Читать книгу "Заговор вероятностей"

– Мы живем по-простому. Сейчас моя дочка из института придет. Давайте обедать.

Достала из сетки за форточкой кусок мороженого соленого сала, нарезала целую тарелку аппетитными ломтями, выставила огурчики и помидоры из закруток, слабосоленую капусту с морковной стружкой и семенами укропа. Нарезала крупными кольцами свежий лук, полила подсолнечным маслом, налила полные миски густого наваристого борща:

– Люблю, чтобы ложка стояла.

И когда Света вернулась домой, незнакомый мужчина и мать были уже хорошо навеселе. Графинчик с самогонкой, которую бабушка привозила из деревни на натирания ног и спины, был на треть пуст.

– Света, ты ничего плохого не подумай. Михаил Иванович – человек непьющий. Мы всего по две стопочки выпили за знакомство и, чтобы сессию успешно сдал. Это наш новый квартирант.

И все, мать слетела с катушек. Когда вернулась из рейса бабушка, мать на ее упреки вдруг стала на колени возле стола, схватила и стала целовать бабушкины руки с набрякшими венами, сморщенной кожей:

– Мамочка, ради Христа! Не могу я сейчас его бросить, даже на день! Он – моя судьба. Я это с первой минуты почувствовала.

– А он тебя замуж звал? Нет, пока. Опять на уговоры поддаешься? Сколько раз у тебя любовь завязывалась? Но ты на одно место слабая. Как не устояла, и все, кончилась любовь. Что ты от меня хочешь? Из дома выпроводить в новогоднюю ночь в рейс вместо тебя? А Светку куда? С собой забрать на все праздники? Бедная девочка! Делай, как знаешь.

И ни свет, ни заря первого января довольная Света отправилась с бабушкой в праздничную Москву.

И жизнь закрутила такой кулек неожиданностей, какой всей семье и не снился. Уже первого февраля Михаил Иванович приехал за матерью, которая за один день успела рассчитаться на работе и получить деньги, собрать пока самое необходимое в два больших чемодана. Напуганная и счастливая, заплакала на пороге квартиры, обнимая бабушку и Свету:

– Простите меня, мои дорогие и хорошие, и постарайтесь понять.

А понимать было нечего. В районной школе Надежду Степановну с ее двумя курсами технологического техникума с радостью взяли на работу учительницей домоводства, и она поразила и учителей, и учеников своим удивительным рукоделием, замысловатыми тортами, которые пекли на уроках, и чародейские запахи от которых поднимались из кабинета домоводства. С первого дня посыпались заказы на пошив модных выходных платьев по выкройкам из столичных журналов.

И восьмого марта, в прекрасный морозный весенний день, Надежда вышла замуж, окончательно поменяв городскую беспокойную жизнь на тихую деревенскую, в большом заволжском селе. Бывшая жена Михаила Ивановича потребовала развода, когда спуталась с разведенным директором клуба три года назад, забрала девятилетнего сына и с новым мужем уехала на Дальний Восток.

И теперь в пустоте вдруг сделавшейся огромной квартиры Света с бабушкой, словно осиротели. Квартирантов решили не брать, обходиться пенсией и зарплатой бабушки, и студенческой стипендией Светланы. Перенесли телевизор из кухни в зал, бабушка перекочевала в спальную комнату. О матери вспоминали специально редко, боясь сглазить ее такое неожиданное счастье.

Эта путевка на Кавказ свалилась на голову семьи случайно, как обвал лавин в горах от негромкого слова, случайно упавшего из-под ног камня, – стремительный, неудержимый, перерезающий, сметающий своим бешеным языком деревья, камни и успокаивающийся только в узкой горловине стремительной реки, встретившейся на дороге.

Света приехала в начале июля после сессии, думала поваляться на грязном песке дикого условного пляжа под тенью высоченных тополей бездумно и поближе посмотреть новую жизнь матери.

Накануне упивалась песнями Владимира Высотского. По телевизору снова показывали «Вертикаль», ночью приснилось – попала в метель, трудно дышать. Конечно, днем накануне в тени было почти сорок градусов. И сейчас ни ветерка, горячая постель. Вышла с раскладушкой в сад. Через двадцать минут вся искусанная комарами залезла под летний душ в загородке возле летней кухни. Вода была горячая, хоть бери мочалку, да и веничком можно пройтись.

