Читать книгу "Ревизор: возвращение в СССР 55"

На проходной МИД подтвердили, что помощник министра находится на своём рабочем месте, что тоже Шадрина порадовало. Мало ли, министр куда‑то отправил бы его с поручением. А так он сразу сейчас и узнает, в чём же проблема.

Сам‑то он сколько ни ломал голову, так и не мог понять, какую оплошность совершил, из‑за которой могла сложиться вот такая крайне неприятная ситуация.

Больше всего он опасался, что на каком‑то из дипломатических приёмов – то ли в Москве, то ли в Румынии – он случайно не с тем человеком пообщался.

Мало ли, он думал, что разговаривает с каким‑то дипломатом, а то был какой‑то шпион ЦРУ, про которого наши спецслужбы точно знают, что он всего лишь скрывается под личиной дипломата. И мало ли за ним следили! И в ходе их разговора что‑то подозрительное, с их точки зрения, услышали. Может, просто неправильно поняв какую-то сказанную им или ему фразу…

Этого недостаточно для того, чтобы его тут же, в аэропорту, арестовать. Но вполне достаточно для того, чтобы появились сомнения в том, целесообразно ли ему, как советскому дипломату, находиться за рубежом.

В этом случае не он первый, не он последний был бы, кто вот так вот пострадал. Таковы особенности карьеры дипломата.

С одной стороны, тебе говорят, чтобы ты общался абсолютно со всеми, кто положительно относится к Советскому Союзу и готов разговаривать с советскими дипломатами. Мол, надо же рассказывать о прогрессивной советской политике и распространять позитив о Советском Союзе.

А с другой стороны, были вот такие вот риски, что ты на какого‑нибудь шпиона в разработке наткнёшься и, не будучи абсолютно ни в чём виноват, пострадаешь, попав под горячую руку.

Нервы у Шадрина были натянуты, как канаты.

Хорошо хоть, что в приёмной долго сидеть не пришлось. Там всего‑то один человек был перед ним, который быстро решил с помощником свой вопрос, и его тут же и пригласили.

– Здравствуйте, Павел Васильевич, – пожал он руку помощнику, войдя в его кабинет. – Велели вот сразу после приезда к вам обратиться за разъяснениями.

Сопоткин смотрел на Шадрина как‑то даже сочувственно, что вызвало у него определённое облегчение.

Похоже, что и в самом деле ничего особо страшного нет. Просто какое‑то недоразумение произошло, которое его затронуло. И помощник сам тоже понимает, что он, Шадрин, лично ни в чём не виноват, но деться никуда не может, потому что по вопросам безопасности МИД вынужден ориентироваться на мнение спецслужб.

Ходили, правда, слухи, что если ты под протекцией самого Громыко находишься, то он способен заткнуть спецслужбы вместе с их ценным мнением. Но Шадрин‑то прекрасно знал, что к нему это ни в коей мере отношения не имеет.

– В общем так, Владимир Иванович, – начал разговор Сопоткин. – Не буду тянуть, быстренько изложу ситуацию. Дочка ваша, к сожалению, в ваше отсутствие совсем от рук отбилась.

Сын первого заместителя министра иностранных дел Макарова повёл её во французское посольство на дипломатический приём, раздобыв где‑то приглашение, а она там пустилась во все тяжкие. Поссорилась с ним, демонстративно напилась вина. И давай с иностранцами миловаться да разбалтывать всякие военные тайны.

Шадрин, слушая это, сидел не дыша в глубоком шоке…

– Ну, про военные тайны я, конечно, утрирую, – продолжил Сопоткин, по-прежнему посматривая на него сочувственно. – Но сами понимаете: будучи девушкой сына заместителя первого министра, можно, к сожалению, узнать гораздо больше, чем наше государство бы устраивало. Так что кто его знает, что она там и кому разболтала.

Повезло хоть, что на определённой стадии лично первый заместитель министра Макаров, который там тоже по случаю был, заметил это происходящее безобразие и отправил её с одним из членов советской делегации домой.

