Читать книгу "Образ мира в тексте и ритуале"

Dvanajst je jogrov Ježišavah (Двенадцать апостолов (учеников) Христа), в нескольких текстах читаем: Dvanajst je temeljnih resnic (Двенадцать главных истин), Dvanajst lastnosti božjih je (Двенадцать свойств Бога);

в остальных текстах – «Двенадцать апостолов Божьих».

Хотя в большинстве известных славянских и европейских текстов перечень чисел ограничен двенадцатью, в некоторых записях он сокращается до шестидесяти или расширяется до 13, 14 и даже 15. В нескольких словенских образцах расширенного ряда из собрания К. Штрекеля число тринадцать соотносится с Иисусом Христом: «Trinajst je Jezus Kristus» (Тринадцать – Иисус Христос) или «Trinasti ta usmiljeni Jezus» (Тринадцатый – милосердный Иисус) и служит, таким образом, своего рода завершением символического счета; в одном хорватском тексте: «Тринаjст jе Исусових апуштола» (тринадцать – Иисусовых апостолов). Далее в отдельных текстах могут следовать толкования для числа четырнадцать – «станции» крестного пути (Štirnajst štacjonov božjih) и для числа пятнадцать – молитвы классического розария (Petnajst je rozenkrancov), прославляющие Христа и Деву Марию (каждая из трех «роз» символизирует пять «тайн» – радостных, скорбных и славных).

Примерно тот же тип толкований, т. е. апеллирующих к ветхозаветной и христианской истории, мы находим в числовых песнях других славянских традиций. Более того, нередко он сохраняется и в числовых фрагментах повествовательных текстов – сказок и легенд (см. ниже). Но наряду с ними встречаются толкования, далекие от жанра религиозных стихов, толкования, которые можно назвать бытовыми или практическими, они отсылают к реалиям мира и повседневного опыта.

Представляют интерес и названия числовых песен, даваемые исследователями и собирателями. Русское название «Евангелистая песня» восходит к Киреевскому [Киреевский 1848]; под этим названием числовые тексты публиковал Бессонов [Бессонов 2: 379–381, № 93; 381–385, № 94; 385–388, № 95; 388–390, № 96; 391–393, № 97]; вслед за Бессоновым им пользовались и другие русские ученые; мотивировка его остается неясной, о чем писал уже П. В. Шейн [Шейн 1893: 701]. У чехов песня называется «Mistr». К. Штрекель помещает числовые песни под общим заголовком «Hagada», однако к отдельным текстам приводятся оригинальные обозначения, под которыми песню записывали собиратели (названия могли принадлежать как самим собирателям, так и носителям соответствующей местной традиции): «Dvanajst osobitosti», «Od kanigalilejske ohceti», «kanigalilejska», «evengelska pesen» (cp. рус. название), Поленакович называет македонские песни также «Hagada»; одна хорватская песня озаглавлена «Jединство» [Ножинић], другая – «Velika molitva», третья – «Велики куабетац» (от латинского псалма «Qui habitus caelis»).

Отношение еврейской пасхальной агады к европейской устной традиции остается неясным: по структуре и принципу толкования чисел она очень близка к европейским числовым песням, но при этом она известна не везде и ее нет в древнейших еврейских сборниках (см. прежде всего [Zíbrt 1928]). Таким образом, главный вопрос – о происхождении и распространении числовой песни, о ее западных или восточных корнях – остается открытым. Что касается словенского фольклора, то относительно большую популярность интересующей нас песни в Словении сравнительно с другими южнославянскими традициями, по всей вероятности, следует связывать с южноевропейским (средиземноморским), прежде всего итальянским влиянием, независимо от того, как возник этот текст в самом итальянском фольклоре и в европейской книжной и устной традиции в целом.

Прагматика. Содержание текста не может быть адекватно истолковано без учета его функции и прагматики. В случае числовых песен эта сторона содержания оказывается особенно важной. Конкретные функции и контексты этих песен могут быть разными, но во всех случаях исполнители числовых песен отчетливо осознают их магический характер и, соответственно, используют их в качестве инструментов воздействия на положение дел в мире. Что именно обеспечивает эту магическую функцию? – Сам числовой ряд, само действие счета, кумулятивно-кольцевая структура (ср. восходящий и нисходящий счет в заговорах), но главное, конечно, символика чисел, отсылающая к сфере сакральных текстов, лиц, реалий, протоситуаций.