Мазала слюнями укусы комаров на руках и ногах, вертелась в жарком мраке ночи. Под утро, когда потянуло свежестью, то ли заснула, то ли просто грезила с закрытыми глазами, взбивала подушку, вставала, пила теплую воду из-под крана, опять ложилась, но сна не было. А когда задремала под утро, где-то часов в девять ее растолкала мать:

– Светлана, вставай! Срочно идем в отдел культуры! Я жене заведующего Домом культуры сшила шикарное выходное платье для сцены, и она мне через мужа подарок сделала. У них пропадает профсоюзная путевка на Кавказ. «Горящая», понимаешь! Завтра нужно уже на месте быть. Если бы на море, то желающие сразу нашлись бы. А тут пешком по горам. У всех огороды, закрутки, компоты, варенья – какие тут горы! Светочка, мать твоя полстраны объездила, бабушка – вторую половину. Вот мои отпускные, собирайся на Кавказ. Путевка бесплатная, ее нам в школьный профсоюз передали, и она на меня выписана. Соврешь, что мать простудилась. Может быть, с кем приличным познакомишься, замуж выйдешь. А мы с Мишей целый месяц, как молодожены, поживем, без взрослой дочери под боком. Не обижайся, Светочка, но я ведь старше Михаила на целых пять лет. Знаешь, как мне обидно, когда он на твоих подруг таращится. Сравнивает. Да и ты вон, как вымахала. Студентка моя, ненаглядная!

Света сразу почувствовала себя лишней в этом сельском доме отчима, когда приехала. Мать мечтала забеременеть и родить, но пока безуспешно. Она наряжалась в Светины шорты, носила тонкие блузки без лифчика. Постоянные клиентки, девчата из парикмахерской, сожгли ей все волосы химическими завивками. И эти кудельки перекрашенных волос злили Свету.

Ей хотелось снова видеть свою мамку громогласной, резкой, немного даже хулиганкой, когда она командовала в своем вагоне пассажирами, и все ее немного побаивались, как будто их сейчас уличат в отсутствии билетов, хотя приготовленные карточки смирно лежали на крепко прикрученном к полу столике.

Избалованный блинчиками и пельменями Михаил раздобрел, разваливался после ужина без майки в старых потертых, застиранных, трикотажных брюках на горячем диване. И мать, сдернув красную в белый горошек косынку, то пыталась прилечь рядом с ним, прижимаясь плотно к его голому животу, то начинала делать массаж, оглаживая волосатую спину нежно, не обращая внимания на сидевшую в кресле Свету.

Свете не было здесь места. И не нужно было ей мчаться в эту деревенскую глухомань, где уже рано утром через открытое окошко, затянутое марлей, проникал, пропитывал все крахмальные занавески и салфеточки устойчивый запах свинарника, особенно, если поддувал северный теплый ветер.

Она промучилась почти весь месяц, все чаще ночуя у подружки, от которой вообще не было секретов. Днями валялись на песке и уходили с реки, когда становилось невмоготу от зноя даже в речной глубине, и можно было спокойно получить солнечный или тепловой удар.

И вдруг эта путевка. Спортивную сумку утрамбовала за пятнадцать минут. Отчим притащил из школы большой армейский рюкзак. Мать сунула метр белой резинки, на всякий случай, и новенький югославский раздельный купальник, который купила по великому блату на складе. Сумка получилась приличная по весу, но зато Света была рада, что прихватила в деревню батистовую новенькую ночную рубашку с оборочками вместо рукавчиков и вокруг шеи, выходное, из плотного шелка с вытканными розами на подоле платье и нарядные босоножки. Кепка и футболка остались в городе.

Пришлось взять простую белую косынку.

Успела на автобус, повезло с плацкартным билетом на боковую полку внизу, у самого туалета. Но, когда вздохнула запах разогретого масла, горящего угля, услышала гомон переполненного вагона, – почувствовала себя дома.