Шадрин, видимо, совсем бледный сидел, потому что помощник министра встал, взял графин, налил ему воды в стакан и заставил ее выпить. Вернувшись на место, продолжил:

– Вот как‑то так, к моему огромному сожалению, – развел руками Сопоткин. – Сами понимаете, что всё же это французское посольство. И у иностранцев мог в результате возникнуть в ваш адрес шантажный потенциал, который они могли бы постараться реализовать.

Поэтому лично министром и было принято решение, что нечего подвергать вас таким рискам. И ближайшие несколько лет вы будете работать в протокольном отделе, за рубеж никуда не выезжая.

Шадрин молчал, как громом поражённый всем услышанным.

– Ну и просьба соответствующая к вам, – добавил Сопоткин. – Если всё же вдруг какой‑то подозрительный иностранец на вашем горизонте возникнет после всех этих событий, то следовать строго по инструкции, которую вы, конечно же, уже давно прекрасно изучили.

Шантажировать вас теперь им особо нечем, раз уж нам всё стало известно об этом происшествии. Но наши враги могут теперь вообразить, что вы, разочаровавшись в своей карьере, захотите продать свою родину. Поэтому будьте бдительны, но не думайте, что с вашей карьерой теперь все совсем уж плохо. Андрей Андреевич высказался в том духе, что надо вам дочку вашу куда-нибудь надёжно пристроить, и со временем снова сможете поехать куда-нибудь за рубеж, поскольку лично к вашей работе никаких претензий не имеется, посол о вас очень хорошо отзывается. Так что ещё раз вынужден вам посочувствовать. Не у вас одного такая проблема с оставленными в Советском союзе без присмотра детьми. Но как есть, так есть. Если вам нужен мой совет, то выдайте поскорее просто вашу дочку замуж, пусть она лучше семьёй и детьми занимается, чем иностранные мероприятия посещает.

На этом и попрощались. Шадрина пошатывало, когда он покидал кабинет помощника министра.

У Шадрина с женой была договорённость, что, едва он, узнав, что произошло, выйдет из МИД, как тут же ей домой перезвонит и сообщит, что же произошло, чтобы она не терзалась, пока он до дома доберётся. Ну, разумеется, если там не какая-то уж совсем страшная ситуация, в которую КГБ вовлечено. На такую тему телефонный звонок, конечно, делать уже не стоит.

Но Шадрин не почувствовал в себе никаких сил, когда вышел из МИД, звонить домой и с женой разговаривать. Он чувствовал себя преданным и был абсолютно раздавлен.

«Как же так? Как могла его Машенька вот так вот поступить? Умница, отличница… А то, про что рассказал Сопоткин – это словно не его девочка была!»

Подумать только – поссориться с сыном первого заместителя министра на иностранном приёме, да ещё на его же глазах! После этого напиться и пойти по рукам иностранцев. Как это вообще возможно?

А самое страшное – он абсолютно не представлял, как это жене своей говорить. У неё и так гипертония уже. А если на неё такое обрушить – что от её здоровья вообще останется? Она и так тяжело пережила этот внезапный отъезд из Румынии…

Взяв такси, он напряжённо думал всю дорогу до дома. Достаточно быстро решил, что жене такое говорить точно не стоит – это её убить может.

«А дочка? Догадывается ли она, в чём причина их досрочного возвращения из дипломатической командировки? По идее, должна догадываться…»

Чёрт! Вот если бы знать, что вот так вот всё произойдёт, и причина его досрочного возвращения именно в этом, – то ни в коем случае нельзя было жену домой одну отпускать.

«Если Маша поняла, в чём она виновата, то она, конечно, уже маме обо всём рассказала. И сейчас Вероника там, наверное, в истерике. Но кто бы знал…»

Время, к сожалению, отмотать назад совершенно невозможно. Но всё же он подготовился к тому, чтобы, если Маша не догадалась и маме не разболтала, намекнуть на то, что имела место та самая версия, про которую они боялись в Румынии: что он с кем‑то не тем переговорил. А кому‑то из КГБ, кто присматривал за этим подозрительным человеком, что‑то не то послышалось в их разговоре.

