Джумадурдыев С. Взаимоотношение философского и специально-научного знания // Вопросы философии. 1982. № 11. С. 53–59.


[Закрыть]. В связи с этим неправильное замечание У.Р. Эшби о том, что биолог изучает лишь небольшую часть находящейся перед ним системы и любое ее вычленение только половинная истина[52]52
  См.: Эшби У.Р. Введение в кибернетику. М., 1959. С. 150.


[Закрыть]. На самом деле, то, что У.Р. Эшби истолковывает в виде «половинных истин», и есть научная истина, но в относительном своем варианте.

Такое диалектическое понимание истины дает возможность утверждать, что истина всегда конкретна, а ее вид зависит от вида познания, от отношения к предмету исследования. Но во всех случаях объективной истиной будет адекватное отражение субъектом объекта. Это правило одинаково относится к любому виду человеческой деятельности, в том числе и юридической. Вместе с тем можно с полной уверенностью сказать, что юридическая деятельность (в частности, гражданское судопроизводство) весьма специфична, а значит, все что с ней связано также обладает своими особенностями. Именно поэтому необходимо еще раз обратиться к теме судебного познания, а также к исследованию результата такового.

Глава 2. сущность судебного познания

§ 2.1. Процессуальное учение об истине в правосудии по гражданским делам

Проблема истины всегда привлекала к себе большое внимание, поскольку человечество пыталось установить определенные критерии своего развития, ориентироваться на стандарты, единые для всех членов общества. Изысканием незыблемых истин, как было показано, занимались представители философии, религии, искусства, науки[53]53
  См.: Толстой Л.Н. Война и мир. М., 1981. Т. I. С. 153–154; Аникин А.В. Юность науки. М., 1979. С. 5–25.


[Закрыть]. Юридическая мысль также не обошла данную проблему стороной. Интерес к ней имел как чисто теоретическое, так и практическое значение. Но следует отметить, что на определенном этапе исторического развития истина часто выступала как синоним справедливости, и наоборот[54]54
  См.: Экимов А.И. Категории истины и справедливости в деятельности органов правосудия // Актуальные проблемы теории юридических доказательств. Иркутск, 1984. С. 32.


[Закрыть].

Впервые вопрос о соотношении права и истины поднимается в античной философии. Уже в конце II тыс. до н. э. эллины используют такие понятия, как истина, правда, или справедливость (дике), и закон (номос). По представлениям древних греков, только то, что соответствовало божественной справедливости, могло быть критерием правового. Позднее Аристотель на основании учений Сократа и Платона попытался сформулировать существо закона, права и справедливости. Новизна его учения заключалась в том, что, произведя анализ права как политического явления, Аристотель разграничил право и справедливость. Называя справедливость правдой, философ утверждал, что она не есть соответствие букве формального закона, который не может предусмотреть все случаи жизни. Следовательно, когда закон неудовлетворителен, его нужно править посредством справедливости. Суд не должен применять подобные установки законодателя, так как они несут вред ближнему[55]55
  См.: Нерсесянц В.С. Политические учения Древней Греции. М., 1979. С. 5–15; Кечекьян С.Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. М.; Л., 1947. С. 130–135.


[Закрыть].

Результаты правосудия в Древнем Риме, сконцентрировавшем в cебе почти все гражданские, моральные, религиозные, художественные ценности античного мира, также связывались с понятием справедливости (aequitas). Однако здесь под воздействием римской государственности, римского общественного мировосприятия и культуры понятие справедливости наполняется принципиально иным содержанием, далеким от философского, направленным на обоснование отдельной, самостоятельной науки – юриспруденции. Теологические концепции о божественном происхождении права уступают место светским воззрениям на данное явление. Разработка новых категорий и трактовка старых производится для практических нужд и целей.

Видимо, этим можно объяснить то обстоятельство, что справедливость, истолковывается не просто как божественная сила, стоящая над правовыми событиями и отношениями, но как основа деятельности суда. Именно поэтому преторы в своих указаниях судьям, как правило, требовали соблюдения формулы блага и справедливости (bonum et aequum) в делах публичного либо частного характера[56]56
  См.: Гринберг Л.Г. Понятие справедливости в домарксистской обще-ственно–политической и правовой мысли // Правоведение. 1964. № 1. С. 135.


