Читать книгу "Сталинград. Том 1"

– Культурный он! – фыркнул Дорохов. – Жук ты навозный, а не культурный. Иди, культурный, покажись санинструктору, у тебя рука в крови, проверь, своя или чужая.

Я развернул немецкую карту и на минуту забыл про всё. Это оказалась рабочая карта разведбата с пометками, со стрелками, с номерами частей, отмеченных синим карандашом. Я не так силён в немецком, но военную карту читаешь не по словам, а по знакам, и то, что я на ней увидел, мне очень, очень не понравилось. Стрелки шли к Дону широким веером, обходя нас с севера, и одна из них жирно упиралась в точку, подписанную по-немецки, чужими буквами, но я узнал это слово, от которого этим летом стыла кровь у всякого, кто понимал. Калач, мост через Дон.

Сложив карту, сунул за пазуху. Вот с этим уже можно идти к начальству. Не с пустыми руками пришёл, а с добычей, которая дороже роты пленных.

И тут я услышал за спиной незнакомый голос, резкий, недобрый, из тех, что портят настроение одним тембром.

– Кто такие?! Кто командир?! Почему без приказа перешли реку, почему стрельба на том берегу, кто разрешил?!

Я обернулся. Ко мне, застёгивая на ходу командирскую портупею, шёл поверх окопов человек, немолодой, поджарый, с малиновыми петлицами и таким лицом, будто съел лимон. За ним едва поспевал давешний командир с планшетом, что-то виновато объясняя.

– Младший лейтенант Дементьев, – сказал я. – Вывел роту из-под Суровикино. Смял немецкую разведку в хуторе, прошёл к своим. Убит один, есть раненые. Трофеи, пленных, извините, брать было некогда.

Человек с малиновыми петлицами медленно, оценивающе, смерил меня взглядом с ног до головы, и взгляд этот мне сразу не понравился. Так смотрят не на человека, а на дело, которое ещё предстоит завести.

– Смял, значит? – сказал он тихо. – Прошёл? – Он оглядел мокрую живую роту на берегу, трофейные пулемёты, бричку с ранеными, и в глазах мелькнуло что-то кроме служебной сухости: не то удивление, не то невольное уважение. – Ладно вывел, чисто. Не всякий комбат так выведет. – И тут же, спохватившись: – А документики, товарищ младший лейтенант, у вас имеются? Роту на каком основании приняли, приказ, запись есть?

Глава 5. Особый отдел

– Конечно, – я полез в карман гимнастёрки, но лейтенант жестом остановил меня.

– Сначала сдать всё трофейное оружие! Нам не нужны подачки от врага, да и патронов к нему совсем немного.

Пока все передавали захваченное у немцев оружие трофейной команде, нквдшник молчал, дожидаясь окончания процесса, а затем произнёс:

– Руки покажите, товарищ младший лейтенант. Обе.

Я показал. Гладышев, лейтенант государственной безопасности, так его назвал подбежавший командир с планшетом, взял мои ладони и повернул их к свету, будто барышню приглашал на танец, и внимательно осмотрел. Костяшки сбиты, под ногтями кровь, на правой свежий порез.

– В хуторе ножом работали, – сказал он негромко.

– Работал, – согласился я. – Часовых снимали, старались тихо, чтобы не кричали.

– Кто ещё снимал?

– Двое, сержант Черных и Красноармеец Беленький.

Гладышев отпустил мои руки. Лицо его вызывало неприязнь не чертами (обыкновенное, худое, усталое), а вниманием. Он смотрел на меня, как смотрят на арифметическую задачу, в которой не сходится ответ, будто спокойно искал ошибку в условии.

– Присядем, товарищ Дементьев, – сказал он и показал на бревно у окопа. – Разговор есть.

Мы сели. Берег вокруг оживал. Моя рота растекалась по окопам, санитары тащили раненых, Дорохов уже с кем-то ругался из-за места для брички. Обычная суета. А мы сидели на бревне, и я понимал, что предстоит не разговор, а допрос, просто вежливый.

– Слушаю вас, – сказал я.

– Это я вас слушаю, – Гладышев достал из планшета листок, послюнявил карандаш. – Давайте по порядку. Дементьев Алексей Николаевич, младший лейтенант, командир взвода третьей роты. Так?

– Так.

– Училище закончили когда?

– В мае, пехотное, ускоренный выпуск.