Роль такую он был готов сыграть легко, тем более что никакой какой‑то ярости по отношению к дочери он не чувствовал. Женщин своих – и жену, и мать, и дочь – он любил пуще жизни, хоть никогда и не говорил им об этом, но всегда знал это и чувствовал.

Да, дочь повела себя очень странно. Но это же их вина с супругой: из‑за своей работы оставили её без присмотра. И, похоже, авторитетами для неё стали совсем не те люди, к которым стоило бы прислушиваться.

С чего бы иначе скромная отличница и комсомолка повела себя вот таким вот образом на французском приеме?

Так что, если дети совершают глупые поступки, то родителям прежде всего нужно самих себя в этом винить, а не обрушиваться на детей.

«Чёрт с ней, с этой карьерой! Из обоймы же не выкинули. Семья важнее всего!»

Выйдя из такси, Шадрин несколько минут постоял около подъезда, собираясь с мыслями и готовясь играть роль главного виновника произошедших неприятностей. Но когда всё же, решившись, поднялся на лифте и вошёл в свою квартиру, понял, что играть ему ничего особо не придётся.

И мама, и жена, и дочка – все были в соплях, лица красные, заплаканные. А дочка тут же бросилась к нему в объятия, лепеча:

– Папочка, я так перед вами виновата, так виновата! Прости меня, пожалуйста, я больше никогда так не буду поступать…

Глава 3

Москва

Встречу с Раулем Кастро нам организовали на территории кубинского посольства.

Ну да, в принципе, совершенно логично, – вряд ли бы кто‑нибудь в кубинском посольстве был готов отправить нас вместе с Раулем в обычный советский ресторан с этой целью. Ни в одной стране мира так не делается. Ясно, что при самых дружеских отношениях двух стран встреча чиновника такого уровня с гражданином данной страны будет неизбежно максимально тщательно фиксироваться спецслужбами, если у них появится для этого возможность. Никто не будет в силах отказаться от возможности заполучить интересную информацию в ходе такой вот беседы.

Приехал я к посольству на своей машине. Мало ли какие подарки будут, исходя из опыта моих прошлых визитов к кубинцам. Ну и в целом как-то неудобно пешком на такую серьезную встречу приходить. Так что Галия поедет на стрельбище на такси, прихватив и мои, и свои лыжи и палки. Сказал ей, если я не появлюсь, что ее Сатчаны закинут домой со всем этим снаряжением.

Около посольства моего прибытия ждал в этот раз не один дипломат, а целых двое. Да и охраны прибавилось – как снаружи, в виде большего количества советских милиционеров, так и внутри. Это уже, видимо, кубинские силы безопасности постарались.

Я из прошлой жизни не очень хорошо помню, пытались ли американцы Рауля Кастро тоже убить, как и его знаменитого брата Фиделя, но вполне может быть, что и так. Так что с этой точки зрения повышенные меры безопасности должны приниматься в любой стране мира, в которой он окажется.

Въехать внутрь самому за рулем мне не дали. Максимально вежливо попросили выйти и пройти пешком до здания посольства, а за руль моей машины сел один из охранников Рауля и поехал в глубину посольских территорий, при этом не приближаясь близко к зданию посольства.

Ага, видимо, на случай, если машина заминирована, – восхитился я. – Чтобы, если вдруг она рванёт, Рауль Кастро в здании не пострадал.

Молодцы. Всё у них очень тщательно продумано. Вовсе они не расслабились, когда прибыли, казалось бы, на совершенно безопасную территорию с точки зрения возможных нападений на высшее должностное лицо Кубы.

Впрочем, учитывая, что я знаю, что Фидель Кастро выжил после огромного количества покушений, никаких сомнений в профессионализме его спецслужб у меня быть не могло.