Деньги мать зашила на поясе спортивных брюк, в которых было невыносимо жарко. И Света, стесняясь, легла лицом к проходу, спиной к окну, и всю ночь дверь беспокойно билась у ее ног, охраняя спрятанную материну зарплату, которую было приказано тратить по минимуму: только на обратный билет, фотографии и самые дешевые экскурсии.

Беспокойная жаркая ночь закончилась в Саратове. Выстояла три часа в бесконечной очереди и каким-то чудом сумела закомпостировать билет на поезд «Новокузнецк – Адлер». На остальные поезда билетов не было.

Глава 6. Горы

Чтобы любить горы, нужно родиться, жить в заоблачных высотах, впитать с молоком матери торжество рождения каждого дня и отсвет первых лучей солнца в сверкающих снежных вершинах, косматые клочья тумана над срывающимися в ущелья бесконечными ручейками и речками, жизненную силу деревьев – великанов, цепляющихся на вывернутых гранитных скалах за воздух.

Утром дежурные приготовили картошку с говяжьей тушенкой, пересолили немножко и переложили лаврового листа, и этот аппетитный, сытный запах остался возле балагана с натянутой парусиной вместо крыши, улегся в большую костровую яму, повис на густых пушистых нижних ветках вековых пихт. Света хотела помочь девчонкам вымыть весь в саже закопченный котел, но Иван даже не подпустил ее к ледяной воде, отобрал и ее алюминиевую чашку:

– Нечего руки мочить, отошла от болезни, и, слава Богу! Держись от воды подальше!

И Света стала молча собирать мусор и забытые вещи: полотенце, влажные носки на кустах, кружки у костра, обрывки бумаг. И что ее поразило? Огромная мусорная куча пустой тары из-под вина, водки, дорогих коньяков. Неужели привычка отдыхать от работы – это обязательное распитие, даже в объятиях прекраснейших гор? Или своеобразная победа над собой, предпринятые потуги, физические нагрузки должны обязательно чередоваться расслаблением, плаванием в волнах слабости и призрачной легкости винного опьянения? Интересно, а до других кордонов тоже доносят в рюкзаках спиртные запасы? Но об этом решила особенно не распространяться. Пили ведь не в одиночку, под кустом, а в кругу своих сверстников. Интересно, а Иван был в их числе?

Солнце светит мягко, задерживаясь на вершинах близких к тропинке деревьев, или выглядывает из-за неизвестной горы, развесив вдалеке яркую корону безжалостных лучей, выхваченных, вырвавшихся из какой-то каменной западни.

Тропа поднимается в гору, и видны только пятки легко прыгающих, как козочки, девчонок, но постепенно эта видимая легкость заменяется неторопливой поступью уставших ног.

С каждого поворота тропы открываются все время меняющиеся великолепные виды вокруг. Ущелье то расширяется до двухсот метров, и река мелеет, зеленая вода светлеет от склонившихся деревьев, пенится бурунами с белыми гребешками, обвиваясь вокруг каждого подводного валуна, приглашая перейти на другую сторону по влажным, гладким, обтесанным водой за сотни лет зеленовато-серым диким камням, и залезть в таинственную чащобу.

И все время такое впечатление, что кто-то оттуда, из-за деревьев наблюдает за тобой, причем чувствуешь взгляды не одних, а множества глаз. И не поймешь, но полумрак зарослей таит скрытую опасность, предупреждение, что из зеленой западни может прозвучать вдруг резкий хлопок выстрела.

К реке падают крутые скальные склоны, и в некоторых местах ущелье сужается до двадцати метров. Тропа, выбитая в склоне горы, иногда поднимается в гору, иногда спускается до самой воды, огибает нависшие карнизы и хаотичные нагромождения каменных глыб. Со скалы, выступающей на самом конце хребта, открывается изумительный вид на ущелье Лабы. Внизу громоздятся потрескавшиеся, обомшелые утесы. Далеко внизу пенится в тисках ущелья река, обрамленная темными пихтами, спускающимися местами к самой воде.

Света уже привыкла, что Иван шел вторым, за Валентиной, словно спешил запомнить маршрут, чтобы, в случае чего, самому пройти без помощи проводника.