– До фронта сколько служили?

– Три недели, из них полторы в эшелоне.

– Три недели, – повторил Гладышев и что-то пометил. – И за эти три недели вы, товарищ Дементьев, научились так брать под контроль панику во время бомбёжки, что вас слушается чужой полк, снимать ночью ножом немецкое боевое охранение без единого выстрела, водить роту по балкам в обход, как старый разведчик и класть немецкую разведгруппу в хуторе, потеряв всего одного человека, – он поднял на меня глаза, и в них против воли было признание сделанного. – Я двадцать лет служу и, скажу прямо, редко такое видел. Комбаты со стажем так не выводят. Меня это, товарищ Дементьев, не пугает, меня это удивляет. А удивляться я не люблю: где не сходится, там обязан разобраться. Откуда всё это у вчерашнего курсанта?

– Мне двадцать два года, товарищ лейтенант, – сказал я спокойно. – Ни в какой прежней армии служить не мог, сами посчитайте. В Гражданскую я под стол пешком ходил.

– Верю. Годы не подделаешь, – он не отвёл взгляда. – Тогда откуда такие знания?

Вот он, вопрос, тот самый, что задал вчера Дорохов, только тому я отбрехался про руки, которые помнят, и старику этого хватило, а Гладышеву не хватит. Человек из госбезопасности не поверит ни в руки, ни в продвинутое училище, ни во что другое, потому что ему по должности положено не верить, и он в этом хорош.

Врать больше, чем нужно, глупо, поэтому я выдал ему единственную версию, какую он мог принять, и которая являлась почти правдой.

– Контузия, – сказал я. – Под Суровикино, при первом налёте. Врач в медсанбате подтвердит, если дойдём до медсанбата. Многое из жизни не помню: ни лиц, ни как в училище учился, но голова на бой работает как не работала раньше. Сам не пойму почему, может, тряхнуло удачно.

– Удачно, – без выражения повторил Гладышев.

– А может, товарищ лейтенант, дело проще? – я посмотрел ему в глаза. – Может, я всю жизнь был такой, только случая не представилось показать. Война в человеке иной раз открывает то, чего он сам про себя не знает. Вы небось тоже до тридцать седьмого не думали, что в особисты пойдёте.

Он чуть сузил глаза. Укол принял, но виду не подал.

– Речь не обо мне, – сказал он. – Хорошо, допустим, контузия, допустим, дар открылся, но вы понимаете, товарищ Дементьев, что мне на «допустим» полагаться нельзя. Вы вышли из окружения один, без командира. Мне доложили, что ротный ваш при смерти, и я это тоже проверю. Вы двое суток находились вне расположения, на территории, где ходит немец, а за это время с вами могли… побеседовать и отправить обратно с заданием. Такое случается чаще, чем хотелось бы.

– Бывает, – согласился я. – И проверять ваша работа, понимаю, только я вам, товарищ лейтенант, вместо оправданий кое-что покажу, пригодится больше, чем моя биография.

Я расстегнул гимнастёрку и достал из-за пазухи сложенную вчетверо немецкую карту.

– Снял с убитого в хуторе. С пометками их разведбата.

Гладышев взял карту не сразу, сначала долго смотрел на меня, потом развернул, и я увидел, как его лицо, до того бесстрастное, дрогнуло. Он был неглуп и военную карту читать умел.

– Где вы её взяли?

– Сказал же, в хуторе. Хотел комполка отдать, да вы первый подвернулись.

Его палец поблуждал по синим стрелкам, а когда дошёл до жирной, упёртой в подписанную точку, остановился.

– Калач, – сказал он тихо.

– Калач, – подтвердил я. – Через него дорога на переправы. И судя по этой стрелке и по номерам, что тут проставлены, немец пойдёт туда не позже чем через неделю-полторы крупными силами. Вот это, товарищ лейтенант, надо не в карман совать, а сегодня же гнать в штаб дивизии с нарочным, пока стрелка на бумаге, а танки не на переправе.

Гладышев поднял на меня глаза, и в них появилось новое выражение. Не доверие, нет, до этого было далеко, а расчёт. Он прикидывал «шпион или не шпион» и «что мне с этим делать».

– Складно, – сказал он наконец. – Слишком складно, товарищ Дементьев. Вышли из окружения и сразу с немецкой оперативной картой в кармане. Другой бы решил, подбросили, чтобы мы поверили и клюнули.