В голове вдруг всплыло, что вроде бы в СССР была ситуация, когда какой‑то лейтенант, разочарованный в советской власти, взял два пистолета и пошёл к Кремлю Брежнева убивать, но вместо его машины расстрелял машину с космонавтами. Вроде бы даже там кто‑то ранен был. Так что с этой точки зрения нашим телохранителям стоило бы поучиться у кубинских.

Правда, у меня главный вопрос был в этой истории с лейтенантом: это уже произошло или только в будущем произойдёт?

Впрочем, у меня ни малейшей возможности нет узнать об этом, если даже уже это и случилось.

Не Румянцева же мне, в самом деле, спрашивать про то, не ходил ли ещё какой‑то лейтенант советской армии Брежнева расстреливать из пистолетов? Я о таком точно знать не должен, даже если такое было, и ответить, как узнал, абсолютно не в состоянии правдоподобно.

Так что, ну его, эти воспоминания, надо сосредоточиться на предстоящем разговоре с Раулем... Главное, что тогда никто не погиб…

Нормально воспринял и то, что меня, как и во время встреч на Кубе с высшим руководством, обыскали.

После этого привели в кабинет посла. Его, кстати, и близко не было. Ну да, не его уровень на такого рода разговорах присутствовать. И, кстати говоря, и хорошо, потому что теперь он меня ещё больше зауважает. Может, он мне теперь по праздникам будет привозить по два ящика кубинского рома и два ящика с фруктами, – подумал я и улыбнулся при этой мысли. Мне тогда никакой колхоз строить, чтобы снабжать нас свежими продуктами, большой необходимости не будет. Хотя нет, овощи все же тоже нужны. И сала мне кубинцы точно не подарят. Свой колхоз все же нужен…

Ну ладно, вот уже и Рауль из какой-то другой двери в этот же кабинет зашел. Так что отбросил эти левые мысли в сторону, потому что кубинец уже, сердечно улыбаясь, направился ко мне.

Встретились с ним на середине комнаты, поздоровались за руку.

– Павел, очень рад видеть вас в добром здравии и, насколько я вижу, в прекрасном настроении, раз вы так улыбаетесь после долгого перерыва после нашей прошлой встречи, – сказал он мне по‑английски.

Ну и дальше, уже на английском, мы общались.

Рауль сказал, что очень доволен тем, что все те идеи, которые я предложил в ноябре, уже одобрены Советским Союзом.

Я степенно кивнул, без малейшего удивления на лице, – мол, и так уже об этом знаю.

А дальше он стал педантично рассказывать, какие именно меры приняты. Мол, будет профинансировано строительство двух заводов по производству кондитерских изделий, и уже начаты переговоры по привлечению японской стороны в качестве дизайнеров конфетных изделий. Странно, – подумал я. – Это же они вроде собирались с Фирдаусом замутить, а Фирдаус уже приличное время в Москве находится и вроде бы ни в какую Японию не собирается.

Неужто разочаровались в нём и нашли какого‑то другого посредника, или вообще напрямую на японцев вышли? Надо будет с ним переговорить по этому поводу, когда к бабушке поедем. Диана точно собиралась нам компанию составить в это воскресенье…

– Политбюро также приняло решение о том, чтобы и идея концерна, который откроет тысячи магазинов по всему миру с товарами социалистических стран, тоже начала согласовываться со столицами других государств СЭВ, – продолжил Рауль. – Дело пойдет быстрее, потому что Фидель уже нанёс несколько визитов в другие дружественные социалистические страны, в частности, в Польшу и ГДР. И они уже заранее высказали Москве свою готовность в этой инициативе участвовать. А в Болгарию я сам лично съездил и заручился их согласием.

Я доброжелательно кивнул. Рауль продолжил:

– Польша и ГДР также очень заинтересованы в том, чтобы принимать миллионы советских туристов как транзитный пункт по дороге на Кубу. Нами было решено, что лучше разделить транзитные потоки пополам между Польшей и ГДР для того, чтобы было легче их обслуживать.

Тут Рауль сделал паузу.