Сейчас ни Ивана, ни Петра Ивановича ни впереди, ни сзади не было. Девчата медленно переставляли ноги, мысленно торопя обеденный привал. И, когда привал объявили, Света тоже почувствовала в икрах непривычное для тренированных ног напряжение. Рюкзаки положили один за другим вдоль поднимающейся тропы, и они так сиротливо смотрели на уставших путников, словно опасались, что их здесь так и оставят, бросят на произвол судьбы.

Подъем становился все круче, ноги в резиновых тапочках стали соскальзывать с крупных камней, щебенка под ногами ощутимо врезалась в кожу через тонкую подошву. Света вытащила из рюкзака тяжелые горные ботинки, натянула на влажные носки:

«Лучше на ногах, чем на плечах», – подумала она, и тут появились все трое мужчин отряда. Лица у них были непроницаемо – загадочными, точно они только что просмотрели новый интересный фильм.

– Ну, что, Светик, скучала без меня? Чего ты ботинки натянула? Пейзаж вроде не меняется.

– А у тебя такой вид, как будто вы втроем у соседа ночью грушу обтрясли.

Иван схватил Свету за руку:

– Правда, так заметно? – он притянул ее к себе, задышал в ухо. – Мы форель в реке ловили. За это – бешеные штрафы. Ушли с первым отрядом. Рыба непуганая. Тут же заповедник. Чувствую себя преступником. Зачем, дурак, согласился? Романтика заела. Все, Светик, не отпускай меня от себя, а то в тюрьму сяду, безнадзорный.

Света рассмеялась радостно. В случае чего, отделается штрафом. А если бы неожиданное падение в воду с гряды осыпей, перелом руки или ноги и беспомощность? Здесь одному прыгать неловко, а если тащить носилки?

И вдруг солнце пропало. Черная, с какими-то седыми обрывками на краях, живая нахмурившаяся туча сердито завесила хребет – Малые Балканы. Напротив них, как створки ворот шлюза, стоящие в воде скалы Сергиева Вала – Шах – Гиреевские ворота, заволокло густым, даже не туманом, а дымной водяной завесой. И эта резкая смена солнечного радостного дня нахмуренными недовольными тучами, низко наползающими на вдруг пропавшие, невидимые вершины гор-великанов вокруг и впереди, закончилась снежной метелью.

Сначала посыпалась снежная крупа, потом на плечи упала снежная стружка, словно в тиши и глубине клубящейся в небе непогоды строгали на терке гигантское ледяное яблоко. А потом просто в застывшем послеобеденном сумраке спрятавшегося дня зашелестели крылья медленно наплывающего снежного потока.

Долетая до земли, он таял. Тропинка из голышей потемнела, заблестела вдруг огнями, проснувшись и превратившись в россыпь драгоценных камней, как галька возрождается у моря в соленой воде. Цветущие кустарники, ветви расцветшего над тропой кавказского рододендрона склонились под невесомыми снежными накидками, как в реверансе, перед испугом слетевшей с горы зимней непогоды.

И люди зашелестели штормовками, пластиковыми плащами, накидками, натянули капюшоны, отгородились от снега, забыли об окружающей красоте, заботясь о своих драгоценных персонах.

И Света поняла, что не зря тащила в рюкзаке тяжелые ботинки Они, словно магниты, прилипали к тропе, а опустевший рюкзак без штормовки и ботинок стал почти невесомым.

Через полчаса снегопада пейзаж вокруг сменился, и остался только шум потревоженной снегопадом бешеной реки внизу, словно там, на стадионе водяных струй шел нешуточный матч, где вместо легких футбольный мячей летали огромные валуны.

Погода портилась на глазах. Она, точно мстила этим людям, мешая пролезть им по проложенным тропам, смывая начавшимся дождем следы тяжелых ботинок. Чтобы к утру здесь уже ничего не напоминало о неугомонных путешественниках, которым не сидится дома и не лежится на лежаках у ласкового синего моря

Порывистый ветер все время поднимал плохо закрепленный целлофан, дождь бил по коленям, брюки намокли, вода сбегала на носки.