– Другой бы решил, – кивнул я. – А вы человек умный и понимаете, что если б немцы хотели нам карту подсунуть, они бы её подсунули красивее, не в хуторе, где мы их резали, а так, чтоб мы её «случайно нашли». А эту я вырвал с боем вместе с их кровью и на ней правда. Вы её нутром чуете, потому и палец у вас на Калаче дрогнул.

Он медленно сложил карту, убрал в свой планшет.

– Вот что, товарищ Дементьев, – сказал он, вставая. – Карту я забираю и отправлю по инстанциям, тут вы правы. И ещё: трофей у вас богатый – пулемёты, мотоциклы, стволы. Всё предъявить и оприходовать по описи, чтобы не «нашли – растащили», а числилось за ротой. Что в дело годно, пулемёты те же, оставляйте себе: вам держать оборону, оружие лишним не будет. Что сверх нужды и что не наше – мотоциклы, документы – сдадите в тыл по акту. Ясно?

– Ясно, – сказал я. – Предъявлю и оприходую. Пулемёты роте нужны, их оставлю.

– Оставляйте, – он помолчал. – А вы пока воюйте при своей роте, но проверить я вас обязан, уж не обессудьте, так положено. И запомните одно.

– Что?

– Если вы тот, за кого себя выдаёте, вы мне очень пригодитесь, и я первый вас прикрою. А если нет… – он не договорил, но это и не требовалось. – В общем, живите как жили, и знайте, я за вами наблюдаю.

– Договорились, – сказал я. – Только и вы, товарищ лейтенант, запомните. Пока вы на меня смотрите, смотрите заодно и на карту, что я принёс. Немцу до Волги идти месяц, и нам этот месяц надо прожить.

Он не ответил, повернулся и пошёл к землянкам прямой, сухой, локтем прижимая к боку планшет с картой.

Я выдохнул. Первый раунд я не выиграл, с такими не выигрывают, но и не проиграл, ничья, а ничья с особистом в сорок втором году – это, считай, победа.

Комполка нашёлся через час в блиндаже на обратном скате. Подполковник Зотов, грузный, немолодой, с воспалёнными от бессонницы глазами, сидел за столом из снарядных ящиков, слушал меня, подперев голову кулаком, и то и дело клевал носом. Не от равнодушия, а от того, что уже четверо суток без сна.

– Роту принял под Суровикино, товарищ подполковник. Вывел к вам сто сорок штыков, из них своих девяносто, остальные прибившиеся из разбитых частей, артиллеристы капитана Стеценко и прочие. Раненых сдал в медсанбат. Ротный, старший лейтенант Ребров, болен, малярия.

– Знаю про Реброва, – буркнул Зотов. – Хороший командир, жалко. Стало быть, роту тянешь ты, – он оглядел меня с ног до головы. – Молод больно. Ну да сейчас все молодые, кого постарше уже… – он махнул рукой, не договорив. – Особист про тебя чего говорит? Был он тут, шепнул мне пару слов.

– Проверяет, – сказал я. – Это его работа.

– Его, его, – Зотов невесело усмехнулся. – Ну, а по мне так плевать, из бывших ты, из контуженых или из самого пекла, мне командиры нужны, которые роту не растеряли. Ты не растерял, значит, командуй.

Он развернул на ящиках карту, нашу, потрёпанную, с карандашными пометками.

– Слушай задачу. Полк держит рубеж по реке Чир, вот тут. Левый фланг – твой участок. Высотка с отметкой, при ней хутор, за хутором брод, тот самый, через который ты ночью прошёл. Немец через этот брод не сегодня-завтра полезет обязательно, и твоя рота должна его держать, сколько сможет. Сосед у тебя справа – батальон Куприянова, слева голая степь да божья милость. Артиллерии дам одну сорокапятку, больше нет. Патронов… – он поморщился. – Патронов мало, есть гранаты. Вопросы?

– Парочка есть. Не найдётся винтовки с оптикой? У меня один из бойцов охотник-сибиряк, его даже обучать не надо.

– Поищем. Что ещё?

– А второй… – я смотрел на карту, и в голове уже раскладывалось, где рыть, где ставить пулемёты, где немец пойдёт и где его встретить. – Разрешите оборону строить по своему разумению, не по уставной ниточке, а как я вижу?

Зотов поднял на меня тяжёлый взгляд:

– Это как же ты видишь?