Воспользовавшись ею, я сказал, что это очень правильное решение. Пусть ГДР и Польша между собой конкурируют за эти транзитные потоки. Это означает, что с каждой из этих стран меньше будет проблем, потому что они будут прекрасно понимать: в случае, если какие‑то сложности возникнут, эти транзитные потоки туристов уйдут на территорию страны-конкурента.

Рауль, улыбнувшись, кивнул мне, подтверждая тем самым безмолвно, что примерно так они сами на Кубе и рассуждали, обговаривая этот вопрос.

Сообщил он мне также, что они с Фиделем решили, что это очень неплохая идея – объединить отели с прилегающими к ним территориально коллективными хозяйствами, чтобы обеспечить гостей отеля фруктами и овощами в любое время года.

Видимо, я совсем уж расцвёл в улыбке, когда это услышал, потому что Рауль тоже улыбнулся и даже, дотянувшись, похлопал меня по плечу.

Латиносы всё же очень искренние люди: любят, когда при общении проявляются сильные позитивные эмоции, и охотно их поддерживают со своей стороны с теми, кого считают своими друзьями.

Но дальше Рауль вдруг начал говорить о том, что для меня стало вообще полным сюрпризом. Мол, в Москве принято решение о том, что на территории Кубы будет предпринято строительство мощного нефтехимического комплекса по производству десятков видов товарной продукции из сырой нефти. Самой Кубе столько не нужно, основная продукция будет отправляться на экспорт…

Тут у меня сразу же, конечно, возникли определённые подозрения. Ничего подобного я не предлагал, когда был в Гаване. По одной простой причине: смысл предлагать стране, которая хронически зависит от завоза сырой нефти для функционирования своей экономики, строить новейший нефтехимический комплекс, который просто‑напросто не будет функционировать, если сырая нефть не поступит на территорию страны…

А я же прекрасно помню те проблемы с поставками сырой нефти, которые у Кубы начнутся в конце восьмидесятых – начале девяностых, сначала при Горбачёве, потом при Ельцине, которым обоим будет глубоко плевать на то, что у Советского Союза есть в Латинской Америке такой надёжный союзник. Их будут только доллары интересовать, которых можно выручить гораздо больше, продавая эту нефть кому‑то другому, а не кубинцам.

Значит, вся эта нефтехимия благополучно в девяностых загнётся, лишив Кубу значительной части экономики и создав большую безработицу в этой сфере.

А опасение, что у меня возникло, было связано с тем, что не пытается ли Рауль проверить то, насколько я знаю о происходящем в Москве в высших эшелонах власти в отношении Кубы? Мало ли он вообще про эту нефтехимию прямо сейчас придумал, чтобы проверить уровень моей информированности о том, какие решения принимаются на уровне Политбюро?

Правда, новая мысль, что у меня появилась по поводу этого, тут же меня успокоила. Этот проект нефтехимии в стране, которая почти не имеет собственной нефти, выглядел совершенно логичным для Политбюро. Это же классика советской экономики – строить предприятия, для которых нет поблизости сырьевой базы.

Взять ту же самую Белоруссию. Два огромных нефтехимических предприятия возвели при достаточно скромной нефтедобыче. Смысл в них существовал сугубо в Советском Союзе. А сколько таких же примеров по всему Советскому Союзу можно найти, если поискать? И после краха СССР большинство этих предприятий благополучно и загнулось…

Так что, по идее, если бы кубинцы хотели меня подловить, то придумали бы что‑то поумнее. А в то, что вот такую вот стройку Советский Союз решил на Кубе затеять, я верю сразу – полностью вписывается в стандарт нынешних не до конца продуманных решений.

Не стесняясь, тут же высказал Раулю Кастро свои соображения по этому поводу:

– Лучше всё же развивать проекты, которые базируются на местном сырье или на местной рабочей силе. Как все остальные проекты, что мы с вами в Гаване обсуждали…

Но он моих опасений абсолютно не понял, сказал мне лишь:

– Это было бы проблемой в шестидесятых, когда у Советского Союза было недостаточно собственных танкеров. Но сейчас же совсем другая ситуация, правильно? Сейчас же в СССР достаточно танкеров, чтобы поставить необходимое количество нефти для Кубы.

