Текст книги "Время в судьбе: Святейший Сергий, патриарх Московский и всея Руси"

IV

…1922 год во многих отношениях стал для Православной Российской Церкви годом переломным. Именно тогда власть предприняла попытку разложить Церковь изнутри, разобщить Ее, противопоставив «староцерковников» революционно настроенным иереям. Семена внутрицерковного разлада, подготовленные многолетним негласным противостоянием белого (приходского) и черного (монашествующего) духовенства, взошли не без помощи атеистической власти как раз в тот момент, когда православная конфессия остро нуждалась в единстве и сплоченности.

В 1921 г. большевики, прикрывшись как предлогом страшным голодом, поразившим Поволжье, решили изъять церковные ценности («на помощь голодающим»), в том числе и освященные предметы, предназначавшиеся лишь для церковного употребления. Призывая помогать голодающим, Патриарх Тихон в своем послании 15 (28) февраля 1922 г. напомнил, что сдавать освященные богослужебные предметы – акт святотатства. Разумеется, многие верующие думали так же. Попытка сопротивления насильственному изъятию церковных ценностей в городе Шуе привела к столкновению с властями и была насильственно подавлена. Инцидент этот привлек внимание Ленина, написавшего по данному поводу строго секретное письмо для членов Политбюро.

Заявив о политической выгоде борьбы с духовенством «именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов», пролетарский вождь заявлял о том, «что изъятие ценностей, в особенности, самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, – писал Ленин, – тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»[52]52
  Из архивов партии // Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 191, 193.


[Закрыть]. Письмо это стало реальной антицерковной директивой: именно с весны 1922 г. можно вести отсчет планомерной государственной работе по развалу церковного управления и всяческой дискредитации официального церковного руководства.

С мая 1922 г. начинается история так называемого обновленческого раскола, поддержанного «религиозно индифферентной» Советской властью, в мае же вынужденно прекращается активная деятельность Патриарха Тихона, обвиняемого в контрреволюционности, в мае же арестовывается Петроградский митрополит Вениамин (Казанский), еще с лета 1921 г. широко привлекавший духовенство и верующих для борьбы с голодом. В июле 1922 г. митрополит, требовавший от духовенства и мирян выполнения послания Патриарха от 15 (28) февраля об изъятии церковных ценностей и отлучивший «обновленцев»-священников своей епархии – Введенского, Красницкого и Белкова, самочинно образовавших неканоничное Высшее Церковное Управление, был осужден, а в августе – расстрелян. Взаимосвязь перечисленных выше событий не вызывает сомнений: большевики точно выбрали момент атаки и осуществили ее по всем правилам военного искусства. Быстрота и натиск сделали свое дело: очевидно политически ангажированные «революционные пастыри» не без поддержки ГПУ за короткое время стали и постарались укрепиться у кормила терпящего бедствие церковного корабля[53]53
  Об истории обновленческого движения в русской Церкви см. подр.: Левитин-Краснов А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. М., Kusnacht (Schweiz), 1996.


[Закрыть].

Несмотря на то, что нам сегодня вряд ли возможно адекватно оценить морально-психологическое состояние русских архиереев, в одночасье вынужденных решать: что делать и за кем идти, мы все-таки должны признать совершенно удивительным факт почти молниеносного признания обновленческого ВЦУ митрополитом Сергием. На фоне подлинного исповедничества такое признание, сделанное им вместе с двумя архиепископами – Нижегородским Евдокимом (Мещерским) и Костромским Серафимом (Мещеряковым), выглядело как своего рода «знак».

Как можно объяснить (и стоит ли объяснять) этот шаг будущего Первосвятителя?

Судить Сергия за проявленное малодушие (или же за политическую «мудрость»), по моему убеждению, дело неблагодарное. Разумеется, будущий Патриарх не был прямолинейным человеком, прежде чем что-либо сделать, он всерьез взвешивал все pro et contra. Но из этого вовсе не следует, что он был способен на расчетливую подлость. Много лет спустя, вспоминая о Патриархе Сергии, один из его учеников и искренних апологетов митрополит Вениамин (Федченков), писал о Патриархе как о гармоничной уравновешенной натуре, еще в дореволюционный период не очень разговорчивого на «проклятые вопросы». «Но сам он постоянно думал о них, – отмечал Вениамин. – Насколько я мог догадываться, он многое принимал в новой жизни. Но главное, он твердо верил в руководство Промысла Божия над миром. Бывало, ходим мы с ним после обеда по залу, а он, что-то размышляя, тихо говорит в ответ на свои думы:

– А Божий мир по-прежнему стоит… А Божий мир по-прежнему стоит…

Меняются правительства, а он стоит… Меняются политические системы, он опять стоит. Будут войны, революции, а он все стоит…»[54]54
  Вениамин (Федченков), митр. На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 164.