– Не сплошной линией, а опорными узлами, в глубину. Ложные позиции впереди, настоящие за обратным скатом. Пулемёты хочу поставить не в лоб, а по флангам, кинжально, чтоб немец втянулся и попал в мешок.

Наступила тишина. Зотов смотрел на меня долго, и я не понимал, сейчас рявкнет «выполнять по уставу» или…

– Вон оно как? – тихо сказал он наконец. – По-немецки, значит, хочешь, чтоб огневые мешки, – он потёр небритую щёку. – Знаешь, лейтенант, меня за такие слова в тридцать восьмом бы… – комполка не договорил. – А чёрт с ним! Немец нас этим и бьёт, что не по ниточке воюет. Строй как видишь, отвечать всё равно мне, так хоть за дело помру.

Он вдруг подался вперёд, сон с него слетел:

– Только одно запомни, Дементьев. Отойти с этой высотки я тебе права не дам, приказ стоять за брод, за высотку, за каждый бугор, покуда живой. Понял меня?

– Понял.

– Ступай и… – он замялся, отвёл глаза. – людей побереги, коли сумеешь. Молодые они у меня, жалко.

Я вышел из блиндажа на закат. Рота уже окапывалась на высотке, вгрызалась в сухую донскую землю, лопаты цокали о камень. Дорохов шёл мне навстречу, вытирая пот:

– Ну что, командир? Дали чего? Пушку, пополнение?

– Одну сорокапятку дали и приказ стоять насмерть. Собирай взводных, Кузьмич. Копылова, Мыколаенко, Черных, пушкаря. Оборону будем ставить не так, как привыкли.

Через четверть часа они сидели передо мной на корточках у моего наспех отрытого окопчика, все четверо взводных, Черных плюс сержант-артиллерист от сорокапятки, кислый малый по фамилии Гнатюк. Я чертил прутиком по земле, как ночью перед атакой на хутор.

– Смотрите сюда. Вот высотка, вот брод, вот хутор. Немец точно попрёт через брод, больше негде, пойдёт в лоб, на высотку, потому что кто высоткой владеет, того и брод. Полезет вот сюда, на скат.

– Ну, так и встретим его на скате, – сказал Копылов. – Окопаемся по гребню, заляжем и будем бить. Чего мудрить?

– Будем бить, – согласился я. – Ровно до той минуты, пока он не накроет гребень миномётами, а накроет он его через пять минут. Гребень весь как на ладони, пристрелян, и ляжет тогда не немец, а мы. По уставу оно красиво: рота на высоте, знамя, «ни шагу назад». По уставу нас и похоронят красиво.

Копылов насупился, потому что крыть нечем, сам финскую прошёл, знал про миномёты.

– А как надо? – спросил Мыколаенко, робкий хохол, которому всё это явно не нравилось.

– А надо так. По гребню роем ложные окопы, пустые. Накидаем в них веток, тряпья, пару касок на палки насадим, костерок дымный оставим, пусть немец думает, тут наша оборона, пусть по гребню миномёты и высадит. А настоящие окопы, полного профиля, роем вот здесь, на обратном скате, ниже гребня, откуда он нас не видит, и сидим тихо.

– Так с обратного-то ската я сам немца не увижу, пока он на гребень не влезет! – возразил Копылов.

– Вот именно. Он влезет на гребень, думая, что там пусто, что миномётами всех положил, и окажется на голом месте силуэтом на закате в тридцати шагах от нас. А мы его в упор! Понимаешь разницу? Не мы под его миномётом на виду, а он под нашими пулями как на ладони.

Копылов медленно расплылся в улыбке, шахтёрская башка сработала.

– Хитро, – сказал он. – Ох, хитро, командир! Это ж он сам к нам в мешок и влезет.

– В мешок, – кивнул я. – Теперь пулемёты. Гнатюк, куда свою сорокапятку поставишь?

Артиллерист пожал плечами.

– Куда велишь. По уставу на прямую наводку, на гребень, танки встречать.

– На гребень не ставь, сожгут первым же снарядом, сам знаешь. Поставим вот сюда, сбоку, в капонир, под хутором за плетнём и замаскируем. Ты молчишь, пока танк не пройдёт мимо, а как пройдёт, бьёшь ему в борт. Запомни, в борт, не в лоб; лоб у него толстый, а борт тонкий. Один твой выстрел в борт стоит десяти в лоб. Сдюжишь?