Стало холодно, потому что температура опустилась ниже нуля или всех плюсов, вместе взятых.

Было одно желание – попасть под крышу, чтобы укрыться от наступившей летом зимы.

Девчонки достали импортные японские зонтики, но через десять минут ветер вывернул тонкие спицы, и несколько бесполезных брошенных ярких юбочек разлеглись на булыжниках, как случайно занесенные дивные, заморские цветы.

– Давай руку! – Иван стоял на гряде, протягивая холодную мокрую руку, дернул вверх, обхватил за талию.

Они стояли над тропой, а впереди за непогодой темнели громады, над которыми небо было светлее. Там, далеко, было ясное солнце, внизу, чуть в стороне ярилась река, а впереди залитая дождем местность представляла широкую межгорную котловину, занятую когда-то, до 1864 года, черкесским племенем Умпыров.

Сейчас, на месте бывшего аулища стоит кордон Умпырь, где в этом месте в Малую Лабу впадают две реки.

В этой долине в пятидесятых годах был организован зубровый парк, где научные сотрудники и лесная охрана занимались восстановлением и разведением зубров. Постепенно зубры одичали, самостоятельно расселились почти на всей территории заповедника.

Кордон представлял просторный барак из досок с деревянной крышей. Внутри, в центре – большая, из красного кирпича, мазанная глиной печка. Говорят, кирпичи несли проводники из долины в рюкзаках. Вокруг печи – длинные ряды деревянных нар – топчанов на мощных обрубках вековых сосен. Такие же сосновые бревна поддерживали основательный потолок из черного рубероида. В бревна было вбито множество крупных гвоздей вместо крючков для штормовок, курток, плащей.

Первая группа немножко промокла, чуть-чуть не успели до дождя забраться под крышу, и теперь располагались сбоку на топчанах на ужин.

Игорь с женой и переодевшимися в сухую одежду девчонками из Уфы замахнулись на приготовление узбекского плова.

И такой гвалт, радостное кудахтанье разлетелось, что спаслись под надежной крышей, где пахнет тушенкой, кофе со сгущенкой, жареным луком, морковью и специями. Где сразу тридцать человек с холодными носами и руками что-то говорят, смеются, переодеваются, трогают струны спасшихся гитар.

Иван схватил Светин рюкзак, положил рядом со своим, кинул на дощаной пол влажный целлофан:

– Снимай скорее свои мокрые брюки и кофту. Вот, надень, пожалуйста, – и он достал из своего совершенно сухого альпинистского рюкзака шикарный толстый свитер с норвежским орнаментом.

– Нет! – Света смутилась, а девчонки уставились на них в ожидании продолжения диалога.

– Мне его тетка подарила. Ни разу не надевал. И горло закрыто. Иди, скорее переодевайся.

Угол был отгорожен старой плащ – палаткой, возле которой толпились несколько человек. Горло не болело, но во фляжке еще оставалось волшебное снадобье. Света села на топчан. В помещении уже немного надышали, но изо рта шел пока легкий пар. Было не жарко.

– Я тебя, что, силой должен заставлять переодеваться? Надень свитер немедленно, – Иван потянул ее влажную кофту за рукав. – Если меня стесняешься, иди в угол к девчонкам.

Света взяла теплые гамаши, свитер Ивана, легкие сухие тапочки и послушно пошла в угол за плащ-палаткой, где свитер неожиданно выхватила Валентина, внимательно посмотрела на этикетку:

– Давай меняться! Я тебе новую штормовку, а ты мне – свитер. С твоим братом сама договорюсь, чтобы не выступал. Видишь, ты вся промокла. У тебя штормовка древняя, вся штопанная – перештопанная. Завтра опять в ней простынешь!

– Нет! – Свете захотелось плакать и крикнуть на весь балаган: «Что вы все ко мне прицепились, что Иван брат? Он не брат, а хороший друг».

– Жадина! Ты знаешь, сколько настоящая штормовка стоит? Жаль, может быть, еще подумаешь? Хороший свитер, но явно не твой размер, – Валентина не отставала. «И не твой», – Света привыкла за эти дни больше молчать. И была рада. Сколько энергии выплескивается с потоком слов, иногда даже не успевших получить команду «добро» на существование от мозга. Просто плывут в пространстве пустые, как шелуха от подсолнечных семечек.

