Читать книгу "Блокер"

– Осторожно, зацепишь!

И верно: теперь мы неслись параллельно уровню океана, но на нас стремительно надвигался один из пиков хребта Подковы. К счастью, я почти успокоилась и уверенно вернулась к набору высоты. Мне не хотелось снова выполнять фигуры высшего пилотажа, поэтому я старалась не задирать нос слишком резко. Казалось, расстояния для плавного подъёма должно хватить, но скорость оказалась слишком высокой, и я поняла, что набрать нужную высоту не успеваю.

Сейчас мы врежемся в зелёный океан крон, как небесный ледокол.

Едва не выломав крепление, я выжала из джойстика всё возможное, но этого оказалось мало. Хруст, скрежет, стон металла – верхушки деревьев пропороли днище и размочалили силовые установки и винты. От удара нас швырнуло куда-то вверх и в сторону.

– Катапультируйся! – рявкнул Эрль и треснул ногой по педали, спрятанной под креслом. Верх кабины молниеносно раскрылся, сиденье с Эрлем Жардом отстрелило и унесло.

Я успела понять, что аэрокар, вращающийся вокруг своей оси, падает, и что шутка, если это была она, зашла слишком далеко. Совершенно не было похоже, что мой горе-инструктор контролирует ситуацию.

Мне ничего не оставалось, как повторять за ним. Я топнула ногой, но ничего не произошло. Видимо не попала на педаль, или нажала не слишком сильно и пломба не сломалась.

– Давай же! – вскрикнула я, словно во сне наблюдая, как машина проваливается между вековых стволов.

Из живота как будто разом откачали весь воздух. Я судорожно вдохнула, схватилась за край сиденья и поняла, что катапультирование произошло. Парашютный лифт выбросило из гибнущей машины. В спинке сидения был спрятан механизм, раскрывающий штангу с крошечным, с голову, движком и похожим на гигантскую ромашку несущим винтом. Периодически вздрагивая, устройство спускалось вдоль южного склона хребта Подковы. Запас хода у лифта небольшой, только чтобы плавно доставить эвакуированного пассажира вниз. С чем лифт успешно и справился.

Сиденье мягко шлёпнулось на поляну. Сонные кусты шарахнулись в разные стороны, чтобы их не задело, травы недовольно зашелестели. Взволнованные деревья стали ритмично покачиваться. По стволу того зелёного великана, которому парашютный лифт снёс клочок кроны, побежали вялые судороги.

– Простите… – услышала я свой шёпот. – Я не нарочно.

Не знаю, были ли приняты во внимание мои извинения. Нервные жалобы леса постепенно стихли, и воцарилась обычная для здешних джунглей тишина.

Никогда раньше я не забиралась в эту сторону так далеко. Мы с дедом летали в производственный сектор и в аграрную зону, уносились вдоль берега далеко на запад, где наросты псевдокоралловых рифов ветвятся, поднимаясь из подводных впадин, и тугими косами ведут в Дымную котловину. С подругами мы отдыхали на Беззаботных островах, ближайшему к центральному поселению архипелагу, с белоснежными песками пляжей и дружелюбными тенистыми рощами папоротникообразных побегов. Однажды дед со своими старыми корабельными дружками, как он называет партнёров по своему нелегальному хобби, даже взял меня с собой и мы бродили с ними по неспокойным полям живой лавы, которая постоянно изливается из благоухающего, словно сандал, траппового разлома за самыми отдалёнными восточными рудниками. Верхний слой разлива быстро остывает, но остается мягким и упругим, «словно ты ступаешь по болотным кочкам», как выразился дед. Можно спиной лечь в эту согревающую пористую массу, принимающую форму тела, и безмятежно расслабиться, наблюдая за игрой разноцветных паров, вьющихся из сердцевины разлома. А можно бродить по остывшим пластам и собирать диковинные самоцветы, рождённые в подземном природном тигле.