Гнатюк впервые оживился, кислое лицо его дрогнуло.

– В борт-то? В борт сдюжу. В борт его любая сорокапятка берёт. Это ты дело говоришь, лейтенант, а то нас всё в лоб ставят, на убой.

– Пулемёты тоже расставим по флангам, один в хуторе, второй вон за той промоиной, чтоб били не в грудь наступающим, а в бок, вдоль цепи, кинжально. Немец полезет на высотку, а мы его с двух сторон крест-накрест срежем, он и не поймёт откуда. Черных.

Сибиряк, до того молчавший, поднял глаза.

– Ты завтра не в окопе, а с напарником вон на той сухой берёзе за промоиной или где сам присмотришь. Твоя работа – офицеры и пулемётчики. Как начнётся, выбивай тех, кто командует и кто из пулемёта бьёт, без командиров немец слепнет. Понял?

– Понял, – сказал Черных и, подумав, добавил. – Напарника дай Корнеева Петьку, пущай при мне обвыкает, чем в цепи со страху бегать, досмотрю за ним.

Я глянул на Дорохова, тот кивнул, дело, мол. Старик Пантелеев опекал Петьку днём, теперь охотник ночью подберёт. Мальчишку передавали из рук в руки, как эстафету, и это правильно.

– Быть по сему, – подвёл итог я. – Всё, бойцы, до темноты рыть окопы, ложные на гребне, настоящие на обратном скате, пулемёты во фланг, пушку в капонир. К рассвету чтоб земля была готова, немец ждать не станет.

Они разошлись рыть.

Ложные позиции на гребне я поручил Беленькому и не прогадал. К сумеркам одессит развернулся так, что залюбуешься: набил старые гимнастёрки соломой, насадил на колья пробитые каски, воткнул в бруствер палки с котелками; издали не отличить от касок, а уж ночью из немецкого бинокля и подавно. У одного чучела он даже приладил самокрутку в «рот» и поджёг, чтоб дымилась.

– Товарищ лейтенант, принимайте гарнизон, – доложил он, сияя. – Взвод имени меня. Не пьют, не бегают, немца не боятся. Идеальные бойцы! Одна беда, что стрелять не умеют, но немцу это мы сообщим не сразу.

– Хорош гарнизон! – согласился я. – Особенно вон тот, с самокруткой, вылитый Пантелеев.

– Обижаете, – Беленький погладил соломенное чучело по каске. – Это не Пантелеев, это, товарищ лейтенант, самолично Гитлер после того, как сунется на нашу высотку.

Из окопа кто-то фыркнул, даже угрюмый Гнатюк, возившийся со своей пушкой в капонире, крякнул.

Дорохов задержался у моего окопа, посмотрел на запад за реку, где садилось солнце и где, я знал это точно, уже подтягивались к бродам немецкие передовые части.

– Складно придумал, – сказал он негромко. – Немца в его же капкан. Только ты, командир, не серчай на то, что скажу. Придумать ещё полдела, беда в том, что люди у нас сырые. Половина завтра со страху из настоящего окопа в ложный побежит, к своим, к куче. Удержать бы.

– Удержим, – сказал я. – Ты да я, да старики твои. Расставь стариков по одному в каждое отделение к молодым, чтоб рядом с каждым Петькой был свой Пантелеев.

– Это дело, – Дорохов кивнул. – Ты только скажи, лейтенант, долго держать-то? Сутки? Двое?

Я ответил не сразу, потому что по всему, что помнил про это лето, держать нам предстояло не сутки и не двое. Держать предстояло, пока живы.

А за рекой в подступающих сумерках коротко и далеко зарокотал моторами первый немецкий дозор, выходя к броду.

Глава 6. Огневой мешок

Немецкие мины накрыли гребень в четыре утра, уничтожив взвод соломенных чучел.

Я лежал в настоящем окопе на обратном скате, вжавшись щекой в холодную землю, и слушал как наверху, в двадцати шагах выше по склону, рвётся ад. Немец не жалел мин, он молотил по гребню методично, квадрат за квадратом, вспахивая ложные окопы, кроша каски на палках, поднимая в воздух набитые соломой гимнастёрки. С той стороны реки, наверное, выглядело красиво, как русская оборона на высоте перемешивается с землёй.