– Всем ужинать! – Петр Иванович постучал ложкой об алюминиевую литровую кружку. – Девочки ложатся на топчаны справа, а мальчики и женатые пары – слева. После ужина потренируетесь, как в спальнике спать. К утру тут холодина будет. И еще. Ночью сам дежурить буду. Знаете, как у казаков за прелюбодеяния раньше наказывали? Провинившуюся пару сажали в большой мешок, кидали туда несчастную кошку, завязывали насмерть и бросали в глубокую реку. Вот так, ребятки! Жестоко, но зато урок на всю жизнь, кто побаловаться захочет. Всем понятно? Считайте, предупредил.

Иван принес в кружке подогретое снадобье:

– Все, фляжку помыл. Пей, последняя пытка. А свитер я тебе дарю. Мне он явно маловат, а тебе идет.

Девчата сбегали по очереди под проливным дождем до дощатых строений цивилизации с неизменными буквами «М» и « Ж», воспользовавшись российским большим черным зонтом, который не сломался на тропе, и который предприимчивая Маргарита Яковлевна использовала в роли палки-трости.

Света сменила простые носки на толстые шерстяные, натерла мазью подошвы, пока Иван на своем месте разбирался со своим рюкзаком, достала спальник с белоснежным бязевым вкладышем. «Вот, думала лишняя тяжесть в рюкзаке, а тоже все пригодились».

От раскаленной металлической плиты печки исходило тепло, которое неторопливо поднималось к высокому шатру потолка, под досками обитому черным толем, а вокруг на всех приступках, бревнышках сушились тяжелые горные ботинки с разноцветными носками, чтобы утром не перепутать.

Две керосиновые лампы «Молнии» висели в разных концах зала, и углы прятались в темноте. И обе группы, наконец-то, собрались вместе, стянувшись на топчаны вокруг источника тепла и жизни.

Рядом со Светой приземлился, втиснувшись между ней и Любой, которую за глаза все звали блондинкой, высокий широкоплечий парень скандинавской внешности, латыш или эстонец, произносящий слова с явным акцентом:

– Ребята, передайте мне гитару, и я исполню по желанию прекрасной незнакомки любую песню, какую она захочет. Как тебя зовут? Три дня в походе, а я до сих пор не знаю твоего имени.

Света видела, что это вступление – просто вежливость. Потому что его пальцы, прикоснувшись к струнам, жили только одним желанием: играть, извлекать мелодию, привычно пробегать по неистовым аккордам, затягивая слушателей в глубину непритязательный мелодий, которые вдруг объединяют всех в одно целое, независимо, есть у тебя голос, или ты только киваешь в такт головой.

Гитаристы пересели поближе друг к другу, играли вместе, по очереди, не выбирая и не зная, что запоет дальше этот неожиданно быстро спевшийся хор совершенно незнакомых людей, волей судьбы занесенных в долину неугомонной Лабы, к истокам которой все так самоотверженно стремились. И это чувство единения, полноты чувств, радости от того, что тебя понимают, принимают и помогут в случае беды, было таким волнующим и трогающим душу, словно исчезли, стерлись тысячи километров, отделявших каждого от родного дома.

Долго укладывались после строгого приказа Петра Ивановича: «Все, ребятки! Отбой! Завтра трудный маршрут!»

И, наконец, наступил момент, когда все угомонились, перестали хихикать, негромко переговариваясь, и Света услышала непрекращающийся шум дождя за стеной барака, барабанную беспокойную дробь разгулявшейся стихии по крыше, и не глухое дневное ворчание, а грохот и рев совсем распоясавшейся реки.

И под этот шум она уснула, согревшись в мягком свитере Ивана, в уютном спальнике с тонкими стегаными стенками и длинной молнией до самого подбородка.

И проснулась, когда Петр Иванович похлопал по плечу:

– Пора! Ишь, как угрелась, красавица! Никого не добудишься после вчерашнего концерта! Молодежь!