[Закрыть]. Впрочем, когда отправление правосудия перешло в руки государственных чиновников, наметился отход от прежних правовых установок. Законодатель стал в самой общей форме давать сравнительную характеристику отдельных видов доказательств, чем отчасти нарушил существовавшее начало свободной оценки доказательственного материала, способствовавшее постановлению справедливых и истинных решений[57]57
  См.: Васьковский Е.В. Учебник гражданского процесса. М., 1914. С. 166.


[Закрыть].

Юристы средневековья, в целом достаточно широко использовавшие в собственных изысканиях достижения римской правовой мысли, в условиях общего падения нравов и возраставшего недоверия к судейскому сословию, увидели в формальных доказательственных правилах избавление от произвола, царившего в судах, который, по их мнению, возник в результате невозможности полного контроля над свободой убеждения представителей судебной власти. В школе глоссаторов в ХII – ХIII вв. приходят к выводу, что следует выполнять прямые указания закона и воздерживаться от свободы усмотрения судей[58]58
  См.: Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997. С. 443–448.


[Закрыть].

Так складывается формальная система доказательств, показавшая на практике различие категорий справедливости и истины. Согласно воззрениям защитников данной системы взглядов, всякое решение суда должно содержать правовую достоверность вины истца или ответчика, которая возникает посредством определенного круга предустановленных доказательств и способов их получения, но не под влиянием внутреннего убеждения (intime conviction). В связи с этим в процессуальных кодексах, сводах законов были закреплены правила о том, как должны собираться доказательства, как ими следует пользоваться, какие доказательства являются совершенными или несовершенными, а также каким последствиям каждое из них ведет.

Так, показание одного достоверного свидетеля считалось «половинным» доказательством (semi plena probatio), если к нему присоединялись показания недостоверного свидетеля, такая совокупность сведений рассматривалась как доказательство большее, чем половинное (semiplena major). Для того чтобы доказательство было полным (plena probatio), требовалось согласие сообщений двух достоверных свидетелей. В случае противоречия показаний достоверных свидетелей предписывалось отдавать преимущество: мужчине перед женщиной; знатному перед незнатным; ученому перед неученым; духовному лицу перед светским и т. д.[59]59
  См.: Малышев К. Курс гражданского судопроизводства. СПб., 1876. Т. I. С. 289–290.


[Закрыть] Соблюдение всех формальных правил, как считали представители формальной теории доказательств, неизбежно ведет к достижению истины. И, поскольку налицо связь результата судебной деятельности с формой, то логично истину эту именовать формальной истиной.

Итак, в период Средневековья продолжается искание начал права и основ судебного функционирования. Единая основа для правопонимания в виде римских правовых положений (их рецепция) позволила сформировать различные подходы к позитивному праву, восполнить пробелы в местных обычаях и заняться кодификацией. Наблюдаются первые попытки описать логически обоснованную систему общих юридических принципов, что дало толчок дальнейшему развитию юридической науке.

Вместе с тем особенности развития судопроизводства Европы, выразившиеся в огромном авторитете средневековой церкви, распространившей так называемое inquisitio на практику светских судов, в сохранении древних догосударственных методов урегулирования спора, в своеволии местной и верховной власти и многом другом, заставили некоторые юридические школы ввиду постижения проблемы истины высказаться против какого-либо субъективизма, в том числе судейского. Субъективные чувства, внутреннее убеждение провозглашаются явлениями, находящимися за рамки права и приравниваются к произвольным суждениям. Утверждается, что только с помощью законодательных положений и строгих доказательственных правил, а также подведения под них обстоятельств коллизии возможно достичь достоверности и истинности решения (приговора).

Однако ни положительная формальная теория доказательств, обязывающая судью признавать факт достоверным при существовании критериев, определенных законом, ни отрицательная теория, воспрещающая признавать факт истинным при отсутствии заранее установленного минимума доказательств, не привели к желаемому результату. Другими словами, достигаемая описанными способами формальная истина не только не согласовывалась со справедливостью и не отражала реальное состояние прав и обязанностей тяжущихся, но оправдывала собой ложность правоприменительных актов и произвол правосудия.