Рядом, уткнувшись в бруствер, дрожал Ванька Селезнёв. Не от страха даже, от близости разрывов. Земля прыгала под нами, за шиворот сыпался песок, в ушах стоял сплошной звон.

– Живой, Ванька? – крикнул ему в ухо.

– Ж-живой! Товарищ лейтенант, а чего мы не стреляем?! Он же нас всех щас…

– Кого это «всех»? – я показал наверх. – Он солому наверху треплет, наших там нет. Лежи и жди, наша минута наступит потом.

Пантелеев, вжавшийся в землю по другую сторону от мальчишки, лишь молча положил ему на спину тяжёлую ладонь и просто придавил, как придавливают, чтоб не выскочил. Ванька затих.

Обстрел бил минут двадцать. Дорогая это работа – двадцать минут молотить пустое место. Я лежал, считал разрывы и тихо радовался, ведь каждый снаряд, всаженный в чучело, это мина, не всаженная в живого. Пусть тратят, пусть думают, что перепахали нас в фарш.

Слева по окопу кто-то не выдержал, заскулил тонко, по-щенячьи. Я узнал голос Корнеева Петьки, того самого, что позавчера ломанулся в степь под осветительными. Только теперь ему бежать было некуда, он лежал в яме, и над ямой ходила земля.

– Пантелеев, – позвал вполголоса.

– Тут я уже, держу его, – отозвался старик из темноты. – Ты, Петька, дыши. Слышь, дыши, как я: на счёт раз-два вдохнул, на три-четыре выдохнул. Оно, милок, всегда так, сперва страшно, потом привыкнешь. Я на финской в первый обстрел в снег зарылся, чуть не оглох от собственного сердца, а видишь, живой, до внуков дожил бы, кабы не Гитлер, чтоб ему.

Скулёж стих, но старик продолжал что-то бубнить мальчишке. В такой ситуации важны не слова, а ровный, скучный, домашний голос, будто на завалинке про сенокос.

– Товарищ лейтенант, – придвинулся ко мне по дну окопа Дорохов, весь обсыпанный землёй. – Молодые держатся покамест, но как немец в рост пойдёт, иные могут и сдрейфить. Первый бой как-никак.

– Не дам сдрейфить, – сказал я. – Передай по цепи, без моей команды никто не стреляет и головы не поднимает. Кто выстрелит раньше, тому я лично уши оторву, скажи так. Им сейчас нужен не приказ «стой», им нужно дело в руках, а оно навалится через пять минут.

Дорохов уполз с этим по окопу. Я слышал, как моё слово шло от бойца к бойцу: «командир велел без команды не стрелять, а то уши оторвёт», и как за это дурацкое «уши оторвёт» люди цеплялись, словно за перила. Их пугал не немец, а неизвестность и безделье под огнём, а тут понятная задача и понятная кара, за это и держатся.

Стихло враз, резко, и в звенящей тишине снизу, от брода, донеслось то, чего я ждал: плеск воды, лязг металла, гортанные команды. Немец пошёл. Черных, молча махнув Петьке рукой, мол, дуй за мной, быстро пополз на свою позицию,

– Приготовились, – передал я по цепи, вполголоса. – Не высовываться, без команды не стрелять. Подпустим на тридцать шагов.

Приказ эхом пошёл по окопу, передаваясь от бойца к бойцу. В паузах кто-то часто-часто дышал, кто-то шептал молитву, а кто-то крыл матерком.

Я осторожно выглянул. По скату снизу вверх к перепаханному гребню поднималась немецкая пехота. Шли уверенно, в полный рост, не пригибаясь. А чего пригибаться-то, когда всё перемолото миномётами? Впереди, чуть сбоку от цепи, вышагивал офицер, помахивая рукой и что-то командуя, за ним пулемётчик тащил на плече свой МГ. Их было много, полноценная рота.

Они добрались до гребня, влезли на голое, перепаханное, дымящееся место, где только что в пух и прах растрепало целую роту соломы, и встали. На несколько секунд они замерли, растерянно оглядываясь вокруг. Где окопы, где мёртвые русские, где хоть что-нибудь? Пустой гребень, обманка.

Эти секунды принадлежали мне.

Немцы маячили на гребне чёткими чёрными силуэтами на светлеющем небе в тридцати шагах от нас, выпрямившись в полный рост. Лучшей мишени я в двух жизнях не видел.

– Огонь!