К сожалению, далеко не всегда собиратели и публикаторы фиксировали контекст и назначение числовых песен. Тем не менее во многих случаях эти сведения приведены – и они весьма красноречивы. Что касается словенских текстов, то к первой и наиболее полной песне [Štrekelj 3: № 6661] дается следующее любопытное примечание: песня-молитва поется «от плохой погоды» (Pesem se moli proti hudemu vremenu); то же сообщается о песне под № 6680. Другой текст (№ 6676), по свидетельству собирателя, в старину исполнялся у гроба (Star! so go radi peli pri mrlicih); в соседней хорватской традиции аналогичная песня пелась «над больным», причем верили, что если ее прочесть шепотом и без запинки, то больной выздоровеет; если же ошибешься, больной умрет [Lovretić 1902: 200]; другая «молитва» читалась, «чтобы больной, который долго болел, легче умер» [Ножинић]. Один словенский текст снабжен указанием на то, что песня поется в сельских застольях, особенно свадебных, о чем свидетельствует и ее концовка: «Pijmy, bratci, vino!» (Выпьем, братцы, вина!)» [Štrekelj 3: № 6662].

Нередко числовые тексты используются для отгона нечистой силы; в некоторых случаях указания на эту отгонную функцию мы находим в самом тексте. Например, в хорватской быличке с помощью числовых вопросов ангел защищает новорожденного ребенка от черта: ангел задает вопросы, ребенок отвечает, и на последний вопрос «Что есть 13?» дается ответ: «Тринадцатый Бог в вышине, а мы внизу, и все неприятели разбежались от нас». Черт убегает, а ангел отдает ребенка матери и отцу [Bonifačić Rožin 1954]. В одном польском тексте читаем такую концовку: «А ты, дьячок ученый, скажи-ка, что есть 12? – а в 12 петух поет, прочь от меня!» [Kolberg 5: 206]. В укр. песне: «Что есть 13? – Есть 13, пивень запел, лихой землю пролетел» [Шейн 1893: 702]. Все это указывает на откровенно отгонный характер текста.

В одном из опубликованных М. Соколовым вариантов известной Сисиниевой молитвы от трясовиц, ставшей источником многих народных заговоров, такая же модель перечисления применяется к именам вештицы: вештица, давящая детей или насылающая на них бессонницу, рассказывает Сисинию, как Архангел Михаил заковал ее, когда она хотела погубить рожденного Марией Младенца, и вынудил открыть свои имена, перечислением которых можно лишить вештицу силы и спастись от нее. Этот текст молитвы содержится в сербском сборнике XIII в., так называемом сборнике Сречковича (сборнике попа Драголя): «» [Соколов 1888: 39].

В болгарской рукописи XVII в. вештица сообщает свои двенадцать имен архангелу Михаилу со словами: «Если человек может переписать мое имя, то я не войду в дом раба Божия… Отпусти меня, я тебя заклинаю – где эти имена произносят, там не войдет никакой дьявол во веки. Аминь. Ни к спящим, ни к едящим, ни в полночь, ни в полдень, навсегда, сегодня и всегда, и во все века. Аминь». Этот текст опубликован по рукописи в переводе на современный болгарский язык: «Първо име – Мора, второ – Вещица, трето – Визуса, четвърто – Макарила, пето – Сияна, шесто – Евгелуса, седмо – Наврадулия, осмо – Живи Огън, девето – Пладница, десето – Детодавица, единадесето – взема мляко-то на младенците, дванадесето – Дявол измамник» [Петканова 1982: 312]. Ср. также хорватский вариант в [Pantelic 1973].

Таким образом, числовые тексты, кроме песен, духовных стихов, молитв и виршей с толкованием чисел, которые носят по преимуществу религиозный, нравоучительный или учительно-катехизический характер, но также нередко приобретают и религиозно-магическую функцию и исполняются в определенных ритуальных или критических ситуациях (над умирающим, для защиты от нечистой силы, для отвращения непогоды и т. п.), существуют фольклорные тексты разных жанров (сказки, легенды, былички, детские приговоры, считалки и т. п.), которые включают в свой состав мотив числового ряда и где вопросы о числах имеют прежде всего отгонную функцию. В редких случаях сюжетная рамка повествования включает в себя полный числовой текст, сопоставимый с песенным. Чаще это лишь фрагменты толкований, обычно несколько начальных элементов, которые, однако, могут сохранять вопросо-ответную форму и общий принцип толкования. В отличие от песенных текстов, которые, как правило, имеют возвратно-кумулятивную структуру (т. е. повторяют при каждом числе все предыдущие ответы в обратном порядке по схеме 1, 2-І, 3-2-1 и т. д.), эти «вторичные» тексты дают простое перечисление, без возвращения к предыдущим числам.