Позднее, в эпоху абсолютизма, на основе формальной теории доказательств широкое распространение получила теория судебных ошибок, под которой подразумевались воззрения, обосновывающие право государства в лице судьи на ошибку при вынесении решения (приговора). Речь шла о том, что члены общества должны жертвовать собственными правами, свободами и собой, чтобы пользоваться безопасностью, создаваемой этим обществом. При этом подчеркивалось, что жертве следует мириться с возникшими для нее неблагоприятными последствиями, даже если она невиновна[60]60
  Joseph de Maistre. Du Pape. Paris, 1841. P. 2–5.


[Закрыть].

В последующем борьба буржуазии за политические, экономические, гражданские права породила выступления против сложившейся судебной системы, выразившиеся прежде всего в просветительских трудах Монтескье и Вольтера. Монтескье в своем труде «О духе законов», вышедшем в свет в 1748 г., резко осуждал смешение королевской и судебной власти, теорию легальных доказательств. Как он полагал, несмотря на то, что достижение справедливости и истины требует огромных усилий, правосудие не может существовать без таковых[61]61
  См.: Кечекьян С.Ф. Политические и правовые взгляды Монтескье // Советское государство и право. 1955. № 4. С. 46–47.


[Закрыть].

Что касается процессуальных взглядов в этот период, то они были связаны с буржуазными революциями, вызвавшими к жизни новую систему доказательств. Во Франции свободная оценка доказательств, по внутреннему убеждению, заменила собой формальные правила. Судьям предписывалось для установления истины тщательно и беспристрастно проверять все доказательства. Но в первые годы французской революции понятие «внутреннее убеждение» трактовалось чрезмерно радикально и судьи de facto получили беспредельную свободу действий при ведении гражданских и уголовных дел, что явно не способствовало достижению истины в ходе судопроизводства[62]62
  См.: Чельцов-Бебутов М.А.  Курс уголовно-процессуального права. СПб., 1995. С. 498–499.


[Закрыть]. Особенно ярко это проявлялось в уголовном судопроизводстве, по поводу которого в свое время Л. Гейссер заметил, «от этого суда нельзя ожидать ни пощады, ни проволочек, Марат находит излишней даже и тень делопроизводства»[63]63
  Гейссер Л. История французской революции 1789–1799. СПб.,1896. С. 280.


[Закрыть].

В Германии судебная реформа состоялась значительно позже. После революции 1848 г. начинается постепенный отход от формализованной прусской судебной схемы. И только 30 января 1977 г. утверждается Устав Германского гражданского судопроизводства, предусмотревший обязанность судей содействовать разъяснению дела и выявлению всех важных обстоятельств в целях охранения правового строя вообще и гражданских прав в особенности[64]64
  См.: Энгельман И.Е. Курс русского гражданского судопроизводства. Юрьев, 1912. С. 85–90.


[Закрыть].

Однако в целом и общем реформы не дали окончательного ответа на вопрос о том, какими первоначалами обязан руководствоваться суд в своей деятельности и каковы цели последней. Теоретические споры по поводу гарантий правильного отправления правосудия продолжались. Сообразно с этим продолжалось обсуждение концепции истины. Обзор зарубежной юридической литературы второй половины ХIХ в. дает основания выделить две основные точки зрения на организацию судопроизводства.

Сторонники первой (Бринц, Гарсоне и др.) утверждали, что гражданский процесс имеет подчиненное положение по отношению к гражданскому праву, а процессуальные нормы непосредственно вытекают из материальных правоотношений, вследствие чего начала, на которых должно строится судопроизводство, необходимо согласовывать с частным интересом лиц, участвующих в деле[65]65
  Об этом подробнее см.: Рязановский В.А. Единство процесса. Иркутск, 1920. С. 1–5.


[Закрыть]. Благодаря этому носитель субъективного материального права при осуществлении правосудия наделялся широкими распорядительными полномочиями в отношении хода судебного разбирательства и доказательственного материала. Функционирование суда сводилось к контролю за соблюдением форм, обрядов и процедур. Очевидно, что при таком подходе можно было рассуждать только о достижении формальной истины по делу, потому что частные права решительно преобладали над возможностями суда по исследованию действительных обстоятельств спора. «Установление материальной истины, – писал А. Вах в своих лекциях по гражданскому процессу, – не есть цель гражданского процесса и не может ею быть. Оно может быть только случайным результатом»[66]66
  Wach A. Vorträge über die Reichs–Zivilprozessordnung.Bonn, 1896. S. 149.