Высотка ударила снизу вся разом. Полста винтовок и два пулемёта с обратного ската хлестнули по гребню в упор, не вверх, не наугад, а по ясным силуэтам на фоне зари. Я видел, как немцев сметает, сдувает, словно ветром, целыми кусками цепи. Пулемёт Копылова из хутора бил вдоль гребня слева направо, кинжально. Немецкая рота, влезшая на совершенно голое место, оказалась в перекрестье, и деться ей было некуда: назад скат, впереди мы, а по бокам пулемёты.

Черных работал со своей берёзы чётко, как в тире. Я не слышал его выстрелов в общем грохоте, но видел результат. Офицер, что помахивал рукой, ткнулся лицом в землю первым, потом упал пулемётчик, не успев лечь, потом второй, подхвативший было МГ. Черных снимал именно тех, кого я велел, командиров и пулемётчиков, и немецкая рота, потеряв за полминуты головы и стволы, превратилась из строя в толпу.

Толпа заметалась. Одни залегли за гребнем, пытаясь отстреливаться, но отстреливаться было некуда, ведь мы сидели ниже и по бокам, а они торчали на голом верху, другие рванули назад, вниз, к спасительному броду. Унтер в каске набекрень пытался их завернуть, махал автоматом, орал «цурюк, цурюк», и не заметил, как остался один на гребне. Он торчал там ровно секунду, потом Черных аккуратно его снял, и последний командир немецкой роты закувыркался вниз по скату к своим.

– Копылов! – крикнул я вправо, где бил фланговый пулемёт. – По бегущим! Не давай уйти на брод!

– Даю! Даю прикурить! – донеслось сквозь грохот, и «максим» переложил очередь ниже, по скату, по спинам.

– Бей! Бей их, ребята! – орал Копылов, и я слышал в его голосе не злость даже, а дикий восторг восторг человека, который всю жизнь дрался в лоб и терял, а тут вдруг всё перевернулось с точностью наоборот.

Но не все побежали. Слева от меня, где сидел взвод Мыколаенко, десятка полтора немцев не покатились назад, а рванули прямо на нас, кидая гранаты, но не от храбрости, а от безнадёги. Назад скат простреливался насквозь, и они это поняли, логично решив, что уж лучше умереть, продав свою жизнь подороже, чем получить пулю в спину.

– Слева! – заорал я. – Гранатами их, гранатами, не подпускай!

Полетели «лимонки». Один немец, здоровый, в расстёгнутом мундире, всё же добежал до окопа Мыколаенко, прыгнул внутрь, и я увидел, как робкий хохол шарахнулся от него, выронив винтовку. Немец вскинул автомат…

Выстрелить он не успел, Пантелеев, оказавшийся рядом, без крика, без замаха, по-стариковски экономно всадил ему штык под рёбра снизу, как колют свинью на подворье. Немец охнул, сложился пополам. Старик выдернул штык, толкнул тело ногой на дно окопа и сплюнул.

– Мыколаенко, – сказал он спокойно, поднимая оброненную взводным винтовку и суя ему в руки. – Ты, милок, оружие-то не кидай, оно от смерти помогает, ежели его держать.

Хохол, белый как мел, закивал, вцепился в винтовку. К окопу уже бежали двое из его взвода добивать прорвавшихся, но добивать было почти некого, гранаты и Пантелеев сделали своё дело. Ещё двое немцев, застрявших на бруствере, вскинули руки. «Камрад, камрад!» Их взяли, повалили, обезоружили.

– Живьём тех двоих! – крикнул я. – Не трогать, они нам ещё расскажут, кто за бродом стоит!

Немцы помчались назад, за гребень, к броду. Кто бежал, кто полз, кто катился кубарём, и тут-то их на открытом скате накрыло по-настоящему, в спину.

– Ванька! – крикнул я. – Смотри, как надо. Видишь того, что бежит? Веди чуть впереди него на полкорпуса и жми плавно. Не дёргай, пла-а-авно.

Ванька, белый, с трясущимися руками, прицелился, задержал дыхание, как я учил, и выстрелил. Немец споткнулся и упал.

– Попал! – выдохнул мальчишка, сам себе не веря. – Товарищ лейтенант, я попал!

– Попал, – сказал я. – Перезаряжай, не любуйся.

Он и не любовался. Лицо у мальчишки в этот миг стало такое, какое я потом ещё не раз увижу на войне у восемнадцатилетних, когда они первый раз убивают и понимают, что ты, оказывается можешь это сделать. Плохое лицо, но на войне без него не выжить.