На спальнике сверху была наброшена штормовка Ивана. А сам он даже не посмотрел в ее сторону, разжигая остывшую печку.

Утром солнца нет. Воздух и все вокруг переполнено водой. А рядом рыкающая река, несущая грязную пену, сломанные ветки и стволы, не выдержавшие напора стихии после ночного проливного дождя.

Влагой пропитаны камни, деревья, высоченная трава. Вот почему здесь изобилие редких видов растений, мхов, грибов! Благодатный край, не знающий знойных, сухих ветров, сохранивший красоту лесного убранства на протяжении долгих веков!

Эта влажная настороженность гор, как временное перемирие, предупреждение: мало вам вчерашнего нападения? Подумайте, а вдруг сегодня будет что-то новенькое, неожиданное? Может быть, лучше отсидеться возле горячей печки с солидным запасом сухих дров, под крышей, ведь вокруг на десятки километров не найдешь ни единой сухой щепочки?

А разжечь костер в сыром лесу, чтобы согреться и выпить чая, – это практически невозможная задача для новичков на туристической тропе.

Маршрут четвертого дня не сложен, протяженность всего восемь километров, дневной набор высоты – пятьдесят пять метров, но впереди ждет ночевка в палатках. И лучший вариант – дождаться солнца. И не брести через цветочное раздолье в промокших брюках под беспокойным дождем с собравшейся на отяжелевших ветвях вековых пихтовых и светлых березовых лесов воды.

Света записала позже в дневнике:

«Солнца! Как древние племена поклонялись идолам солнца, мы, забыв про цивилизацию, готовы, стоя на коленях и протягивая руки к небесам, молить верховных небожителей послать в сумраке наступившего дня, во взвешенной, какой-то неземной сгустившейся тесноте задержавшегося утра, солнца. Хотя все понимают: чтобы осушить эту копившуюся, сохраняющуюся и пролившуюся накануне влагу, нужен месяц горячих солнечных вливаний».

– Пойдем, соня, умываться росой, – Иван бесцеремонно уселся на топчан. – Не поднялась температура после вчерашнего купания? – он кладет теплую ладонь на лоб, держит, не убирает, и опять его серьезные глаза рядом, близко. И нет в них никаких смешинок. Можно болтать, что угодно, прикалывать, но глаза – это особый, не изученный до конца мир.

Бабушка, сосредоточенно молясь по утрам, вдруг говорила за столом спокойно, без эмоций:

– Опять ночью Степан ко мне приходил. Мается его душа. Сидит в какой-то незнакомой пустой комнате, тянется меня обнять, что-то говорит, но не зовет пока. Смотрю, точно он, в каком-то чужом синем пиджаке, а глаз нет. Опущены веки. Только оболочка его мне является, а душенька где-то далеко. Говорит, а глаза закрыты.

Света пугалась этих разговоров, хватала бабушку за руку:

– Бабулечка, милая, не умирай, пожалуйста! – а бабушка сразу крестилась:

– Да что ты, родная, как же я вас с мамкой оставлю?

– Светка, хватит притворяться! Пошли завтракать! Все уже поднялись, – Иван шутя перекатывает Свету в ее спальнике к самому краю топчана и делает усилие, словно хочет ее сбросить на пол, ждет, наверное, что она поднимет крик, но Света чувствует, как напряглись его руки, держащие тяжелый сверток.

– Положи на место, – хотела сказать строго, но комичность этих слов рассмешила и Ивана, и ее саму. Очнувшись от прикосновений и глаз Ивана, расстегнула молнию, вылезла из спальника, представив свое помятое лицо, взлохмаченные волосы, и села, немного стесняясь, рядом, касаясь его плеча своим плечом и удивляясь. Вот ведь можно сидеть просто рядом, ничего не говорить и быть счастливой, когда не страшны огромные камни на склонах тропы, ливень и потоки воды, мокрые ботинки и протекающий брезент штормовки.

И не видно пока сияющих на солнце снежных вершин гор, но они рядом, их присутствие ощущаешь физически, потому что ты уже в их окружении, у них в гостях.