Эх, святая простота. А что мне ему говорить дальше? Не рассказывать же, что главная проблема не в количестве советских танкеров, а в том, что Советский Союз всего через семнадцать лет исчезнет с карты мира, а советские танкеры раздербанят по новым государствам, по портам приписки, после чего большей частью продадут за бесценок любому желающему.

Ну как – за бесценок лишь официально. А так, конечно, еще и за отдельный перевод на личный банковский счёт тому, кто согласует эту сделку. В рамках новых рыночных реалий много чего будет продано за гроши в бюджет и персональную взятку. Так что будет стоять это нефтехимическое предприятие на Кубе без малейших поставок на него нефти. Кубинцы будут радоваться, если удастся раздобыть хоть немного нефти для собственных нужд, об экспорте продукции нефтехимии и речи не будет идти…

Но, к сожалению, что-что, а этот вопрос я не мог никак обсуждать с Раулем Кастро. Вопрос исчезновения Советского Союза, подними я его сейчас, наверняка привёл бы Рауля в полнейшее изумление. Он охотнее поверит, что через семнадцать лет США исчезнут с карты мировой политики, чем в крах СССР. И тем более США он искренне ненавидит и очень хотел бы такого сценария.

– Хотел спросить вас, Павел, – сказал Рауль, – нет ли у вас каких‑то новых интересных предложений для кубинской экономики?

– Честно говоря, есть, – кивнул я. – Но эту информацию надо держать в строжайшем секрете.

Реакция Рауля была мгновенной: его лицо тут же приобрело выражение крайней заинтересованности…

– В ближайшие годы золото очень поднимется в цене на мировом рынке.

Так что, если у вас есть, к примеру, доллары США или другая иностранная валюта, я крайне рекомендую вам обратить её в золотые слитки.

Лет через семь уже сможете продать. И, судя по тем трендам, которые я вижу, получите раза в три больше долларов, чем сейчас, вложив доллары в золото. А может быть, при удаче – и больше.

– Это твои собственные расчёты? – удивлённо спросил меня Рауль.

– Да. Но позвольте уверить вас, что это результат очень тщательного анализа. Так что вы точно не проиграете, если примете этот совет к действию.

Почувствовав, что наша беседа близится к концу, я попросил Рауля передать мои самые искренние пожелания Фиделю Кастро. Тот с благодарностью кивнул, после чего сказал что‑то по‑испански одному из стоявших у дверей телохранителей. Тот вышел из комнаты и через полминуты привёл фотографа. Мы встали вместе с Раулем у окна. И он сделал несколько наших с ним фотографий.

Но встреча на этом не закончилась. Рауль сделал какой-то жест, и тут же дверь в комнату, в которую он зашел на встречу со мной, отворилась, и на пороге вдали от нас появился один уже из знакомых мне при прежних визитах в посольство молодых дипломатов с каким-то продолговатым ящиком из красного лакированного дерева в руках. А Рауль торжественным голосом сказал:

– Мне тут рассказали, Павел, что тебе, когда ты на яхте моего брата стрелял по мишеням, очень понравилась эта американская снайперская винтовка, М-21. Кстати говоря, это трофей, который был взят при высадке американцев и их пособников в заливе Свиней. На ней и табличка есть, что этот трофей взят при отражении враждебной атаки американцев, и что это подарок тебе от моего брата Фиделя!

Да уж… Предельно непростая ситуация… При этом хитрые кубинцы прекрасно ведь представляют, в какую сложную ситуацию меня ставят. Вряд ли у них на Кубе гражданам позволено на руках держать снайперские винтовки, это же не США, где что угодно можно купить в оружейном магазине при минимальных требованиях к покупателю. И они прекрасно знают, что в СССР все точно так же. Проверка, что ли, какая-то? Мол, откажусь ли я от такого специфического подарка или невозмутимо возьму, прекрасно зная, что иметь такое оружие на руках в СССР – серьезное уголовное преступление?