[Закрыть].

Сторонники второй точки зрения на организацию судопроизводства (Гельвиг и др.) придерживались противоположного взгляда. Ссылаясь на конструкцию гражданского процесса, выдвинутую О. Бюловым в монографии «Учение о процессуальных возражениях и процессуальных предположениях»[67]67
  Bulow O. Die Lehre von den Prozesseinreden und Prozessvoraussetzungen. Berlin, 1868. S. 1–4.


[Закрыть], представлявшую судопроизводство в виде сложного трехстороннего юридического отношения, они указывали, что процессуальные права и обязанности в суде всегда возникают между государственным учреждением, а также гражданами и организациями, именно последние требуют от государства через предъявление иска принудительной защиты нарушенного или оспоренного гражданского права[68]68
  Hellwig K. Anspruch und Klagerecht: Beiträge zum bürgerlichen und zum Prozessrecht. Fischer, 1900. S. 245–250.


[Закрыть]. В таком случае непременно нужно учитывать особый статус суда как носителя государственной власти и стоящие перед ним задачи. Отсюда, по их мнению, вытекало, что цивилистический процесс входит в область публичного права и должен преследовать раскрытие материальной истины, причем предлагалась следующая схема принципов. В качестве верховного обозначался правовой принцип справедливости. Под ним понималось соответствие судебного решения нормам права и обстоятельствам дела. Из этого первоначала выводились три других: равноправность сторон (представление каждому из тяжущихся одинаковых правомочий защищаться); материальная правда (неограничение прав тяжущихся, а также обязанности суда по выяснению истины в процессе); свободная оценка доказательств. Примечательно, что Р. Канштейн в книге «Рациональные основы гражданского процесса», отстаивая принцип справедливости, наделял истца и ответчика правом требовать достижения материальной истины, на суд же возлагалась служебная обязанность ее выявить[69]69
  Canstein R. Die rationellen Grundlagen des Civilprozesses. Berlin, 1877. S. 1–6.


[Закрыть].

Исторический анализ развития русского гражданского судопроизводства показывает, что отечественные законодательные акты также содержали указания на правильное и справедливое разрешение спора по существу. Основой для этого служили внутреннее убеждение и совесть судей. Например, Судебник Ивана Грозного 1550 г. и более поздние узаконения Михаила Федоровича Романова не запрещали при отсутствии нормативного акта, подлежащего применению, рассматривать дело по обычаю, по справедливости и по совести. Формальная сторона судопроизводства была четко регламентирована только Уложением 1649 г. Этим же Уложением обязанность по отысканию истины возлагалась на суд по делам, сопряженным с государственным интересом[70]70
  См.: Энгельман И.Е. Курс русского гражданского судопроизводства. Юрьев, 1912. С. 25–40.


[Закрыть].

Коренное изменение полномочий судебных органов произошло в связи с реформами Петра Великого, который своими указами значительно преобразовал деятельность судей. Прежние формы судоустройства были заменены розыскными, чтобы «раскрыть истину участием в собирании доказательств, разбором и исследованием дела»[71]71
  Михайлов М. История образования и развития системы русского гражданского судопроизводства. СПб., 1848. С. 41.


[Закрыть].

Позднее все законы, указы были объединены в Свод Законов, где в нескольких книгах излагалось законодательство различных времен. Особенность этого Свода Законов заключалась в том, что в нем нашли свое отражение противоречащие друг другу законодательные акты, часть их, которых носила самобытный характер, а часть была заимствована из западных правовых источников. Так, ст. 329, 404, 405 Х тома являлись прямыми аналогами статей законодательств некоторых немецких государств, придерживавшихся формальной системы доказательств[72]72
  См.: Васьковский Е.В. Учебник гражданского процесса. М., 1914. С. 167.


[Закрыть]. Видимо, поэтому гражданское судопроизводство России начала ХIХ в. отличалось крайним формализмом и медлительностью. Кроме того, ход судебного разбирательства тормозили различные злоупотребления, связанные с действием канцелярской тайны, письменности, нередко наблюдалось и рукоприкладство. Естественно, что в таких условиях говорить об установлении истины в гражданском процессе было неуместно[73]73
  См.: Малышев К. Курс гражданского судопроизводства. СПб., 1873. Т. I. С. 56–57.


[Закрыть].