Во всех местах, которые я перечислила, безопасно. Но не за хребтом. Нет, деревья могут побурчать, поволноваться, но они безобидны – ведь это всего лишь растения. Здесь нет ни хищников, ни других животных, глупо бояться разбойников или непогоды, которая может причинить маломальские неприятности. Нет, фавориты не суются без нужды за хребет совсем по иной причине. Потому что в долине прямо за ним находится то, что причиняет нам боль и горечь.

Там лежит ковчег, рухнувший с орбиты почти сразу после окончания высадки. Последний технологический рывок человечества, без которого мы никогда не достигли бы Фавора. Последняя надежда Земли, которая теперь отравляет нашу новую родину своими останками.

– Эрль! – прокричала я, сложив ладони у рта. Потом повернулась в другую сторону и крикнула ещё громче.

Никто не откликнулся. Кто знает, сколько метров, а может и километров между той точкой, где он катапультировался, и той, где оказалась я. А может, он неудачно приземлился и ему нужна помощь?

На ходу сочиняя речь, которую я толкну деду, объясняя, во что вляпалась, я подмигнула, запрашивая выход в сеть. Но внутренний экран был мёртв. Я отбила запрос и попыталась подключиться снова, но на панели визуализации, открывавшейся перед моим внутренним взором, были только разводы цифровых помех, напоминающих стекающие по стеклу капли разноцветного конденсата.

Кажется, я вне зоны покрытия сети. Вызвать никого не получится. Я здесь одна. И чтобы не получить опасную дозу, мне нужно торопиться в обратный путь, через хребет, в лагуну-амфитеатр, на берегу которой расположено центральное поселение. Нужно развернуться и подниматься вверх по склону, пока не вернусь в зону доступа ближайшего аэростата связи. Когда сеть оживёт, вызову деда… Нет, лучше спасателей. Деда лучше зря не дёргать.

Пора.

Я бросила прощальный взгляд через плечо: раз уж меня занесло в такую даль, напоследок хоть увижу своими глазами останки ковчега. Я знала, что там. Пассажирские корпуса, лежащие на склоне хребта, как перекрученная вязанка сарделек. Стопка нагромождённых друг на друга циклопических «блинов», как будто кто-то небрежно сбросил там отягощение с колоссальной штанги. Блины – это грузовые корпуса, которые пострадали больше, чем отсеки перевозившие колонистов. В них ещё на орбите случился пожар, который не смогли погасить автоматические системы пожаротушения.

Что его вызвало? Официально – техническая случайность. По распространённой теории заговора – сознательная диверсия. Какая теперь разница…

Если бросить взгляд ещё дальше, то где-то на пределе видимости, во многих часах пути от места последнего упокоения ковчега, можно разглядеть его остывшее сердце. Едва различимые в зелёной дымке, лежат на дне долины космический буксир, силовая установка и покорёженный, похожий на многокамерные соты, порожний резервуар с остатками рабочего тела.

Я много раз изучала снимки ковчега, сделанные с воздуха, и ожидала увидеть знакомые очертания в ржаво-коричневых и грязно-серых тонах. Однако взгляду открылась только холмистая, полностью заросшая возвышенность, напоминающая очертания размытого приливом песочного замка. Лес стыдливо спрятал следы катастрофы живой ширмой.

Краем глаза я уловила поблизости какое-то движение и обернулась, в надежде, что это Эрль Жард. Увы, это было нечто невесомое, зелёное, незаметное на фоне общей палитры леса.

Ко мне пожаловал матёрый вегет. Он приземлился в нескольких шагах, а цепь его изумрудно-прозрачных мембран, которые служат для них органами чувств, изучала меня так пристально, словно хотела заглянуть в самую глубину моего существа.

От его присутствия мне почему-то стало по-настоящему, сверхъестественно жутко.