Проверяют, есть ли у меня такие связи, что позволят наплевать на все риски от такого подарка? Хотят выяснить, насколько хорошо я знаю этикет, и рискну ли оскорбить Фиделя, отказавшись от специфического дара? Да не поймешь вот так вот сразу, чем они руководствуются…

А с другой стороны… На винтовке дарственная табличка от Фиделя Кастро. А в понедельник я весьма удачно с Андроповым встречаюсь. Значит, мне пока что просто надо пристроить эту винтовку куда-нибудь, чтобы не на руках была… А потом у главы КГБ попросить персональное разрешение на эту винтовку…

И ведь я по времени, как и планировал, прекрасно успеваю подъехать к месту встречи с женой и Сатчанами для лыжной прогулки. А это совсем рядом со стрельбищем… Вот и прекрасно, сразу сообразил, что буду делать с этой винтовкой… Пристрою ее до понедельника у Догеева на стрельбище. Он, конечно, офигеет, если я с такой дурой к нему заявлюсь, но не сможет инструктор по стрельбе отказаться от того, чтобы винтовку с такой табличкой на ней у себя подержать пару дней… Он же тоже понимает, что такая вот табличка – это индульгенция от претензий со стороны закона…

Так что, не моргнув глазом, шагнул к Раулю, когда дипломат с винтовкой подошел к нему, и с благодарностью принял подарок. Рауль тут же предложил положить футляр на стол, сам его открыл, показал уже прекрасно знакомую мне винтовку и ту самую табличку на ней, про которую говорил. Написано было на испанском, но «Павел Ивлев» и «Фидель Кастро» читалось вполне отчётливо. Причем Павел не стали в их «Пабло» переделывать, так и написали латиницей «Pavel».

Еще раз поблагодарив за подарок и попрощавшись с Раулем Кастро за руку, вышел из кабинета, где мы вели переговоры. Держа увесистый футляр с винтовкой под мышкой, двинулся вниз в сопровождении двух молодых дипломатов. Они немного растерянно шли, видимо, в планах было, что один из них мой подарок должен был вместо меня нести. Но это же не фрукты или ром, это я и сам готов нести. Буквально половину лестницы прошёл, как навстречу мне, откуда ни возьмись, кубинский посол выскочил.

– Павел, рад вас видеть, – радостно улыбаясь, сказал он мне и пожал руку. – Давайте я вас провожу до вашей машины.

На первом этаже один из молодых дипломатов быстро нашел и принес моё пальто. Послу тоже вынесли его уличную одежду.

Машина моя стояла уже около здания посольства, в котором мы только что провели переговоры. Эммануэль меня не стал сильно задерживать. Буквально несколько предложений сказал о дружбе кубинского и советского народов, проследил, как я пакую футляр с винтовкой в багажник, и помахал на прощание, когда я сел в машину и отъехал по направлению к шлагбауму…

Я не стал удивляться тому, что машина оказалась прямо возле здания, и что никто уже не возражает, чтобы я сел за руль. Мне было очевидно, что пока я был на встрече с Раулем, её аккуратно осмотрели и, не обнаружив никакой взрывчатки, расслабились. Любая паранойя имеет свои границы.

Подъехал к шлагбауму. Его быстро подняли, и я выехал на улицу, проехав мимо десятка милиционеров, работавших на усиление охраны посольства.

Странное ощущение, конечно, – ехать мимо милиции, зная, что у тебя в багажнике лежит самая что ни на есть настоящая снайперская винтовка. В обычной ситуации это – гарантированная уголовная статья. Но не в моей. Табличка, что это подарок от Фиделя Кастро, всё очень резко меняет.

Даже если прямо сейчас машину остановят и найдут эту винтовку, то максимум, что смогут сделать, – так это забрать её у меня. И то – только точно убедившись, что я не буду устраивать скандалы и обращаться к кубинцам с жалобой. Подарок от главы дружественного государства – пусть даже и такой экзотический – это уже часть международных отношений Советского Союза.

А оправдаться достаточно просто. Кто мешает мне сказать, что я боялся устроить скандал, если откажусь от вручённого мне подарка и оскорблю тем самым дарителя?

Впрочем, проехав совсем немного, я отказался от иллюзий, что эту винтовку Андропов мне позволит держать у себя дома как ни в чём ни бывало. Всё же есть пределы возможного. Будь я какой‑нибудь боевой генерал, вышедший в отставку, – то это одно дело. Человек он осторожный, это однозначно. Даст он мне такое разрешение, а вдруг я напьюсь, открою окно и начну по голубям стрелять? Милиция приедет, а у меня разрешение от КГБ на этот ствол. История наверняка дойдет до министра внутренних дел, и тот будет светиться от радости, что Андропов взял и так подставился, разрешил снайперскую винтовку пацану дома держать, который даже в армии не служил…

Эта мысль натолкнула меня на разумное рассуждение: нечего до понедельника ждать с Андроповым, тем более что я и сам уже не верю, что он мне разрешит ее оставить. К чему мне вообще к нему по этому поводу обращаться, если у меня есть знакомый армейский генерал? Тем более что степень наших дружеских отношений с Балдиным выросла до уровня, когда у меня есть его домашний телефон. И к тому же, ни к чему мне такая опасная игрушка дома… У меня появился намного более разумный вариант.

Остановившись у свободного автомата, набрал Балдина. Повезло: он тут же снял трубку.

– Эдуард Тимофеевич, добрый день, как поживаете?

– О‑о‑о, Паша, здравствуй. Спасибо, у меня всё хорошо. Как у тебя дела?

– Да в целом тоже всё прекрасно. Но есть один вопрос, который, надеюсь, вы поможете мне решить.

– Слушаю тебя, Паша. Что там у тебя такое?

– Да я вот только что встречался с Раулем Кастро, и он мне подарил снайперскую винтовку – американскую М‑21. На ней ещё такая табличка небольшая красивая имеется, о том, что это дар от Фиделя Кастро Павлу Ивлеву. Трофей, взятый в заливе Свиней…

– Ни черта себе подарочек! – удивлённо сказал Балдин.

– Вот именно. И не взять я не мог: нельзя Фиделя обижать отказом.

– А с чего вдруг, Паша, такой подарок тебе сделали?

– Ну, я же советы давал некоторые кубинскому правительству, когда на Кубе был. И кое‑что из этого откровенно пригодилось. А из этой винтовки я стрелял, когда в гостях был на яхте Фиделя Кастро. Она мне тогда очень понравилась. Вот они и решили, видимо, сделать приятное и подарить её мне.

– Ясно. Значит, ты мне звонишь для того, чтобы узнать, как можно это оружие легально сохранить у себя. Я правильно понимаю?

– Да нет. По такому вопросу нужно было б, наверное, уже милицию тревожить. Но я подумал, что дома вряд ли стоит её хранить. – пояснил я. – У меня просто есть одна идея, по которой именно как раз к вам мне и стоило обратиться. Я же по субботам езжу регулярно стрелять на стрельбище военной части на Лосином Острове. Может быть, вы смогли бы договориться, чтобы эта винтовка у них там была в части на постоянном хранении? Такой подарок дома держать всё же, наверное, перебор...

Балдин помолчал немного, потом сказал одобрительно:

– А ведь и в самом деле – прекрасное решение. Какая им разница на стрельбище – винтовкой больше, винтовкой меньше? А уж винтовку с такой дарственной надписью им и самим интересно на полигоне иметь. Мало ли какой генерал с инспекцией появится – можно ему показать, похвастаться, что у них на хранении вот такая вещица имеется и такой стрелок у них тренируется, которому сам Фидель Кастро подарок такой задарил. Да, Паша, молодец, что ко мне обратился. Думаю, я без проблем смогу для тебя это устроить. Найду, с кем решить этот вопрос. Когда ты сможешь винтовку на этот полигон доставить?