Примером числового текста «песенного» типа, включенного в быличку, может служить хорватский текст, записанный в северной Далмации (г. Сень) Н. Бонифачичем Рожином и хранящийся в архиве Института этнологии и фольклора в Загребе[37]37
  Благодарю проф. Л. Раденковича за предоставление мне этого текста.


[Закрыть] (как и большинство песенных текстов, он предлагает исключительно христианские толкования и сохраняет возвратную схему ответов). Приводим его в русском переводе:

Шел человек по свету. Встречает черта (врага). Черт просит человека дать ему то, чего он не знает. Тот говорит, что он знает все, что есть у него дома. А черт ему: «Но я у тебя прошу не то, что ты знаешь, а то, чего не знаешь». А человек ему говорит: «Ну ладно, бери то, чего я не знаю». И пришел человек домой. И говорит жене, что встретил черта, тот просил дать то, чего человек не знает в доме. И что дал ему. А жена плачет и говорит мужу: «А знаешь ли ты, что я беременна?» И тогда он расплакался, потому что не знал этого. Он не знал и говорит: «Горе мне, значит, я сам отдал ему свое дитя». Пошли они исповедаться – и муж, и жена. И обещали Богу, что будут благочестивы и покорны до рождения ребенка. А когда пришло время ребенку родиться, явился черт, но явился и ангел. И ангел спрашивает: «Скажи мне, дитя, что значит единый?» А ребенок отвечает: «Единый– это единый Бог». Снова ангел спрашивает: «Скажи мне, милое дитя, что такое два?» – «Две скрижали (стабла) славные и святые. Единый Бог». – «Скажи… что такое три?» – «Три славных патриарха. Две…» – «Скажи… что такое четыре?» – «Четыре евангелиста: Иван, Лука, Марк и Матфей. Три…» – «Скажи… что такое пять?» – «Пять ран христовых. Четыре…» – «Скажи… что такое шесть?» – «Шесть капель Иисуса. Пять…» – «Скажи… что такое семь?» – «Семь радостей и скорбей Богородицы. Шесть…» – «Скажи… что такое восемь?» – «Восемь вод из камня. Семь…» – «Скажи… что такое девять?» – «Девять хоров ангельских». – «Скажи… что такое десять?» – «Десять Божьих заповедей. Девять…» – «Скажи… что такое одиннадцать?»– «Одиннадцать благочестивых дев. Десять…» – «Скажи… что такое двенадцать?»– «Двенадцать апостолов Иисуса. Одиннадцать…» – «Скажи… что такое тринадцать?» – «Тринадцать– это Бог наверху, а мы внизу. Разбежалась вся нечисть от нас». И черт бросился бежать, а ангел взял ребенка и отдал матери и отцу (запись 1954 г.).

Этот текст, озаглавленный «Велики куабетац» (об этом названии см. [Раденковић 1996а: 66]); по сообщению информатора, «молитвенно произносится над умирающим».

Любопытную параллель к этому хорватскому тексту составляет западнобелорусская (гродненская) «легенда», приводимая П. В. Шейном в качестве комментария к «стандартному» песенному числовому тексту (с библейскими толкованиями и возвратной структурой), который, по сообщению собирателя, исполнялся по вечерам на супрядках и в праздники, а также «распевался над покойником». Согласно этой легенде, вопросы задает черт (шатан), а отвечает на них «маленький хлопчик»:

Вышоў, кажа, одзин вечар маленький хлопчык на двор… аш бачыць на поветру (на воздуху) шатан лециць – з рогами, ў плащэ и невинную душу несе, котора вельми надто крычала и до Пана Бога и Матки Боской волала. Так тэты хлопчык упаў на колени и давай хрысьцица да Богу молицца. Перахрысьцыў ён, ведомо, и шатана, – так шатан зарас остановйўся и кажа: хлоп! скажы ты мне: «што гэто значыць – одзин?» – Ён и давай ему спеваци аш до двинаццаци… [Шейн 1893: 633].

В хорватской быличке объединены сюжеты [СУС: 811*] («Отдай, чего дома не оставил») и [СУС: 812*] = АА 812 В («Запроданный спасается: отвечает на вопросы черта, что есть один, два, три и т. д.»), однако вопросы задает не черт, а ангел, а отвечает дитя. Совсем иной характер ответов в восточнославянских (украинских и белорусских) былинках с аналогичным сюжетом. Они, как правило, полностью свободны от библейских мотивов и толкуют числа (не более девяти, а иногда всего три-четыре) на основе вполне житейских представлений. Человек не может или не хочет отдать черту одолженные у него деньги (или кабанов, свиней, коней) и прогоняет его толкованием чисел, отвечая на вопросы черта (или за него это делает Бог, попросившийся на ночлег странник, солдат и т. д.). Вот несколько образцов таких толкований:

…коло опівночі, прилітаєт чорт під вікно і питаєт: «кто єсть в хаті?» А старець одзиваєтся: «один так як одного нема». Питаєтся чорт: «а два?» Старець одказує: «вдвох добре молотити». – А три? – Втрох добре в дорогу їхати. – А чотирі? – Чотирі чоловік колисі мав, то свій віз має. – А пъять? – Пъять чоловiк дівок мав, то свої вечерниці мав. – А шість? – Шість кабанів чорт мав, бідному чоловікові дав і на вічне відданнє пропало. – Чорт розсердився, зірвав верх з хати і полетів… [Драгоманов 1876: 57].

А що один дуб на степу? – То не лiс! – А що два? – Двоє очей у лобi – то, здаєцця, не калiка! – А що три? – Бог, Петро и Павло – то й три! – А що чотирi? – Четверо колiс – то й вiз! – А пъять? – Пъять пальцiв на руцi, то, здаєцця, не калiка! – А що шiсть? – Шiсть волiв у плузi: иди, та й ори! – А сiм? – Сiмак лошак – сiдай, та йiдь! – А що вiсiм? – Вiсiм дiвок – то й танець. – А що девъять? – Гнав чорт девъять кабанiв – и оддав бiдному чоловiковi на процент <…> Ну, правда твоя, – сказав чорт, – твойi кабаны! [Рудченко 1870: 26].

Здоров тоби, одын! – Одному худо жыть. – Здоров тоби, два. – У двох посидаты та добре балакаты. – Здоров тоби, тры! – У трёх за цип та на тик, добре саме молотыты. – Здоров, чотыри! – Четверо пид возом колись, то добре було йиздиты. – Здоров тоби, пьять! – Було у чоловика пьятеро дочок, свойи досвиткы, добре було спиваты. – Здоров тоби, шисть! – Було у чоловика шисть пар волив, то добре було ораты. – Здоров тоби, сим. – Було у черта семеро свыней, та я й ти забрав [Манжура 1890: 128].

Шчо йиден? – Ги ни йиден! – отповiдат. – А два? – Ги йиден. – А три? – А три добре. Два бы молотили, а йиден бы трйас солому. – Ах, – мовит, – працеко мойа, кiлькас пропала даремно. I пiшоў. [Гнатюк 1902: 113].

Ну, будем говорити деўйать питань… Шчо йи йиден? – Той відповідайи, кажи: Йиден так йак ньіц. – А він питайи сьи: А шчо йи два? – Той кажи: Два хлопцьі то йи добра компаньійа (а ґазда спит, ньіц ни знайи). – Питайи сьи дальі: Шчо йи три? – А він кажи: Три хлопцьі добри бйи. – Питайи йиго: Шчо йи штири? – А він кажи: «Штири колесьі, добрий віз. – Питайи йиго: Шчо йи пйить? – Той кажи: Пйить дьівок, то йи свойі вичирницьі. – Питайи йиго: Шчо йи шість? – А він кажи: Шісьть вольіў йи свій плуг. – Питайи йиго: Шчо йи сьім? – Кажи, жи сьім хлопцьiў, то йи свойа віна. – Питайи йиго: Шчо йи вісьім? – А він кажи, шчо вісьім оборогіў, то йи свій хльіб. – Питайи йиго: Шчо йи деўйить? – А він кажи: Йа диўйитий ангел віт Бога, а ти, чорти, шчизай гет [там же: 206].

Йеден? – Йеден йес пришол, йеден іт. – Два? – Йедна драга, другий ти. – Три? – Што три баби знайут, ниґда не затайат, ўсе на сьвіт вийаўйат. – Штірі? – Хто ма штірі колеса, ма цьілий віз. – Пйат? – Хто ма пйат дьівок, велику старіст ма. – Шіст? – Хто ма шіст воли, може з йедним плугом і з йедном бороном за нима такой боронити. – Сьім? – Хто ма сьім синіў, хоць кому сьа може до польа заставити. – Вісем? – Хто ма вісем волиў, може з двома плугами орати. – Деўйат? – Хто ма деўйат веприй, може каждий день солонину йісти… I пошол дьабол пречь [там же: 6].

Одно сонце на небi, двоє очий, троє трійцьи у церкві, чотири коліс у возі, пйить палців, шеста долоньи, сім братів йик си бют най си осьмий мiшьиє, девйить вепрів вігулив у дурньи… [Шухевич 1908: 135].

…приходит пiд вiкно чорт i питаєся: «А що, є ти вдома?» Той каже: «Є!» – «Ну що, – каже, – що – перше слово?» – «Господь Бог!» – каже: «Друге – син божий, трети – Тройця свята, четверти – штири колисi в возi, п’яте – п’ять пальцiв в руцi, шесте – шiсть волiв в плузi, семе – дав чорт на виплат сiм кабанiв, вiк вiком пропали!» – Той тогди, як кинув кошiль грошi[й] через вiкно, засипав пiв хати i каже: «На! Розживайся!» [Левченко 1928: 32].

Украинские сказки все же сохраняют связь с «песенными» числовыми текстами: при явной тенденции к замене христианских толкований бытовыми в них сохраняется некоторая автономность числового текста и его магическая функция. В белорусских сказках остается лишь мотив разгадывания числовых загадок черта как магический прием, но сами вопросы предельно редуцированы и уже не воспринимаются как самостоятельный компонент:

…черт подышов под вокно: «Человеча, кажець: а што ўдвух?» А человек отвечаець: дорога корочей! – А ўтрёх? – Молоциць ляхчей! – А ўчетырёх? – спрашуець ен у яго. А ён кажець: ня черци б у цябе грошій просили, каб мы ўчетырёх молоцили!.. Тоды чорт и побег; потому мужик отгадав уси загадки [там же: 52].

Слухай жа: што ты один у хати? – Встану сярод хаты и растопыру руки, и я ня тые стяны ня дастану, ня тыя! – Ну, добро! А што ўдвох? – А ўдвох мы идом дорогой десять вёрст, здастца за одну. Удвох дорога корочей! – А ўтрох? – А ўтрох молотить ляхчей! – Ну, старик, верно отгадав загадки! [там же: 83–84].

…выскакуець из икипажу прежній яго госць. Подбегаець под вокно пот кутнее – и скричав: што раз? Отвечаець етый старик, который на лавцы: дорога длинна! – Што два? – Дорога корочей! – Што три? – Коли б я у три сохи ‘рав, дык бы ня чорт твое гроши брав!.. Сычас зареготав и счез. Отгадав! [Романов 1891: 213].

…Gdy przyszedł ów diabeł, zaczyna pytać: «Dwa?» – Dostawszy ową mądrość od baby odpowie dziad: «We dwoch dobre mandrowaty». – Tri? – We troch dobre mołotyty. – Czetiri? – Czetyry kołesa to-j wiz (wóz). – Piat’? – Piat’ konij to-j płuh. – Szest? – Szest woływ to-j płuh. – Siem? – Kto siem korow maje, syr i masło maje. – Osm? – Kto wisim doczok maje to-j weczorynki sprawlaje. (Когда пришел этот черт, он начал спрашивать: «Два?» – Наученный бабой, дед ответил: «Вдвоем хорошо в пути. – Три? – Втроем хорошо молотить. – Четыре? – Четыре колеса у телеги. – Пять? – Пять коней – плуг. – Шесть? – Шесть волов – плуг. – Семь? – У кого семь коров, у того есть сыр и масло. – Восемь? – У кого восемь дочек, тот и вечеринки устраивает) [Kolberg 52: 450–451].

В качестве еще одного примера «обытовления» жанра числовых текстов можно привести недавнюю (1991 г.) русскую запись из с. Крылатовка Ревдинского района Свердловской области[38]38
  Запись любезно предоставила мне Е. Л. Березович.


[Закрыть]:

А вот как робятёнка считать учили. Возьмут ладонку, пальчики загибают, а к каждому пальчику свои слова:

 
Один – один Бог на небе,
Два – два бережка у речки,
Три – до трех раз прощенье,
Четыре – колеса в телеге,
Пять – пять рук на косовишше,
Шесть – крест о шести концах,
Семь – недель великопостных,
Осемь – осемь снопиков в суслоне,
Девять – девять грешников в аду,
Десять – десять пальчиков у Васи.
 

В этом тексте любопытно сочетание бытовых и религиозных толкований, соответствующих его «учительной» функции.

Приведенный материал проливает свет на соотношение числовых мотивов в некоторых письменных и устных текстах славянского фольклора – при всех жанровых различиях и разнообразии трактовок отдельных чисел, остается неизменной магическая функция порядкового счета и потребность в семантизации числа, независимо от того, закрепляется ли за числом некий сакральный смысл или конкретное предметное соотнесение[39]39
  Благодарю за помощь в поисках источников В. Фролцову (Брно), Л. Раденковича (Белград), С. Небжеговскую-Бартминьскую (Люблин), Е. Бакалову (София), Е. Л. Березович (Екатеринбург).


[Закрыть].

Структура и поэтика фольклорного текста

Предметные оппозиции и их символические функции

Много лет тому назад в нашей совместной с Л. Н. Виноградовой статье о венике [Виноградова, Толстая 19936] мы попытались кратко определить основные признаки (свойства) предмета (в частности артефакта), релевантные для его концептуализации и символизации в языке традиционной культуры, – утилитарная функция, форма, цвет и другие внешние признаки, отношение к другим предметам (вхождение в ряд), характерные для него параметры места и времени, его «происхождение» (способ изготовления, материал и т. п.), его типичные «владельцы» или «деятели» и др. В настоящих заметках я хочу продолжить тему предметного кода культуры и коснуться вопроса о предметных оппозициях, т. е. об антитетическом противопоставлении предметов (часто ситуативно или контекстно обусловленном). Например, в свадебной песне, записанной в Заонежье, в обращении невесты к родителям:

 
Вы послушайте, желанные родители,
Как приехали поезжанюшка,
Лошаденка лысатая,
А поезжанюшка плешатая.
Скатеретушку кладите им онученьку,
Хлеб-то вы кладите сухаришечко,
Кладите чашечки да им да черепашечки,
Кладите ложченко да им обгрыжченко
 

[РСЗ: 48]

– содержатся оппозиции «скатерть – онуча», «хлеб – сухарь», «чашка – черепушка». Прежде чем заняться анализом подобных оппозиций, необходимо уточнить сами понятия предмета и оппозиции применительно к языку культуры.

В логике и философии противопоставляются предмет и предикат (свойство, признак и действие) как два разных типа онтологических сущностей, взаимодополнительных и определяемых друг через друга: предмет идентифицируется по совокупности своих признаков и характерных действий, а предикат – по совокупности своих предметных «актантов»; предмет представляет собой целостный объект действительности, а предикат – абстрагированный от объекта признак, не имеющий конкретного воплощения, но присущий многим предметам; предмет существует в пространстве (занимает определенное место в пространстве, материальном или идеальном), а предикат – во времени; предикат связан с определенной целостной ситуацией, а предмет – с множеством ситуаций и т. д. В лингвистике предметные и предикатные имена также кардинально противопоставляются, ср.: «Для предметных лексем нужно строить дифференциальные толкования, потому что исчерпывающие невозможны, а для предикатных – исчерпывающие, потому что дифференциальные недостаточны. (…) Двум разрядам лексики и, соответственно, двум типам толкований соответствуют и две разные семантические классификации языковых единиц – таксономическая и фундаментальная. Первая предназначена для предметных единиц (например, названий различных объектов живой и неживой природы), а вторая – для предикатных» [Апресян 2009: 28].

Как в языке, так и в культуре образ предмета как компонента картины мира антропоцентричен, т. е. в нем закреплены только те признаки и свойства, которые значимы для человека, имеют отношение к человеку. В языке совокупность релевантных признаков предмета («кластер» его свойств) формирует семантику слова, в культуре они определяют культурный знак – стереотип (или концепт), отражающий культурные (символические) функции предмета. Семантические характеристики предметного слова в языке и категоризация предмета в культуре (его культурная семантика и функции) зависят от их принадлежности к определенному таксономическому классу: имена и стереотипы животных отличаются от имен и стереотипов растений, орудий, явлений природы, артефактов и т. п.[40]40
  Об отличительных свойствах предметных имен см. [Рахилина 2001]; о предметном коде культуры см. [Байбурин 1981; Топорков 1989; Топоров 1993; Добровольская 2009].


[Закрыть]

Подобно словам в языке, предметные знаки культуры вступают в системные парадигматические отношения с другими знаками культуры. Как и слова, они могут быть многозначными (полисемия), вступать в отношения синонимии (изофункциональности), омонимии, антонимии (см. [Толстая 20106: 14–17]), в другие виды отношений и зависимостей, например, устойчивой взаимодополнительности (ср. ключ и замок, ступа и пест).

Понятие семантических оппозиций, широко используемое в исследованиях содержательного плана культуры (см. [Толстая 2004а]), относится прежде всего к предикатам (признакам), даже если они формулируются на языке имен, ср. «мужской – женский», «свой – чужой», «верх – низ», «sacrum – profanum», «далеко – близко», «восток – запад», «здоровье – болезнь» и т. п. Предикатные оппозиции представляют собой пары альтернативных признаков, которые могут противопоставлять множество предметов, наделенных этими признаками. Предметные оппозиции имеют принципиально иную природу. В отличие от предикатных, они противопоставляют друг другу не абстрактные признаки, а целостные «индивидуальные» образы объектов или явлений действительности, обладающих определенным набором предикатных характеристик (признаков и свойств), из которых, однако, в каждой отдельной оппозиции актуализируется какой-то один из релевантных признаков. Так, в приведенном выше примере скатерть как предмет «высокой» сферы, символизирующий гостеприимство и сакральность трапезы, противопоставляется онуче как предмету сугубо утилитарного, «низкого» назначения, не совместимому с ситуацией гостеприимства; при этом другие признаки этих предметов, например, материал, из которого они изготовлены (полотно), в расчет не принимаются.

В основе любой оппозиции в языке культуры лежит оценка: положительное противопоставляется отрицательному, хорошее – плохому, доброе – злому, полезное – бесполезному и т. д., поэтому бинарные оппозиции (особенно предикатные) могут приравниваться друг к другу, составлять эквивалентные ряды и символически отождествляться: «мужской – женский» может коррелировать с «правый – левый», «верхний – нижний», «внутренний – внешний» и т. п. на том основании, что все левые члены пар оцениваются положительно (во всех или в каком-то определенном отношении), а правые – отрицательно (см. [Толстой 1987]).

Семантические оппозиции сопоставимы с явлением антонимии в лексике, и так же, как и антонимия, они могут быть разными – и по характеру отношений между членами оппозиции, и по характеру (степени) противопоставленности членов антитезы, и по их прагматике (см. [Толстая 2008а]). В зависимости от того, какие объекты действительности противопоставляются друг другу, среди предметных оппозиций могут быть выделены разные таксономические (онтологические) типы (явления природы, растения, животные, человек, артефакты идр.). В зависимости от того, по какому признаку они противопоставляются («мужской – женский», «верх – низ», «sacrum – profanum», «больше – меньше» и т. д.), могут быть выделены семантические типы предметных оппозиций. По характеру самого противопоставления могут различаться логические типы оппозиций (привативные, эквиполентные, градуальные и т. п.). Наконец, по условиям (ситуациям) противопоставления могут быть выделены системные (регулярные) и контекстные (окказиональные) оппозиции. Рассмотрим их кратко.

Таксономические типы оппозиций можно иллюстрировать следующими примерами (для краткости берутся примеры из паремиологического фонда – русского [Даль 1957; Снегирев 1999], украинского [Прислів’я та приказки 1989–1991] и сербского [Караџић 19726], однако многие из них могут быть подтверждены и дополнены данными других форм и жанров символического языка культуры[41]41
  См. «предметные» статьи в словаре [СД].


[Закрыть]):

• Объекты и явления природы (мироздание, рельеф, погода). Солнце – луна: Как месяц ни свети, а все не солнышко; Светило б солнце, а месяц даром; И месяц светит, когда солнца нет; Сонця нема, то й місяць світить; Сонце – батько, а місяць – вітчим; месяц-звезды: Не дбаю о звізди, коли мій місяць світить; солнце-тучи: Хмарні дні учать нас любити сонце; солнце-дождь: После дождичка даст Бог солнышка; Дождик вымочит, а красно солнышко высушит; Коробом сонце, ситом дощ; Дощ вимочить, сонечко висушить, буйні вітри голову розчешуть; море – лужа: Не ищи моря, и в луже утонешь; небо-земля: На небо не взлезешь, в землю не уйдешь; По небу широко, а по земле далеко; Да это как небо от земли (разнится); Небо – престол Божий, земля – подножие; Моя хата небом крита, землею підбита, вітром загороджена; небо-море: Як небесна височина, так морська глибина; поле-лес: Поле бачить, а ліс чує; Поле видне та глухе, а ліс темний та чуйний; Поле плаче, а ліс скаче; гора-дол: Гори високі мають доли глибокі; Гору хвали, а низ ори и т. п.

• Время. День– ночь, вечер: Якби не було ночі, то не знали б, що таке день; лето-зима: Готовь сани летом, а телегу зимой; Ко у льето не ради, у зиму гладу]е (Кто летом не работает, зимой голодает); осень-весна: Восени багач, а навесні прохач; Весна говорит – уроджу, а осінь каже – я ще погляджу и т. п.

• Растения. Верба-яблоки, груши: Дождешься, как от вербы яблок; крапива – лилия: Часом і між кропивою лілія росте; береза-дуб: Аби дубки, а берізки будуть; Що дуб – то не береза и т. п.

• Животный мир. Пчела-оса: см. [Гура 1997: 450]; вол – конь: Кінь волові не товариш; вол– корова: Бо/ье]е за годину волом него сто година правом (Лучше год волом, чем сто лет коровой); волк-овца: Волк в овечьей шкуре; И све овци и сити вуци (И овцы все [на месте], и волки сыты); вол-лягушка: Как ни дуйся лягушка, а до вола далеко; кошка-волк: Лиже као мачка, а ждере као вук (Лижет как кошка, а жрет как волк); сокол-ворона: На чужой стороне и сокола зовут вороною; синица-журавль: Лучше синица в руках, чем журавль в небе; петух – курица: Боље jе бити пjевац jедан дан него кокош мjесец (Лучше быть петухом один день, чем курицей месяц)); яйцо– курица: Лучше лишиться яйца, чем курицы и т. п.

• Субстанции и вещества. Вода-молоко: Обожжешься на молоке, станешь дуть и на воду; Хто опікся на молоці, то й на зимну воду дмухає; Як з поганим молоком, то краще з водою; хлеб-вода: Хліб – батько, вода – мати; вода-мед: Лучше воду пить в радости, нежели мед в кручине; мед-деготь: Кадка (бочка) меду, ложка дегтю: все испортишь; деготь – сметана: Не обычай дегтем щи белить, на то сметана; вода– огонь: Він ані в воді не втоне, ані в огні не згорить; Огонь и вода – то добро і біда; Вогонь палить, вода студить; вода-кровь: Кровь людская не водица; Крв ниjе вода (Кровь – не вода); вода-камень: Вода м’яка, а камінь пробиває; грязь-золото: Казав овес: сій мене в болото – буду золото; Кинь ячмінь в болото – вбере тебе в золото; огонь-дым: Док се чоек дима не надими, не може се ватре нагрщати (Пока человек дыму не наглотается, огня не разожжет); шерсть-железо: У Бога су вунене ноге, а гвоздене руке (У Бога шерстяные ноги, но железные руки) и т. п.

• Локусы. Дом-поле: Что в поле ни родится, все в доме пригодится; дверь-окно: Заступи природу дверима, то вона тобі вікном; дом-баня: см. [СД 1: 138–140]; хата-каменные палаты, светлица: Своя хата краща від чужих палат кам’яних; Своя мазанка ліпша чужої світлиці; хлев-горница: Як хліба край, так і в хліві рай, а як хліба ні куска, так і в горниці тоска; дом-могила: Ближе сам гробу него дому (Я ближе к могиле, чем к дому); Данас у дом, а сjутра у гроб (Сегодня в дом, а завтра в могилу) и т. д.