[Закрыть] (выделено мной – С.Ф.).

Необходимо, думается, обратить особое внимание на процитированные выше слова: архиепископ Сергий, по мнению митрополита Вениамина, искренне верил в то, что Божий мир не смогут поколебать никакие глобальные происшествия, следовательно, продолжу уже от себя – и большевики тоже. Но мир – не Церковь. Можно ли (и нужно ли) ее спасать любыми средствами от богоборческих властей, если последние задались целью уничтожить само Имя Бога на земле? Неужели вера в Промысл Божий может подтолкнуть к признанию «власти кесаря», откровенно стремившегося к разделению и разобщению Христова стада? Архиепископ Сергий не мог не видеть, что ВЦУ поддерживается властями в то время, когда идет открытая борьба с Патриархом Тихоном, когда лучшие и наиболее стойкие иерархи подвергаются гонениям. Л. Л. Регельсон считает, что иллюзия каноничности обновленческого ВЦУ, основными творцами которой являлись три автора «Меморандума» во главе с Владыкой Сергием, могла возникнуть только при формально-бюрократическом понимании церковной власти. Он видел неспособность большинства русских иерархов, отпавших вслед за архиеп. Сергием в обновленчество, понять и реализовать Соборный и Патриарший замысел о самостоятельности епархий (в случае невозможности централизованного управления Церковью), «их духовная несостоятельность перед лицом кучки церковных бюрократов, поддержанных государственной властью, коренилась в системе подготовки епископов, отразившей в себе многие пороки синодальной эпохи»[55]55
  Регельсон Л. Указ. соч. С. 81.


[Закрыть].

Без сомнения, синодальные привычки в одночасье нельзя было ликвидировать. Но духовная несостоятельность – производная не эпохи, а личности. Конечно же, конфессионально пристрастная государственная власть (как «симфоническая», так и атеистическая, хотя и по принципиально разным причинам) стремится иметь в своем распоряжении полностью подвластную ей иерархию. Однако дело совести каждого архиерея (и иерея) решать, для чего и во имя чего он служит Богу, а также стоит ли «спасать» Церковь насилием над своей совестью и над религиозной совестью вверенной тебе паствы… Внутренний мир каждого человека – большая тайна, понять эту тайну, кто знает, возможно ли. Не проводя никаких аналогий и не стремясь говорить «эзоповым языком», приведу любопытный, как мне кажется, пример.

…В 1917 г., во время выборов на Петроградскую кафедру, один из будущих лидеров обновленческого раскола священник Владимир Красницкий говорил своему товарищу по Духовной Академии Вениамину (Федченкову), что избрание столичным архипастырем молитвенника Вениамина (Казанского) объясняется желанием «не впутывать нашу епархию в темные дела»[56]56
  Вениамин (Федченков), митр. Указ. соч. С. 151.


[Закрыть]. Я привел эту реплику «красного пастыря» прежде всего потому, что в 1922 г. он взял на себя роль самого ярого обличителя Петроградского митрополита, став, по существу, в один ряд с его палачами! Всего пять лет, но как изменился человек! Что двигало им: одно ли честолюбие и безмерная жажда власти? А может быть, нечто иное – страх, вера в правоту новых властителей или еще что-нибудь? Сейчас можно только предполагать. Ясно лишь, что, Красницкий поступил подло: знал, на кого поднял руку и, тем не менее, поднял. В 1917 г. на митрополичьем месте не хотел видеть политика, а желал молитвенника; а в 1922 г. – всего через пять лет – назвал молитвенника «контрреволюционером».