Глава 2. Поцелуй вегета

У вас могло сложиться впечатление, что я девица бойкая, и даже дерзкая. В какой-то степени это правда, ведь когда пытаешься создать о себе некое впечатление, ему же невольно начинаешь и соответствовать. Но сказать честно, это напускное. Вообще, я человек чувствительный и впечатлительный. Я часто плачу, когда Горевия мучительно мычит, от того что не в силах выразить свои мысли речью. Для меня это самый страшный звук в мире, и когда я его слышу, я тут же мчусь к ней, чтобы утешить или просто побыть рядом. А когда вспоминаю, что родителей больше нет, я не плачу, просто очень часто и глубоко дышу, чтобы угасить обиду на жестокость этого мира и несправедливость судьбы. Для того ли я, оцепенев, как мумия, пролежала в стазисном саркофаге восемьсот шестнадцать тысяч земных часов, чтобы очнуться и узнать, что родители пропали без вести, в аккурат перед тем, как меня вернули в сознание!

При мне эту тему лучше не затрагивать. Потому что в глубине души я страстно жалею, что моя семья попала в число «счастливчиков», отобранных из нескольких миллионов претендентов для участия в миссии. Знай я, чем всё для нас обернётся, на прощальном ужине я бы подсыпала в чай снотворное и всей семье сломала во сне руки, чтобы нас отбраковали.

От нашей родни на Фаворе остались только рожки да ножки: я, моя сестра-калека, и дед, занимающийся тёмными делишками. Моя бабушка Хлоида, его жена, тоже жива, но после того как не стало родителей, они разошлись, и мы с ней общаемся только по формальным поводам. Она взяла девичью фамилию Харчи, ударение на первом слоге. Она довольно важная шишка в ЦИРКОЛе – это Центр исполнения решений Колонии – и они с дедом стоят на разных политических платформах. Идеологические разногласия были у них не всегда. Просто она винит его в том, что случилось с моими родителями, а он, кажется, это же самое не может простить ей.

Я не знаю, что стало с мамой и папой. Заключение поисковой миссии гласит, что аэромобус, на котором находилась моя мать, потерял управление и затонул, когда она сопровождала транспортировку очередной партии эмбрионального резерва в центр созревания на мысе Восторга. Почему на борту была мама, понятно: она руководила демографическими мероприятиями колонии. Но почему на борту находился отец, до сих пор непонятно. Никаких останков техники и тел так и не нашли, хотя лагуна мелкая, рельеф дна пологий и без сюрпризов: куда им было деться? Статус пропавших без вести с них до сих пор не снят. Формально они могут быть живы. В реальности, спустя три фаворских года на такой исход не осталось никаких шансов.

На ковчеге, перед стазисными процедурами, мы проводили вместе очень мало времени, так что из полёта почти ничего не запомнилось. В моей памяти остались только земные воспоминания. Наши постоянные игры и путешествия, их восторженные лица и задорные реплики. У обоих родителей энергия била ключом, они по любому поводу ржали и спорили. В этой атмосфере мы с Горевией были счастливы. На Земле мы об этом не знали; всё нам казалось не так, и мы постоянно капризничали, но на самом деле, нам просто не с чем было сравнивать.

С мамой было проще; она всё сводила к шутке, и любая гнетущая проблема волшебным образом теряла свой вес. Отец – напротив, всякий раз предельно серьёзнел, и казалось, что решить любую проблему дочерей – буквально, вытащить занозу из пальца – для него вопрос жизни и смерти. Эта серьёзность меня немного смущала. Поэтому, когда их не стало, я всё-таки больше откровенничаю с мамой. Закрываю глаза и про себя ей жалуюсь, делюсь новостями, прошу совета.

Когда появился вегет, я поступила, как обычно в момент уязвимости: закрыла глаза и стала горячо шептать воображаемой матери всё, что приходило в голову. Про то, что меня напугала эта странная птица, вернее, не птица, а особый летающий куст, у которого есть подобие головы в виде влажного бархатного бутона с шевелящимися лепестками. Про то, что инструктор меня бросил, и теперь я боюсь, что не успею до темноты добраться домой, и мне придётся ночевать в лесу, на самой вершине хребта. Про то, что мне её не хватает, и папы тоже, и что они поступили ещё хуже, чем незадачливый Эрль Жард, бросив меня в этом новом чужом мире, где мы должны были быть все вместе.