Через десять минут всё закончилось. Скат перед высоткой усыпали серые мундиры, немецкая рота осталась лежать на нём почти вся. Немногие, кто добежал до брода, уже плюхались в воду, перебираясь обратно на западный берег, и вслед им ещё постреливали для острастки.

Я поднялся, обошёл окопы. Рота смотрела на меня снизу вверх из ячеек чёрная от гари, ошалелая, и в глазах у них читалось то, ради чего командир и живёт. Люди поняли, что можно бить немца и не умирать при этом пачками, что можно вот так, наперёд думая головой.

– Потери? – спросил я подбежавшего Дорохова.

– Не поверишь, командир, – старшина казался сам не свой, тряс головой. – Трое раненых, из них один тяжёлый. Осколком в плечо при обстреле накрыло, в неглубоком окопе сидел. Ещё двоих на гребне тряхнуло разрывами: контузило, оглохли, шатает их, но на ногах. Убитых нет. Немца положили сотни полторы, целую ихнюю роту, а у нас ни одного убитого! Я на финской такого не видал. Это ж… это ж как? – Он посерьёзнел, оглянулся на окопы. – Одно скажу: за десять минут почитай весь боезапас пожгли. Патронов на два таких боя не осталось, гранат половину истратили. А Зотов предупреждал, подвоза не жди.

– А вот так, Кузьмич, – сказал я. – Когда немец воюет по нашему уставу, а мы по его.

– Бойцы-то как воспряли, – Дорохов кивнул на окопы, где рота, отходя от боя, уже загомонила, задвигалась, кто-то даже засмеялся. – Ты глянь, ещё утром лежали, тряслись, а сейчас герои! Немца целую роту положили, сами целы остались. Теперь за тобой в огонь пойдут, командир, такое не забывается, первый выигранный бой да без своих покойников.

– Пусть порадуются, – сказал я. – Только ты им, Кузьмич, не давай задирать нос, скажи по-тихому, мол, сегодня немец сдуру пришёл голый, завтра придёт умный и с бронёй. Кто сегодня возгордится, завтра с этой гордости и ляжет. Пусть радуются вполголоса.

– Скажу, – пообещал старшина. – Это верно, гордыня на войне вперёд пули хоронит.

К нам подошёл расстроенный Гнатюк, сорокапятка его так весь бой и промолчала. Танки не пошли, а пехоте было жалко выдавать позицию.

– Товарищ лейтенант, я ж не стрельнул ни разу, – сказал он виновато. – Сидел, как дурак.

– И молодец, что сидел, – сказал я. – Тебя немец сегодня не видел, значит, завтра получит сюрприз. А пострелять ещё дадут, не переживай, придут и танки.

Гнатюк осёкся:

– Танки? Откуда знаешь?

Я не мог ответить ему прямо. Немец на Чире не остановится из-за одной битой роты, подтянет броню, ту, что этим летом ломала любую нашу оборону. А что мы положили его пехоту почти даром, для него булавочный укол.

Но проверить не мешало. Двух пленных, взятых в окопе Мыколаенко, молодого перепуганного ефрейтора и постарше, кряжистого, с равнодушными глазами обстрелянного солдата, приволокли ко мне. Немецкий у меня в этой голове оказался школьный, корявый, но на допрос хватило, а чего не хватило, договорил жестами и трофейной картой.

– Панцер? – спросил я, тыча пальцем за реку. – Танки? Где, сколько?

Молодой затряс головой, залопотал, мол, не знаю, я маленький человек, врал со страху. А старший посмотрел на меня, потом на своих убитых на скате и заговорил спокойно, обречённо, будто ему уже всё равно.

– Панцер, – сказал он и показал за реку, – морген.

Завтра, значит.

– Сколько? Вифиль?

Немец растопырил пальцы, показал десяток. Потом подумал, добавил ещё ладонь, видать, полк пехоты, и миномёты.

Подошедший Дорохов слушал, хмурясь.

– Чего лопочет, командир? Понимаешь его?

– Да так, через пень-колоду, – сказал я. – Говорит, за рекой танковая рота стоит. Утром должна была с пехотой идти, да к броду опоздала, оттого пехота к нам и пришла голая, без брони. А завтра, говорит, придут вместе. Панцеры, пехота, миномёты…