Жизнь ломает человека, порой превращая в полную самому себе противоположность. Кто знает, может быть Красницкий именно так себя повел, потому что считал Вениамина молитвенником – ведь настоящий молитвенник в тех условиях был изначально «контрреволюционен»: Церковь не может поддерживать насилие, если даже оно направлено на «благое» дело «освобождения трудящихся от векового гнета капитала».

Однако не все могут выбрать мученический венец. И далеко не все желают во что бы то ни стало заявить о полной и безоговорочной поддержке новой богоборческой власти. Как быть им, сторонникам «третьего пути»? Им остается лишь лавировать, пытаться примирить непримиримое: свою веру в Бога (и Его обещание даже из камней в случае необходимости воздвигнуть детей Аврааму [Мк., 3, 9]) и свой страх за Церковь и ее чад, вынужденных искать компромисс между поддержкой «народной» власти и собственной принадлежностью к «реакционной, антинародной» Церкви.

Владыку Сергия можно считать сторонником этого пути. Четырнадцать месяцев у обновленцев, затем публичное покаяние (когда Патриарх Тихон вышел на свободу)[57]57
  Любопытную историю этого покаяния излагал в письме от 17 февраля 1925 г. митрополиту Антонию (Храповицкому) архиепископ Серафим (Лукьянов). По словам Владыки, митрополит Сергий попросил Святейшего благословить ему совместно служить в Донском монастыре. Патриарх Тихон отказал, ссылаясь на пребывание Сергия в обновленчестве. Но все-таки митрополит сумел переубедить Патриарха, и тот согласился допустить его к служению без публичного покаяния. Однако, явившись в Донской монастырь, митр. Сергий услышал от бывших там архиереев, что совместно они не будут с ним служить, а решение Святейшего считают незаконным. Вместе с тем архиереи предложили митрополиту «сначала принести публичное покаяние, а потом уже служить. Митрополит Сергий вынужден был подчиниться. Вообще тут вышло очень скандальное дело, – писал архиепископ, – и митрополит Сергий сильно уронил себя. Еп. Феодор [Поздеевский – С.Ф.] сильно восставал против назначения его в Нижний Новгород и однажды даже не принял его у себя. Главным виновником церковной смуты считают митрополита Сергия, который вместе с Евдокимом и Серафимом написали послание о “признании” Церковного управления Антонина [Грановского – С.Ф.] каноническим. Многие, признавшие “живую” Церковь, так и говорят, что их смутил митрополит Сергий (например, Артемий, бывший [епископ] Лужский)». (Крестный путь Патриарха Сергия: документы, письма, свидетельства современников. (К 50-летию со дня кончины) Публ. подготовил М.И. Одинцов // Отечественные архивы. 1994. № 2. С. 62).


[Закрыть], попытка избежать церковных потрясений любой ценой (даже ценой поддержки явных агентов новой власти – обновленцев), все это свидетельствовало, что митрополит Сергий постоянно искал компромисс, не желая понять, что каждая сделанная им уступка будет вынуждать его делать следующий шаг до тех пор, пока в такой «игре» у Советской власти существует хоть малейшая заинтересованность. Конец же «игры» был предопределен изначально.

Знаменательно, что Патриарх Тихон не включил в свое завещание в качестве возможного преемника митрополита Сергия, назвав вероятными Местоблюстителями митрополитов Агафангела (Преображенского), Кирилла (Смирнова) и Петра (Полянского). Последний и возглавил управление русской Церковью после смерти в апреле 1925 г. Святейшего Патриарха Тихона. Митрополиты Агафангел и Кирилл в тот период времени были лишены свободы.

Ближайший сотрудник почившего Патриарха, митрополит Петр, за пять лет до того принявший постриг и первую (иерейскую) хиротонию от Владыки Сергия, управлял Церковью совсем недолго: в декабре 1925 г. его арестовали. Согласно его завещанию, заместителем Патриаршего Местоблюстителя стал Нижегородский митрополит Сергий (Страгородский). Он получил власть, которой давно добивался, но которая в тех условиях была скорее искушением. Как трезвый политик, митрополит Сергий не мог не понимать, что его будут терпеть (именно «терпеть»!) только до тех пор, пока он предпринимает усилия по «легализации» так называемой тихоновской Церкви. В понимании ответственных работников ОГПУ это значило пойти на полное признание новой атеистической власти, сделать ее арбитром при решении внутрицерковных вопросов (прежде всего, разумеется, кадровых).

«Третий путь» нуждался в очередной корректировке.

V

«Корректировать» же значило лишь одно: постепенно подчинять церковную политику политическим целям партии большевиков, давно и торжественно провозгласившей своей целью искоренение религиозных «предрассудков» на одной шестой части суши. Надо признать, атеисты во главе с начальником VI отделения Секретного Отдела ОГПУ товарищем Е. А. Тучковым знали свое дело, умело внося раздор в церковную среду и пользуясь каждым промахом православных иерархов, желавших добиться «легализации» на старой, многократно декларированной, основе аполитичности Церкви. Впрочем, ОГПУ было в большей степени органом исполнительным, так сказать «материализовавшей» политические установки партийного руководства страны. За работой по разложению Православной Церкви (равно как и других религиозных конфессий Советской страны) бдительно наблюдала Антирелигиозная комиссия (АРК)

Политбюро ЦК РКП (б) во главе с Емельяном Ярославским, созданная в недоброй памяти 1922 г. и просуществовавшая до 1929 года (т. е. до начала массовой коллективизации и, следовательно, до начала «полного и окончательного» уничтожения религии – прежде всего Православия – в сельской местности). Именно Антирелигиозная комиссия, куда входили многие видные деятели большевистской партии, была основным, центральным планирующим и координирующим антирелигиозную деятельность органом. Эта комиссия разрабатывала всесоюзные пропагандистские кампании, там же родились аргументация, стиль и язык воинствующего атеизма. В 1924 г. АРК приняла решение о создании Союза воинствующих безбожников СССР. «Анализ деятельности АР комиссии, – пишет ее исследователь С. Н. Савельев, – убеждает в том, что с 1922 г., с издания программной статьи Ленина, с момента организации Комиссии, была поставлена стратегическая цель – искоренение религии всеми доступными средствами.

Другой вопрос – насколько последовательно осуществлялось продвижение к этой цели. Гонения могли усиливаться или затухать в зависимости от общего направления внутриполитического курса, а во время войны и сама цель была отложена, произошло “примирение” сталинского режима с фактом существования религии в стране»[58]58
  Савельев С. Н. Бог и комиссары (к истории комиссии по проведению отделения Церкви от государства при ЦК ВКП (б) – Антирелигиозной комиссии) // Религия и демократия. На пути к свободе совести. М., 1993. Вып. И. С. 179.


[Закрыть] (выделено мной – С.Ф.).

Можно ли было рассчитывать на успех «третьего пути», иными словами говоря – пытаться найти компромисс с облеченными государственной властью богоборцами, наблюдая, как систематически и планомерно ведется борьба с религией и ее «главным форпостом» – Православной Церковью? Даже не зная о существовании Антирелигиозной комиссии (ее деятельность была засекречена), можно было понять главную идеологическую задачу Советской власти и сделать неутешительный вывод о том, что «спокойной» для Церкви жизни не купишь никакими уступками, никакими договорами и заявлениями о лояльности: смертнику могут увеличить время до приведения приговора в исполнение, но ожидать его отмены ему не приходится, – ведь совершенное ничем не может быть оправдано. Религия по своей сущности контрреволюционна, а раз так, не может быть «полезной религии», могут быть лишь временно удобные власти клирики. Это не поняли обновленцы, на этом «обжегся» и митрополит Сергий. При этом, если обновленцы и не скрывали своей «полной и искренней» поддержки Советской власти как власти «по-настоящему народной и глубинно христианской», намекая на некоторую, только на первый взгляд непонятную, взаимность, то Заместитель Патриаршего Местоблюстителя просто не мог, сам пройдя «обновленческий искус» и зная общее настроение старого епископата и многочисленных верующих, безусловно поддержать все политические мероприятия атеистических властей.

Как выйти из весьма щекотливого положения, пройдя между двумя крайностями: политически ангажированным признанием «народного» государства и принципиальной аполитичностью, митрополит Сергий первоначально не представлял. История его попыток, равно как и история его борьбы за формальную административную власть в Церкви – отдельная тема, не являющаяся предметом специального изучения в настоящей работе. Поэтому я не стану детально рассматривать фактическую сторону трагических событий церковной истории тех лет. Отмечу только следующее: укрепляя свою личную власть, Сергий неминуемо должен был вступить (и вступил) «в игру» с ОГПУ. А кто кого переиграет, было, в принципе, ясно.

Впрочем, митрополит это, по всей видимости, понимал плохо (или же слишком долго не хотел понимать). В любом случае не будет большой ошибкой предположить, что именно старые бюрократические привычки и желание любыми способами укрепить организационно-правовое положение Церкви в безбожном государстве заставили его в декабре 1924 г. составить для Е.А. Тучкова пространную записку. Названная записка – своего рода предложение конкордата между Церковью и безбожным государством и уже этим необычайно показательна. Более того, ее без лишних преувеличений можно считать своеобразной политической программой будущего Патриарха, с помощью которой возможно оценить его взгляды на вопрос о пределах возможного компромисса и о том, какие средства хороши, чтобы достичь искомой цели.

На время написания записки необходимо обратить особое внимание. Напомню, что тогда митрополит Нижегородский Сергий считался далеко не самым близким Патриарху Тихону архиереем, бывшим, хотя и раскаявшимся, обновленцем.

Чего же он добивается и на что надеется получить разрешение у власти? Ни много ни мало, митрополит был озабочен созывом Поместного Собора. С этой целью и обратился к Е. А. Тучкову. Впрочем, вопроса «С чего начать?» для митр. Сергия не существовало, ответ был слишком ясен – прежде всего необходимо наладить добрые отношения с Советской властью, убедить ее в лояльности «тихоновцев», используя уже имевшуюся в наличии и прошедшую проверку обновленческую аргументацию. Только сделать это необходимо было более умело, отказавшись от звучавших фальшиво «христианско-социалистических» лозунгов идеологов церковной «революции». Без добрых отношений с Советской властью надеяться на созыв Собора было невозможно. Впрочем, дело заключалось в ином: какая цена окажется приемлемой для Е. А. Тучкова и будет ли она соизмерима с ожидаемым результатом – созывом долгожданного Собора?

Для ответа на сформулированный вопрос необходимо разобрать предложения Сергия и оценить их, сравнив с «политическими» решениями обновленческого «Собора», разрешенного и организованного атеистическими властями весной 1923 г.

Итак, начнем с рассмотрения записки митрополита Сергия. Блестящий диалектик, Сергий остается верен себе и на этот раз. Логика его безупречна: раз после восстановления патриаршества Православная Церковь вступила на путь соборного управления (так как законодательная, административная, судебная и контролирующая власть принадлежит Поместному Собору), то совершенно очевидно, что этот последний жизненно необходим и «мы должны что-нибудь сделать, чтобы добиться его созыва». Действительно, Православная Церковь имеет на это такое же право, как и сектанты, магометане, обновленцы[59]59
  Митрополит Сергий (Страгородский). Православная Русская Церковь и советская власть (к созыву Поместного Собора Православной Церкви) // Богословский сборник. М., 1997. Вып. I. С. 236, 237. [Орфография и пунктуация записки митрополита Сергия полностью сохранены]. Недавно записка митрополита Сергия была опубликована в контексте «Следственного дела Патриарха Тихона», изданного Православным Свято-Тихоновским Богословским интитутом (М., 2000. Документ № 148. С. 784–804).


[Закрыть]. Все это так. Но что же Ей мешает? «Не будет преувеличением сказать, – замечает автор записки, – что в советских кругах наша православная церковь считается как бы очагом или оплотом контр-революции <…>, и это потому, что еще слишком свежо воспоминание о том времени, когда Православная Церковь была ведомством православного исповедания, т. е. частью государственной системы прежней Российской Империи, вроде военного ведомства или какого-нибудь из министерств»[60]60
  Митрополит Сергий (Страгородский). Православная Русская Церковь… С. 238.


[Закрыть]. Вопрос, как видим, сформулирован верно. Теперь остается рассмотреть предлагаемый на него ответ и все сопутствующие ему pro et contra.

Заигрывания с Тучковым ведутся по всем правилам бюрократического искусства. Его убеждают, что нынешнее сложное для Церкви время нельзя сравнивать с эпохой языческих гонений – ведь храмы открыты для богослужений и в них раздается проповедь. Более того, «мы, – пишет митр. Сергий, – можем открыто оставаться при наших религиозных убеждениях и в нашем сане, и никто нас за это преследовать не будет. Тем не менее политика терпения или, что больше подходит к нашему положению, политика выжидания имеет и у нас достаточные основания»[61]61
  Там же. С. 240.


[Закрыть]. Как видим, митрополит заявляет о согласии с официальной точкой зрения, согласно которой «тихоновцы» тайно надеялись на восстановление прежнего режима, «выжидали». Что было, то было. Но и Советская власть, даже оставаясь коммунистической, «но приняв на себя управление государством, не может позабыть, что по меньшей мере 95 % населения этого государства – верующие»[62]62
  Там же. С. 242.


[Закрыть].

Первая ошибка совершена. Советская власть прекрасно может позабыть все то, что противоречит ее коммунистическим установкам. Роковой для Православной Церкви 1922 г., казалось бы, неопровержимо доказал это. Но митрополит Сергий не вспоминает о прошлом, пытаясь убедить власти, что «мы, совершенно не погрешая против нашей веры и Церкви, можем быть в гражданском отношении вполне лояльными к Советской власти и, не держа камня за пазухой, работать в СССР на общее благо».

Власть должна поверить в искренность Церкви, именно поэтому так важно добиться разрешения на созыв Собора, в программу деятельности которого необходимо «внести некоторые пункты, ясно определяющие отношение нашей Церкви к Советской власти и вообще к новому государственному и социальному строю, и представить эту программу Правительству вместе с ходатайством о разрешении на созыв собора»[63]63
  Там же. С. 243.


[Закрыть]. В самом начале своих заседаний Собор рассмотрит программу и лишь после ее утверждения будет иметь возможность продолжить работу, т. е. рассмотреть собственно церковные проблемы. Правительство выступает здесь в роли арбитра: если Церковь не заявит о своей лояльности, то и внутренние вопросы решать не сможет. Какая уж там «эпоха гонений»!

Сделав максимальные уступки, Сергий тут же заявляет, что в советских условиях Церковь по отношению к государству может быть лишь «во внешних отношениях», сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем. Однако Церковь не может признать противления Советской власти церковными преступлениями и карать виновных анафематствованием. Казалось бы, все правильно: именно так поступил и Собор 1917–1918 гг., кассировав старые политические приговоры по делу митр. Арсения Мацеевича и свящ. Григория Петрова. Но митрополит идет дальше, утверждая, что «поэтому, поступили одинаково незаконно, в нарушение объясняемого определения Собора, и Карловацкий собор, предавший анафеме революционеров /если это правда/, и покойный [Петроградский – С.Ф.] митрополит Вениамин [Казанский – С.Ф.], угрожавший лишением сана контрреволюционерам <со слова покойный предложение отмечено вопросительным знаком>[64]64
  Там же. С. 247.


[Закрыть].

Подобный пассаж выглядит очевидно кощунственным, учитывая, что за свою мнимую контрреволюционность митрополит Вениамин в 1922 г. поплатился жизнью[65]65
  См. подр.: «Дело» митрополита Вениамина. (Петроград, 1922 г.). М., 1991.


[Закрыть]. Но митр. Сергий смотрел на проблему шире: ему было необходимо добиться созыва Собора любой ценой, даже путем словесной игры с понятиями «церковный суд» и «политическое преступление».

Впрочем, все написанное выше было только прелюдией к главному действию. Митрополит предлагал Е.А. Тучкову возможный текст политических определений будущего Собора. Уже в первом пункте им предполагалось соборное освобождение всех православных верующих граждан СССР от данной ими церковной присяги на верность бывшему Императору и его Наследнику, так как Великий Князь Михаил Александрович отрекся от Престола «в пользу народа», а также «усматривая в окончательном утверждении Советской власти в пределах СССР изъявление воли Божьей о судьбах нашего отечества». Главное, чтобы верующие сохраняли верность

Православию. Далее предлагалось соотнести внешнюю жизнь и деятельность Православной Церкви, ее общественно-правовые отношения и хозяйственные дела с действующими гражданскими законами и распоряжениями светских властей[66]66
  Митрополит Сергий (Страгородский). Православная Русская Церковь… С. 249.


[Закрыть].

Продолжая искать компромиссы, митрополит предполагал вторым основным вопросом программы деятельности Собора поставить вопрос о социальном строе. По мнению митр. Сергия, «этот строй не только не противен христианству, но и желателен для него более всякого другого». Охарактеризовав антибуржуазный идеал, автор записки заявил об убеждении в том, «что Православная наша Церковь своими “уставными чтениями” из отцов Церкви, где собственность подчас называлась, не обину<ясь>, кражей, своими прологами, житиями святых, содержанием своих богослужебных текстов, наконец, “духовными стихами” которые распевались около храмов нищими и составляли народный пересказ этого церковного учения, всем этим Церковь в значительной степени участвовала в выработке вышеописанного антибуржуазного идеала, свойственного русскому народу».

В итоге митрополит предлагал включить в решения Собора заявление о том, что он не находит непримиримых возражений против коммунизма как экономического учения, отрицающего частную собственность. Более того, он призывает «радостно приветствовать узаконенный Советскою властию в С.С.С.Р. коммунистический строй, а богатых и неимущих безропотно, во имя той же веры, ему подчиниться»[67]67
  Там же. С. 255, 257.


[Закрыть].

Разумеется, что, сказав «А», необходимо сказать и «Б». Поэтому следующий вопрос, на который митрополит Сергий предложил свой ответ, был вопрос о церковной собственности. В принципе, он уже получил свое разрешение в результате ответа на предшествовавший – о правоте коммунистической экономической модели. Следовало лишь сформулировать корректный отказ от того, что и так у Церкви отняли (или же собирались отнять в ближайшем будущем). Митрополиту Сергию не составляло труда исполнить эту задачу.

В самом деле, кто будет спорить, что «право иметь собственность не входит в качестве непременного признака в понятие о Церкви как Божественном установлении и совсем не составляет необходимого условия ея существования»[68]68
  Там же. С. 258.


[Закрыть]? Имущество появилось у Церкви, писал митрополит, лишь с признанием ее государством в качестве юридического лица и с наделением ее теми же государственными правами на владение собственностью. Согласно сергиевской логике получалось, что государство правомочно отнять собственность у Церкви (равно как и у любой другой институции, некогда так же, как и Церковь, имевшей это юридическое лицо).

Проект третьего постановления Собора звучал следующим образом: «Сообразуясь с действующими в СССР общими законами о собственности и укрепляя свою решимость примером первенствующей Церкви, священный Собор признает, что Православная Русская Церковь в пределах СССР не имеет прав на собственность и не владеет ни движимым, ни недвижимым имуществом, а потому русская церковная иерархия отказывается от всяких претензий на управление тем, что прежде называлось церковным имуществом, поручая в дальнейшем судьбу церковных учреждений и церковной пастырско-просветительной деятельности, во-первых, попечительной деснице Божией, во-вторых, усердию верных, но отнюдь не отказываясь от своего долга и желания идти и впредь проповедывать Царство Божие и служить спасению людей»[69]69
  Там же. С. 263.


[Закрыть].

Подобное заявление – просто апология экспроприации.

Впрочем, надеясь на созыв Собора, митрополит Сергий совершал более существенную логическую ошибку: он рассматривал Советскую власть и ее идеологию в частностях, а не в целом (например, отделяя экономическое учение от религиозного, предполагавшего строительство безбожного государства). Подобная ошибка порождала иллюзию нахождения возможного компромисса с властью.

Но дело было не только в этом. Принятие подобных постановлений с неизбежностью требовало от митр. Сергия учесть возможность пересмотра многих постановлений Собора 1917–1918 гг. Говоря проще, речь шла о ревизии прежних решений. «Действующими и обязательными, – писал митрополит, – остаются лишь постановления принципиальные, не затрагивающие внешних условий жизни церковной», некоторые же постановления требуется полностью заменить[70]70
  Там же. С. 264.


[Закрыть]. При этом Владыка был убежден, что Собор должен будет состоять только из приверженцев ев. Патриарха Тихона – никаких церковных «революционеров» там быть не должно!

Подведем некоторые «промежуточные» итоги. Митрополит предлагал пойти на беспрецедентные меры, чтобы собрать вполне правомочный и «ортодоксальный» Поместный Собор. Но Собор этот должен был принять решения явно «обновленческие», то есть по сути своей революционные. Он должен был заявить, что ошибались не только отдельные иерархи (это не раз случалось в истории Церкви), но и Сама Церковь давно (хотя и не злонамеренно) заблуждалась, не желая согласиться с социальной правдой новой власти. Получалось, что некоторые очевидные истины (например, о ложности старого утверждения, согласно которому Церковь имеет право на собственность) иерархи и верующий народ смогли понять только в результате произошедших изменений, сопровождавшихся невиданными гонениями на православный клир, массовыми закрытиями храмов и монастырей, осквернением религиозых святынь и т. п.!

Признав свои «ошибки», «тихоновцы» тем самым косвенно признали бы правоту обновленцев, давно использовавшихся атеистическими властями в качестве православного «троянского коня». Итак, «третий путь» выводил на обновленческую дорогу.

В самом деле, если сравнить основные положения Записки митрополита Сергия и политические заявления «Собора» 1923 г., сделанные обновленцами на основании доклада А.И. Введенского, то можно лишь восхититься умением Владыки использовать идеи своих бывших союзников[71]71
  Не стоит забывать также, что в 1923 г. митрополит Сергий (Страгородский) официально принадлежал к обновленцам. (См. подр.: Митрополит Мануил (Лемешевский). Патриарх Сергий и обновленческий раскол //Журнал Московской Патриархии. 1994. № 5. С. 103–106).


[Закрыть]. Исключая обвинительную риторику в адрес ев. Патриарха Тихона и «реакционных церковников», можно отметить обновленческие заявления о том, что контрреволюция в Церкви не должна иметь места и что Советская власть одна осуществляет на земле идеалы Царства Божия, почему-де «каждый верующий церковник не только должен быть честным гражданином, но и всемерно бороться вместе с Советской властью за осуществление на земле идеалов Царства Божия»[72]72
  Левитин-Краснов А., Шавров В. Указ. соч. С. 282.


[Закрыть]. Действительно, Записка Сергия обо всем этом говорит куда более аргументированно и без видимой ангажированности. В отличие от обновленцев, основное внимание сосредоточивших на помощи властям в борьбе с Патриархом, Владыка пытается решить базисные проблемы государственно-церковных отношений. Он работает на перспективу, не забывая ни на минуту, что главное – сохранить легальную Церковь. А какая «тактическая» задача стояла в то время перед официальными властями, с которыми заигрывал митрополит Сергий, чего добивались они?

…Еще в 1924 г. Е.А. Тучков, докладывая своему шефу, заместителю председателя ОГПУ В.Р. Менжинскому, «о проделанной работе по церковникам и сектантам», отмечал, что до создания обновленческих групп (т. е. до 1922 г.) «как со стороны органов ГПУ, так и со стороны нашей партии внимание на Церковь обращалось исключительно с информационной целью, поэтому требовалось, для того чтобы противотихоновские группы овладели церковным аппаратом – создать такую осведомительную сеть, которую можно было бы использовать не только в вышеупомянутых целях, но и руководить через нее всей Церковью, что нами и было достигнуто»[73]73
  Цит. по: Савельев С. Н. Указ. соч. С. 193.


[Закрыть](выделено мной – С.Ф.). Повторю своими словами: Тучков заявил о желании власти руководить всей Церковью, ни больше ни меньше. Тогда эта цель виделась почти что осуществленной – обновленцы достигли апогея своего фиктивного «могущества». Однако скоро все изменилось: Патриарх Тихон вышел на свободу, и все здание обновленческой Церкви стало быстро рассыпаться, как карточный домик. Многие отпавшие в обновленчество епископы спешили покаяться и вернуться в лоно «тихоновской» Церкви. Эта неудача, однако, никак не изменила стремления властей добиться – с помощью церковного аппарата – руководства всей Церковью. Тучков, судя по всему, понимал, сколь сильна была в русской иерархии рожденная еще в синодальный период привычка смотреть на церковное управление как на административно-бюрократическое дело, связанное с государственной политикой (Л.Л. Регельсон). История борьбы митрополита Сергия за утверждение собственной власти в Православной Церкви является блестящим доказательством этому.