Закрытые веки были для меня чем-то вроде убежища, врат в мой личный мир, преграждающих путь всему, что причиняло мне страх или дискомфорт. Как будто искусственная тьма могла защитить от чего либо, кроме приступа паники!

В мой сбивчивый монолог ворвался некий новый звук – шелест, шуршание, скольжение – всё в одном букете. Я знала, что вегеты безобидны и мне ничего не угрожает, и всё же от этого незнакомого звука моя паника усилилась. Я чуть приподняла ресницы, оставив крохотную щель для света. Вегет парил передо мной, невесомый, почти эфемерный, едва колебля воздух взмахами псевдокрыльев.

Что ему нужно?

Вместо того чтобы сделать шаг назад, отпрыгнуть, отстраниться, я осталась в оцепенении. Мне было интересно, чем это закончится. Ведь насколько мне было известно, вегеты избегают контактов с людьми, и уж тем более мне не было известно о случаях, когда эти растения сами выступали инициаторами встреч.

В просвет ресниц я заметила источник звука: вегет выпустил из бутона, из места повыше его чувствительных мембран, какие-то отростки, похожие на длинные колоски ковыля. Это ещё что за тычинки…

Вегет словно хотел ощупать мою голову сюрреалистичными подвижными пальцами, но не решался. Ах ты хлорофилловая птичка, вершина местной эволюции, чего же ты хочешь? Ты ждёшь, чтобы я позволила тебе прикоснуться?

Как бы странно это ни звучало, я мысленно кивнула ему – что делаешь, делай скорее, как говорится в одной древней книге. Гибкие колоски потянулись ко мне, ощупали волосы, потом я ощутила прохладное прикосновение к коже, словно кто-то приложил мне ко лбу ментоловую повязку. Я рефлекторно отшатнулась и ощупала место прикосновения: никаких следов. Вегет уже убрал колоски и отлетел на почтительное расстояние. Ну ладно, будем считать это аналогом рукопожатия. Теперь ты доволен, летающий куст?

Мембраны вегета шевелились, фильтруя воздух, пучки зелёных образований, заменяющих крылья, плавно колебались, поддерживая его в воздухе. Ничего не изменилось внешне, ведь так?

Нет, изменилось, и ещё как – только внутри меня. Как будто образовалось новое пространство, невидимая и неописуемая нить, протянувшаяся между мной и этим существом.

Какой странный опыт.

От нахлынувших эмоций я снова зашептала что-то неразборчивое, обращаясь к маме и… её образ вспыхнул перед моим мысленным взором ярко, выпукло и живо, как будто бы она стоит рядом, открой глаза и увидишь воочию.

Я так и сделала – и, конечно же, никого кроме вегета рядом не было. Образ существовал только в моей голове, просто гораздо ярче, чем любое воспоминание. И как только я снова подумала о матери, как он запылал с новой силой, так что мне даже захотелось зажмуриться.

Миг – и снова я воспринимала только реальность: лес, вегета, своё учащённое дыхание. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: вновь открывшееся измерение для моего воображения как-то связано с вегетом, с таинственными манипуляциями, которые он со мной проделал. Оставалось проверить гипотезу, и я, не откладывая, стала тестировать разные образы из памяти – отца, деда, события земной жизни. Метод работал безотказно – стоило мне что-то представить, как невидимый усилитель услужливо выкручивал его образ на максимум, подгружая нужные детали вслед за движением моих мыслей.

Сомнений не было: причиной или источником перемен был вегет. Сам он, кстати, и не думал улетать, словно наблюдая за моими экспериментами. Складывалось ощущение, что ему что-то от меня нужно. И я пошла дальше: прямо сформулировала в голове этот вопрос, стараясь мысленно сосредоточиться на нём.

Вегет будто только этого и ждал. Он ответил мне серией образов, но теперь это были не мои конструкты памяти, а… его.

О, это были странные картинки, для дешифровки которых мозгу поначалу пришлось задействовать все ресурсы. Я даже села на мшистое бревно, чтобы не упасть от головокружения. Вегет через цепь мыслеформ вёл меня куда-то, показывая направление, детали местности, а главное, цель маршрута. Сначала я воспринимала каждый «кадр» по отдельности, как набор фотоснимков, но постепенно сознание адаптировалось и смогло воспринимать их все целостно.

Он добился своего. Я поняла, что он просит о помощи. То, что он хотел показать, напугало, нет, скорее удивило меня.

Его сородич был в беде. В неволе. Вегет показал мне что-то вроде вольера с фасадом из воздухопроницаемого стекла, прозрачной крышей и затемнённым углом. Там был резервуар с водой, на полу рассыпан субстрат из смеси лесной фаворской почвы и минералов. Внутри вольера парил другой вегет, более бледного окраса, с поникшим лиственным оперением. Он вяло перемещался вдоль фасада, отталкиваясь крыльями, словно ища проход наружу.

Потом вегет показал мне ещё одну поразительную деталь. В зелёной бахроме, которую колонисты именуют хвостом, были какие-то уплотнения, пучки ярких волокон. Будь он земным млекопитающим, я бы определила их как детёнышей. В отношении этих удивительных растений Фавора такие термины, как семена или плоды подходят гораздо меньше.

В общем, вегет взаперти был – как бы корректно выразиться – на сносях.

– Я поняла, – прошептала я, обращаясь к созданию, вступившему со мной в контакт. – Поняла, о чём ты просишь. Но это очень далеко, я не смогу туда добраться пешком, без защитных приспособлений. Это опасная зона. Мне нужно сначала вернуться домой и подготовиться. Но ты же всё равно не понимаешь слов…

Я попыталась образами передать вегету суть моих затруднений, и когда он понял, что я хочу ему донести, на меня упали мрак, осень, холод и безнадёжность. Он каким-то образом добыл из моей памяти самые неприятные мыслеформы, чтобы передать с их помощью свои страдания.

– Да иди ты, дурак! – обиделась я, и показала ему картинку, на которой я лежу бездыханная в чаще, высохшая как мумия, изъеденная радиацией.

Он долго соображал, но, кажется, понял мой посыл: если я погибну, я не смогу ему помочь. Тогда он вернул мне этот же образ, но без следов радиационного поражения, мол, обманываешь.

– Да нет же, там правда опасно!

Чтобы подтвердить свои слова, я машинально вызвала в сознании панель визуализации – и со вздохом свернула её: сеть-то недоступна! Данные об уровне радиации ему не продемонстрируешь. Впрочем, кое-что полезное в моём распоряжении всё-таки осталось: имплантированные в тело датчики нормометрии наверняка уже зафиксировали какие-то отклонения. Я вытащила на панель показания сразу всех. Ну-ка, ну-ка… Температура тридцать шесть и восемь, давление сто семнадцать на семьдесят пять, уровень кислорода, уровень глюкозы, данные о клеточных повреждениях… Всё в норме. Видимо, мне повезло и на этом участке склона из-за особенностей рельефа фонит не так сильно.

Вегет уловил моё замешательство и последовательно повторил мне сеанс кино, в котором я топаю к месту заключения его зелёного собрата. Ишь, хитрюга. Ничего-то от тебя не скроешь. Вообще-то я не собиралась тебя обманывать. Я сама удивлена показателями. Значит здесь уже не так опасно. Природа очистилась. Мне-то откуда было знать. Но ты, цветочек аленький, должен войти в моё положение. Сам-то о своих чадах переживаешь? Вот и обо мне тоже есть, кому переживать. Дед, конечно, спасибо геронтологии, в самом расцвете сил, но это не повод заставлять его волноваться. Мало ли, что он учудит. Если я к обеду я не вернусь, он поднимет на уши всю колонию. Ославимся на весь Фавор. Ну уж нет, избави благой Сеятель, прости зелёный, но мне нужно домой. Ради тебя я даже не буду ждать спасателей. Как только поймаю сеть, сразу выясню, кто это забрался так далеко от колонии – геологи, туристы, не важно, кто – позвоню им и попрошу выпустить твою самку… жену… партнёршу… Не знаю, в каких вы отношениях, но попрошу её освободить. Идёт?

Растение соображало. Я резонно полагала, что мои слова для него ничего не могли значить по определению. По моей гипотезе вегет мог оперировать только слепками памяти, полученными на основе реального опыта восприятия, а не вербальными символами. Но я ошибалась, он оказался куда более способным, чем я предполагала. Вегет соотнёс мысленный образ деда, возникший у меня в мозге, с эмоцией, которую я одновременно испытала, и с произнесёнными про себя словами. Соотнёс и…

«Переживать» – послышалось мне, и вслед за этим возникло лицо деда.

«Переживать» – и на этот раз ментальный слепок самого вегета.

– Благой Сеятель, заронивший семена единой жизни, как на Земле, так и на Фаворе, даруй нам вечное процветание и развитие! – прошептала я формулу научной веры, которую создали колонисты, когда поняли, что жизнь на обеих планетах происходит из одного источника. – Да ты же разумен, зелёный!

Вместо ментального ответа вегет расправил «крылья», словно орёл с древнего герба, а лепестки венчающего его «голову» бутона зашевелились.

Теперь у меня не осталось выбора. Помочь разумному собрату, даже если он растение – долг любого существа, и он превыше любых неудобств социального характера.

Оцените иронию: человечество по-разному представляло себе контакт с инопланетной разумной расой: боялось его, вожделело, ждало от контакта каких-то невиданных технологий и навыков. Лаконде Шеор посчастливилось первой вступить в контакт с разумным инопланетянином, и им оказался летающий куст.

Мне бы крепко задуматься о том, куда он просит меня отправиться, и почему я ничегошеньки не знаю о людях, которые держат в плену зазнобу этого вегета. Но меня так переполняла эпичность моего открытия, что я совершенно позабыла об осторожности. Откопав в корнях какого-то дерева острый камень, я нацарапала на обивке катапультационного сиденья следующий текст для спасателей:

«Я цела, со мной всё в порядке. У меня образовалось неотложное дело, поэтому я вынуждена отложить возвращение домой. Дедушка Хрионис, не переживай пожалуйста, и успокой Горевию. День рождения отметим позже. Твоя Лаконда Шеор».

С чувством выполненного долга я выпрямилась, выбросила камень и отряхнула ладони. Конечно, будет скандал, но, по крайней мере, дед будет в курсе, что я жива.

– Где же ты, зелёный?

Вегет исчез. Мне стало не по себе: уж не померещилось ли мне всё это от ушиба во время посадки? И что делать, кричать «ау»? Глупо. Наверное, я зря старалась с надписью: и вегет, и телепатический контакт мне померещились. От этой мысли мне стало так скучно, что захотелось зевнуть, что я с наслаждением и сделала – всё ж, не выспалась сегодня толком.

Упс.

На последней, самой сладкой нотке зевка чья-то солёная ладонь зажала мне рот; в коленный сгиб кто-то пнул сзади. Ноги мои подогнулись, и я рухнула на колени, а две пары рук стали замысловато орудовать липкой лентой. Я даже испугаться толком не успела, как мои ладони жёстко зафиксировали на затылке, обернув импровизированный хомут снизу подбородка. Рот не стали заклеивать – кого тут позовёшь на помощь?

Нелепо растопырив локти в стороны, я ждала, что будет дальше. Хотелось, конечно, сигануть в кусты и сбежать, но я понимала, что сама не смогу освободиться, а если споткнусь, то вывихну или сломаю руки, а может и шею.

Если это чей-то розыгрыш, то это перебор, ребята. Я в долгу не останусь. Вы будете молить о пощаде, обещаю. Во-первых, стоять на коленях унизительно, во-вторых, когда меня скрутили, мне было больно. В третьих… да очнись, Лаконда, какой к чёрту розыгрыш. Всё происходит всерьёз.

– Тебя послали шпионить? – спросил из-за спины мужской голос. Судя по тембру, его перестройка из подростка в юношу ещё не вполне закончилась. Всё ясно. Третья смена. Эти игры в скаутов им дорого обойдутся.

– Немедленно развяжи меня, тварь, – сдавленно прошипела я. От движения челюстью усиливалось ощущение удушья. Я хотела повернуться, чтобы рассмотреть безмозглых юнцов, которые потеряли берега, но получила чувствительный подзатыльник, вернувший меня в исходное положение.

– Ты пожалеешь, вошь бледная.

– Что такое вошь? – спросил второй голос, более взрослый.

– Не знаю. Наверно, какое-то земное словечко. Что будем делать с ней?

– Я не хочу брать на себя ответственность. Давай отведём её к Старшим. Пусть сами решают.

– Может она этого и добивается, узнать, где они.

Старшие? Благой Сеятель, это ещё кто?

– Возможно, – протянул первый. – Как тебя зовут?

А то вы сами не знаете!

– Моё имя – фурия гнева, – сымпровизировала я. – Вы даже не представляете себе масштабы моей мести, которая на вас обрушится.

– Цветасто говорит, – сказал второй. – Может, кляп?

– Не надо кляп, я буду молчать.

– Ладно. Ты пойдёшь с нами.

– Я занята. У меня день рождения.

Парни расхохотались.

– Моли Сеятеля, чтобы он не оказался последним, – сказал кто-то из них. – Давай, дуй вниз по склону. И не высовывайся из-под деревьев, иначе будет больно.

Откуда-то сзади высунулась палка с прикрученным на острие острым каменным осколком. Убедительно.

– Куда мы идём? – поинтересовалась я, трогаясь с места. Они шли сзади, не позволяя мне оборачиваться.

– Не задавай лишних вопросов, – попросил «старший». – Зачем было вообще сюда соваться? Что ты тут забыла? Не сиделось в городе?

Я раскрыла было рот, но он оборвал меня:

– Молчи, мне не интересно. Старшим расскажешь.

– Я не знаю, кто это. И не понимаю, чем вы тут занимаетесь. Так что вряд ли я буду откровенничать с вашими дружками.

– Не понимаешь? – неожиданно зло сказал первый парень с ломающимся голосом. – Так я тебе объясню!

– Не смей! – приказал второй. – Если она узнает, Старшие вряд ли оставят её в живых.

Я заткнулась, второй тоже заткнулся, некоторое время мы шли в тишине. Потом я подумала: да к чёрту, всё зашло слишком далеко, я больше не намерена терпеть всё это. Не станут же они вправду тыкать меня копьём, что за дикость, насилия между колонистами с самой высадки не было. Те пара случаев психоза, когда в несчастных вдруг просыпался иррациональный страх, и они начинали бредить возвращением на Землю, биться в истерике и даже причиняли вред окружающим, не в счёт. Я собиралась обернуться и сообщить о своём бескомпромиссном решении, но в этот момент в мозге снова вспыхнул ролик от вегета, в котором он настаивал на том, чтобы я спасла его пассию. Следом в голове всплыло и слово «переживать», только употреблённое уже в ином контексте: вегет беспокоился обо мне. Можно повернуть ситуацию и по-другому: он беспокоился, что если мне причинят вред, то я не смогу ему помочь.

Главное не в этом, а в том, что самого вегета не было видно. То есть он связался со мной дистанционно. Меня так захватила эта мысль, что я позабыла про своё намерение, и даже про то, что нахожусь в довольно стеснённом положении. Как он это делает? Что даёт ему такую возможность? Это их эволюционная способность или они этому научились в процессе развития? Если это продвинутая биотехнология, это открывает такие перспективы, что дух захватывает.

Мне стало интересно, смогу ли я повторить его трюк. Я представила силуэт знакомого вегета, узор на лиственном оперении, дрожащие фасетки мембран и… увидела мир его глазами. Вегет не бросил меня, он следовал за нами на почтительном расстоянии и наблюдал за моими пленителями, оставаясь невидим. Его восприятие отличалось от человеческого, и сейчас он не пытался адаптировать свои мыслеформы под меня. Поток сигналов шёл «сырым», необработанным, зато я поняла, как он воспринимает мир.

Главные органы чувств вегета специализируются на улавливании запахов и колебаний. Парней, которые меня вели, он воспринимал как два объёмных контура, распространяющих во все стороны и то и другое. Воспринимать их вибрации было проще, поскольку средоточия пульсирующей крови и других физиологических колебаний тел выглядели более локально, как будто силуэты в тепловизоре. А вот представление их на языке запахов было более сложно интерпретировать, так как контуры оказывались нечёткими, смазанными, «длящимися», и терялись на фоне ароматических шумов, источниками которых являлся лес, почва, какие-то далеко расположенные объекты. Впрочем, для того чтобы воспринимать парней как источники запаха, вегет был мне не нужен: их острый пот и так бил в ноздри, и судя по его составу, они меня побаивались.

Я так увлеклась, что не с первого раза расслышала команду. Кто-то из парней схватил меня за плечо, удерживая. Я переключилась на свои органы чувств, и у меня захватило дух: скалистая гряда, по которой мы двигались последние несколько часов, кончилась. Мы стояли на краю выходящего из почвы под косым углом цветного каменного пласта, и под нами простирался глубокий провал. Ещё шаг и я рухнула бы вниз.

– Слышишь это? – спросил тот, у кого голос был погрубее.

– Да. Наверно это за ней.

Теперь звук аэрокаров услышала и я, один нарастал сзади, второй заходил справа. Если это поисковики, они уже наверняка в зоне сигнала метки, имплантированной мне в мочку уха. Ещё немного, и они засекут тепловое излучение моих «спутников». Ну вот и конец вашей первобытной «зарнице», или в какую вы там ролёвку играете.

– Если мы не избавимся от неё, она всё расскажет.

– Расскажет.

Мне показалось, что я уже качусь по склону, разбивая голову и ломая рёбра о выступы. Мне остро захотелось в туалет.

– Вы чего, ребят? Совсем заигрались?

– Жаль её, она выглядит здоровой.

– Жаль. Но можем ли мы так рисковать?

Пауза длилась дольше, чем моя выдержка. Мне стало казаться, что они уже примеряются острым наконечником копья к моему горлу, или приноравливаются, как бы половчее меня столкнуть, чтобы я гарантированно не выжила.

– В тебе как будто нет лукавства, – голос зашептал мне прямо в ухо. – Поклянись о трёх вещах: молчать о том, что встретила нас и о том, что услышала, а главное – никогда больше не появляйся с нашей стороны хребта. Поклянись – и мы отпустим тебя, положившись на твоё слово.

Я молчала гораздо дольше, чем требовалось в ситуации, в которой моя жизнь висит на волоске.

– Я не могу поклясться насчёт третьего. Я должна помочь вегету. Он попросил меня освободить его… подругу.

Ну вот и всё. Дура я дура. Ну кто меня за язык тянул, кому нужна моя честность? Сейчас меня кончат тут на склоне, и останусь я навеки молодой и красивой.

– Ты умеешь разговаривать с вегетами?

– Сегодня научилась. Он сам со мной заговорил.

Интересно, если они решат, что я сумасшедшая, они меня отпустят или наоборот? Винты спасателей гудят всё ближе, остаток жизни всё короче. Холодный гладкий скол каменного наконечника скользит у шеи. Прощай же жизнь моя, ты не сбылась…

Первое выверенное движение вспороло клейкую ленту и освободило мои руки, второе ловко отодрало скотч от кожи.

– Передай вегету, что мы не причиним его возлюбленной вред. Старшие просто хотят изучить, как происходит процесс почкования детёнышей. Мы отпустим её, как только она родит. Иди, и больше сюда ни ногой.

Я обернулась не сразу – мне показалось, что если я не дам им времени ускользнуть, они передумают. И всё же, краем глаза я успела разглядеть парней. Загорелые, длинноволосые, в подобии накидок из растительных волокон. И с ними определённо не всё в порядке. Первый – хромец, как будто одна нога короче; у второго непропорционально большая голова.