А вокруг – это надо видеть – ожившие топчаны, и тридцать совершенно разных людей, занесенных под шатер этого спасительного балагана, занятых своими насущными проблемами. Кто-то красит губы, расчесываются, читают книжки, пьют лекарство, бренчат на гитарах – все в движении, в ожидании коронного блюда – плова, пока не кончились рис, свежая морковь, головки сиреневого лука и неизменная тушенка.

– Иди, причешись, что ли, сестренка Света, – Иван резко встал, вытащил вкладыш, стряхнул его, сложил по-армейски быстро и аккуратно, взялся за спальник.

– Ты что ее нянчишь, уже взрослая девушка? – на освободившееся Светино место решительно уселась в ярком импортном, спортивном костюме, белых спортивных тапочках Валентина. – Светка вчера отказалась поменять твой свитер на новую штормовку, дурочка.

Света, не оглядываясь, пошла за угол переодеть шерстяные гамаши на слегка влажные вельветовые брюки, чтобы только не видеть, как на ею нагретом месте, положив ладонь на колено Ивана, нога на ногу, сидит худенькая сестра проводника. И всем своим видом показывает – это мой парень, с первых минут похода влюбившийся в меня, юную горянку с большим чубом, спадающим на глаза.

«Было бы в кого влюбляться, – Света разозлилась, но не хотела себе в этом признаться. – В девчонку, которая полночи пьет со студентами вино, чокаясь алюминиевыми кружками, играет в бутылочку и, смеясь, целуется со всеми подряд, знает все блатные песни и при этом пристает, не скрывая, к этому добродушному, независимому и доверчивому, мальчишка мальчишкой, с его карими серьезными глазами, Ивану».

Петр Иванович, причесанный, выспавшийся, в сером самодельном шерстяном свитере с замысловатыми вывязанными жгутами на спине и рукавах начал опять стучать ложкой о кружку, подгоняя всех к самодельному столу, а опоздавших – к большому общему котлу с душистым пловом.

Света оказалась в конце длинной очереди, и рядом с двумя мисками и ложками возник Иван:

– Кстати, самый вкусный плов – на дне. И самый горячий. Соня, неумытая до сих пор, и за стол садишься!

– Иван, иди или к блондиночке нашей, или к своей Валюше, и читай им свои нотации. И хватит меня опекать. Я хочу жить, ни на кого не оглядываясь. Вот сейчас пойду и буду с москвичами улыбаться.

– Света, – но договорить Иван не успел. Валентина повисла на его спине сзади, обхватив так неожиданно руками за шею, что Иван закашлялся, бросил пустые миски на топчан, пытаясь одной рукой ослабить зажим.

– Через полчаса выходим, обе группы вместе. Пойдешь со мной? – она схватила Ивана под руку. – Не могу без тебя, разве не видишь?

Света начала укладывать свой рюкзак, потом решительно сняла теплый свитер Ивана, отнесла и положила вместе с его штормовкой на альпинистский заметный рюкзак по другую сторону топчанов. Натянула при всех свой сухой свитер, огляделась. Ивана в балагане не было.

«Иди, ешь свой холодный плов, неизвестно, когда и где обедать будем. И чего распсиховалась? Нужно нервы холодной водой лечить».

Она выскочила на улицу. Под навесом курили Петр Иванович и Иван.

«А сказал, что в армии курить бросил, – подумала Света, попятилась назад, тихонечко прикрыла дверь. Вернулась, доела плов, запила чаем. Горло не болело.

«Интересно, о чем Иван шепчется со своим другом Петром Ивановичем? Наверное, девчонок обсуждают».

Говорили о ней.

– Я не знаю, Петр Иванович, что со мной происходит? Но мне хочется взять Свету за руку и просто быть рядом. Или схватить на руки, и, я знаю, она тяжелая, не пушинка, и идти на гору. Понимаю, что через десять шагов поставлю на землю, что-нибудь брякну. Она обидится, посмотрит на меня, как на последнего идиота, а я пойду, ей назло, улыбаться с Валентиной или нашей блондинкой Любой. И буду ждать ее реакции, – Иван смотрел вдаль, потом резко повернулся к Петру Ивановичу: