Текст книги "Стихотворения"

4. Все обо всем

Девочка из церкви на Арбате

Такая же, как все, в грехе зачата,

Стоишь на возвышенье в церкви у Арбата,

С ликом ангельским и мягким взглядом.

И постоять приятно рядом.

С лица писать икону можно.

Но вдруг становится тревожно:

Как в возрасте таком, не боле двадцати,

Решилась в этот храм прийти,

Так рано выбрать для души дорогу.

Коль здесь стоишь – должна отдать все Богу!

Твои глаза об этом говорят:

Спокойный, добрый, кроткий взгляд.

Чем ты живешь в миру? Ужели так возможно

Жить смолоду так праведно, не ложно,

Когда вокруг вертеп, соблазн с экрана

О жизни суетной и грешной, и смешной,

С политикой, цинизмом и войной,

Когда твои ровесники уже давно

Здесь, в переходе на Арбате, пьют вино,

«Тусуясь», богохульствуют небрежно.

А рядом, в двух шагах, так нежно

Глаза эфирного созданья излучают свет.

О Боже, как ей мало, много лет!

Малыш

Малыш впервые сделал два шага,

А третий нет, не получился.

Устала напряженная нога.

Устала от того, что торопился.

Он торопился поскорей ходить.

Он будет торопиться в школу.

Он будет в этом прелесть находить,

Спеша на тренировки по футболу.

Он никогда не скажет слов «не к спеху!»,

И в дело будет вложена душа.

Найдет он между делом место шутке, смеху

И скажет: «Жизнь чертовски хороша!»

Тем, что минуты нет покоя,

Что день мелькает, как мгновенье.

И, призадумавшись, порою

Он скажет: «В этом наслажденье».

Но зададут ему вопрос:

«Вот если б снова ты родился,

Ты так же жил бы, так же рос

И так же всюду торопился?»

«Да, – он ответит, – безусловно!

Иначе все бы не успел.

Иначе жизнь была б неполной,

Не все бы отдал людям, что хотел».

Привык он с детства своего добиться,

Когда впервые сделал два шага.

Как будто сознавал, что надо торопиться,

Что каждая минута дорога.

Внучка

В ней дедушка души не чаял.

Выращивал как редкий цвет.

А цвет как личность в роскоши растаял.

И вот не стало человека, нет!

Шагает избалованная внучка

До ЗАГСа по расстеленным коврам.

Жених предупредительно под ручку

Ведет по брошенным ей под ноги цветам.

И в окруженье не подружек, нет, а дам,

Одетых сверхшикарно, модерново,

Идет небрежно по раскиданным цветам,

И ни на ком нет платьица простого.

Тут деда нет, его не встретишь здесь.

Он подарил ей роскошь, кровью политую.

Он скромно одевался, в этом был он весь -

«Мне не пришлось, так внучку побалую».

Жил для нее, во всем ей потакал.

Он к внучке от любви совсем ослеп.

От всех невзгод ее оберегал.

Она ж не знала, как выращивают хлеб.

Как хлеб выращивают, знает дед,

С каким трудом он достается людям.

Он над врагом изведал радость всех побед

И радость трудовых послевоенных буден.

Привыкла внучка к роскоши с пеленок.

Она ни разу деда не спросила,

Взобравшись на колени, как бесенок:

«Дед, расскажи, а как все это было?»

Не дай ты бог, случись беда!

Ты, дед, увидишь воспитанья плод,

Коль будешь жить еще тогда,

Она, как ты, трудиться не пойдет.

Песни

Могли бы люди жить без песен?

Нет, не могли бы никогда.

Без песен мир неинтересен,

Уныло б шли без них года.

Без песен люди бы скучали.

Как помогают песни жить!

Порой развеют все печали,

Заставят радостными быть.

Где песня, там и настроенье,

Играет вами, как захочет:

И в грусть, и в смех, и в размышленье,

Нередко нервы пощекочет.

Но что за сила колдовская,

Откуда столько глубины,

Откуда удаль, даль без края,

Откуда? Все от старины.

От тех старинных песен века,

От той далекой старины,

Что заставляла человека

Их брать из сердца глубины.

От песен, что слагали люди,

Чтобы не чувствовать оков,

Чтобы ремни не терли груди

Вспотевших волжских бурлаков.

От песен, что служили людям

Одним связующим звеном

Для «бунтарей» в застенках тюрем

И внешним миром за окном.

Мы песни новые слагаем

О дружбе, братстве и о мире.

Без песен узок мир, мы знаем,

А с песней мир полней и шире.

Невежда

Продайте невежде в театр билет.

Он так элегантно, по моде одет.

Продайте, ведь вам не составит труда,

Попасть непременно он должен туда.

Пройтись по фойе, показать себя свету,

Прошествовать медленно прямо к буфету,

Еду и напитки себе заказать,

И после звонка так, слегка, запоздать.

А в кресле, довольный и сытый приятно,

На ухо соседке икнув троекратно,

Он спросит ее (ведь бывает, не так ли?),

Так что происходит-то в этом спектакле?

И после спектакля в уютной компании,

Собрав на себе всех сидящих внимание,

Он скажет, что есть у него интересы,

Что видел он новый спектакль, «не из леса».

В троллейбусе

Как-то ранним зимним утром

Троллейбус шел своим маршрутом.

Они вошли и сели рядом.

Им ничего сейчас не надо.

Они смотрели друг на друга,

Вокруг не видя никого.

Но вот сошла его подруга,

Его оставив одного.

Он пересел на заднее сиденье

И заскоблил замерзшее окно,

Чтоб видеть чудное виденье,

Которое уйти сейчас должно.

Он изучал ее походку? Нет.

Запоминал он каждый след,

Беззвучно шевелил чего-то ртом,

Пока она не скрылась за углом.

Ты знаешь, ты счастливая девчонка,

Идешь походкой легкой по земле,

И снег поскрипывает звонко,

И для тебя протерта дырка на стекле.

Весна

Распахните окна, люди.

Шум весны мы слушать будем.

Шум журчащих ручейков,

Что бегут, сломав покров

Льда последнего узоры.

И на ветках птичьи хоры

Не дают доспать Весне.

А она, еще во сне,

Лишь потягиваясь сладко,

Расправляет почек складки,

Чтобы в мае все, что есть,

Снова все могло зацвесть.

Распахните окна шире.

В каждой будет пусть квартире

Шум весны хрустально-звонкий,

Голубой, прозрачно-тонкий.

Березовый сок

Я тоже пила березовый сок.

От прошлого многое он мне сберег.

Ему я обязана воспоминаньем,

И вот я к нему возвращаюсь с признаньем.

С признаньем к березам, которые вновь

Вернули мне детство, вернули любовь.

Вернули все то, что так дорого было,

О чем, вероятно, без них бы забыла.

Мы сразу не думаем и не гадаем,

Что каждый божественный миг мы теряем.

Я тоже пила березовый сок.

Тогда он мне детства картину сберег.

Ему благодарна до боли, до слез,

Так остро я чувствую запах берез,

Так четко запомнилась эта поляна.

Мы утром пришли на нее рано-рано.

Костер развели, посидели часок

И стали пить первый березовый сок.

Я просто пила березовый сок,

А он мне день детства на память сберег.

Глаза – это зеркало нашей души

Глаза – это зеркало нашей души.

О них все не скажешь, пиши, не пиши.

Глаза так о многом нам могут сказать,

В глубины души без труда проникать.

Все видят глаза, и смятенье, и ложь.

От них просто так, без труда, не уйдешь.

Глаза проникают в святая святых,

Не спрячешься, как ни пытайся, от них.

По ним можно мысли порою читать,

Понять, что хотят они вам рассказать.

В глазах видно сразу и горе, и счастье,

И пламя бушующих злобы и страсти.

Глаза словно звезды, глаза – океан.

Глаза как влекущий пьянящий дурман.

Глаза словно море, глаза как огонь,

Готовые сжечь все дотла, только тронь!

Глаза могут слабость свою показать

И, не моргнув, могут друга предать.

Глаза могут сетовать и осуждать,

Могут смягчаться и могут прощать.

Глаза и поют, и хохочут, и плачут.

На нашем лице они так много значат.

Глаза так мечтательно могут мечтать.

И что в них еще, только Бог может знать.

Звездное небо

Давным-давно, до нашей эры,

Когда о компасе не знали,

Нам астрономы-пионеры

О звездных тайнах рассказали.

На небе много звезд различных.

Запомнить трудно все подряд.

И астрономы их отлично

По группам выстроили в ряд.

Соединили группы эти

Звезда к звезде между собой.

И много уж тысячелетий

Все ищут люди над Землей

Созвездья Льва и Волопаса,

Кита, Медведицы, Орла,

Кассиопеи и Пегаса,

Что носит два больших крыла.

Звезда полярная в средине

Бросает самый яркий свет.

От сотворенья и поныне

Дает созвездиям совет:

«Кружитесь вечно, неизменно,

Чтоб на Земле весь род людской

Мог находить, и непременно,

Дорогу из лесу домой,

Дорогу в море ночью темной

На юг, на запад, на восток.

Ведь мир вокруг такой огромный,

Простор Земли ведь так широк!»

* * *

Тише, люди, тише.

Земля, вы слышите, дышит?

Ветер деревья колышет,

Тихо листва шелестит.

Солнце на страже стоит,

Грея людей всей Планеты,

Чтоб были все люди согреты,

Чтоб холод холодной войны

Не сковывал мир тишины.

Тише, люди, тише.

Пусть миром Земля наша дышит,

Пусть взрывов никто не услышит.

И сколько крутиться Планете,

И столько смеются пусть дети.

Тише, люди, тише.

Земля, вы слышите, дышит?

«Чтиво»

Чтиво разное годится:

Чтивом можно насладиться,

Можно выразить сомненье

И улучшить настроенье,

Огорчаться, чертыхаться

И – до коликов смеяться.

Всплеск эмоций – это чтиво.

Вот что истинное диво!

Чтиво нервы пощекочет,

И еще, когда захочет,

Может вызвать море слез

И погрузит в царство грез.

Чтиво – наш путеводитель,

Для мозгов людских обитель.

Что мы значим без него?

Ровным счетом – ни-че-го!

Женщины

Все испытанья ими пройдены,

С мужьями все делили пополам.

И защищали с ними Родину,

И с ними строят новые дома.

Они врачи, геологи, строители.

Они ученые, профессора,

Писатели, поэты, покорители

Земель необжитых и доктора.

Ученье доставалось нелегко,

Упрямо к знаниям шагали.

И твердо верили, недалеко

То равноправие, которого так ждали.

Они его завоевали,

Пусть трудно было им в пути,

Везде и всюду помогали

Родной стране вперед идти.

Осень

Осенний пейзаж наводит на грусть.

И хочется стих прочитать наизусть,

Чтоб был он красивый, напевный, широкий,

И были бы в нем задушевные строки.

И в эти минуты захочется вдруг

Не слышать ни шума людского вокруг,

Не думать о деле, не думать о мире.

И даже забыть, что два на два – четыре.

Забыть о себе, забыть обо всем,

Глядеть – никуда, мечтать – ни о чем,

Брести лишь бездумно в лесу золотом

С зажатым в руке осенним листом.

В электричке

«Помогите, граждане!» -

Слышно в электричке.

И тотчас у каждого,

Больше по привычке,

Тянутся к карманам

Руки работяг,

Позабыв обманы,

Чтоб достать пятак.

«Помогите, граждане!»

Он идет с мальчонкой.

И на нем неважная

В дырках рубашонка.

«Помогите, граждане!»

Он идет с ребенком,

Но уже смышленым

Малым пацаненком.

А у папы глаз один.

На другом повязка.

Завязать бы, маленький,

Ею твои глазки,

Чтоб картина эта

В душу не запала,

Чтоб в твоих глазенках

Мелочь не мелькала.

Горки-2

Вот снова, наконец, я уезжаю.

Когда вернусь, пока не знаю.

Я полюбила этот край.

Когда придет весенний май,

А может быть, июнь, возможно

(Сейчас определиться сложно),

Приеду снова в Горки-2,

Где от сосны кружится голова,

Где «дым Отечества» от шашлыка,

Который шевелит умелая рука.

За хлеб, за соль спасибо вам.

Люблю, когда все делят пополам:

И смех, и юмор, и печаль,

И всем делиться, чем не жаль.

Я ухожу. Там шум машин,

В избытке в окна с улицы бензин.

Там суета сует с утра до ночи.

А ночью не смыкаешь очи.

Все думаешь, а как там Горки-2,

Где от сосны кружится голова,

Где пар от щей в чугунном казане…

И все свое, и не пришедшее извне.

Ах, эти Горковские зори!

Да, здесь не ласковое море,

Не очень чистая река.

Но если бросить взгляд издалека,

Не зная, что в пробирке с ней творится,

То можно даже насладиться

Ее течением неторопливым,

Характером спокойным, терпеливым

К тому, что речка грязная впадает.

Она давно об этом знает.

А в Горках, в центре, что за диво?!

Вот слесарь улыбается игриво.

Ключ разводной на крышке люка.

Увековечен в бронзе, и ни звука

О том, что трубы проложил не на века,

А в бронзе будет вечно жить его рука.

Да, я влюбилась в этот край.

Конечно, это и не рай, но:

«Дым Отечества»… труба на самоваре…

И – чай в веселом праздничном разгаре.

Все на природе, на дворе,

Отрада взрослым и веселой детворе.

Я обязательно приеду в Горки-2,

Где от сосны кружится голова,

Где аура двора, как в прошлом веке,

Где все сосредоточено на человеке.

От добрых слов, улыбок сердце тает,

Чего нам часто не хватает.

В «вигваме» караоке – «суперский музон».

Ну и, конечно, царь-аккордеон!

Живая музыка во все века жива,

И от нее кружится голова.

Она как терпкий аромат от сосен,

Будь то зима, весна и осень…

«Философские» размышления на тему о потерянном зубе с точки зрения мировых проблем

Потерянный зуб, разве это беда

В сравнении с тем, что теряем года?

Да, жалко и грустно, он нес свою роль.

Но можно затмить эту малую боль

В таком, между прочим, простом рассужденье:

Что значил он, в общем-то, в пищеваренье?

Лишь малую толику, мизер, микрон.

Но как посмотреть, частью жизни был он!

Какой частью? Меньшей, а может, большой.

Быть может, он был широчайшей душой

Средь массы зубов, что остались в живых.

Он самый общительный был среди них,

Поскольку он первым всегда обнажался,

Надкусывал что-то, сверкал, улыбался.

И где он теперь? Все забыли о нем!

А он ведь и утром, и ночью, и днем

Служил организму достаточно лет.

И кто на вопрос даст сегодня ответ:

Зачем естество в широчайшем понятье?

Какое такое придумал занятье

Бог там, наверху, что не думал о том,

Как срочно вплотную заняться бы ртом,

Подумать о вечно здоровых зубах

Для всех на планете и в прочих мирах.

* * *

Омар Хайям любил вино.

Сто крат воспето им оно.

А русский напиток уж вовсе не хуже

И славится очень и очень давно.

Французы изящно смакуют коньяк

По капле, наперстком, и этак, и так…

А русский напиток уж вовсе не хуже,

И вовсе не меньший ты чувствуешь смак.

А немцы и чехи пьют пенное пиво,

Считая, что только оно в свете диво.

А русский напиток уж вовсе не хуже,

И чувствуешь лучше себя и счастливо.

А виски? Америка ими гордится.

Без виски за стол там никто не садится.

А русский напиток уж вовсе не хуже,

И им пренебречь нам совсем не годится.

Что пьют итальянцы? Все больше ликеры.

Их столько, что нам присылают их горы.

А русский напиток уж вовсе не хуже,

А лучше, чем виски, коньяк и ликеры!

* * *

И сплошь и рядом круговерть.

Кому-то жизнь. Кому-то смерть.

Кому-то суетность, заботы.

А кто – от дома до работы.

А кто-то в данный миг и час

Закончил песнь слагать для нас.

А кто-то, полон дум, идей,

Открытье сделал для людей.

А кто-то, ночью или днем,

Все думы – только о своем.

А почему неравномерно и не пополам?

Вот это нам, а это – вам.

А почему не поделить,

Все мысли поровну разбить,

Нагрузку равную на всех

И пополам все: слезы, смех,

И жизнь по-равному прожить.

И не гадать, чтоб быть, не быть?

Стоп, хватит! Неизвестно,

А будет это интересно?

Таис Афинская

Таис – волшебница, богиня!

Таис – рожденная землей.

Вдруг предо мною взгляд твой синий

Сверкнул ярчайшею зарей.

Ты так умела быть красивой

Во всем: и телом, и душой,

Сердечной, гневной или милой,

И добротой своей большой.

В седле наездница лихая,

И в море равных нет тебе.

Ужели ты была такая,

Всю жизнь в неистовой борьбе?!

В борьбе с волнами океана,

В борьбе за веру, за любовь,

За непорочность в танце стана…

И все испытывала вновь:

Вновь мудрость в храмах постигала,

Вела борьбу с своей судьбой,

Не раз богиням присягала,

Но ум твой был всегда с тобой.

Мудра была не по годам,

Искала к знаниям дороги.

И жизнь твоя была как храм,

И в нем витали мысли-боги.

Гетера – женщина-блудница?

Гетера – в танце только страсть?

Всмотритесь в страждущие лица,

На них ее, гетеры, власть!

Она строга, она задорна,

И все движения легки.

Она стремительна, проворна,

И мысли вот уж далеки:

О красоте во всей Вселенной,

О чистой пламенной любви,

Нежнейшей, верной и нетленной

Во всякой нации крови.

И многих мудрость привлекала:

И острый ум, и звонкий смех.

А ты все рыцаря искала

И отвергала вся и всех.

И Клеофрад, тобой плененный,

Ваял, не ведая ночей.

И, красотою покоренный,

Он не сводил с тебя очей.

Он умер собственною волей,

Не в силах лучшего создать.

И, подавляя мысль о боли,

Аиду дал себя забрать.

Ты все века перешагнула,

Осталась вечной, неземной.

Среди всеобщего разгула

Живешь ты вечно под Луной.

В центральной части обложки и на с. 4 помещены фотографии дважды кавалера Ордена Мужества (к третьему представлен посмертно), командира отряда БПЛА Даниила Сухорукова (позывной «Карлссон»), любезно предоставленные мамой героя – Сухоруковой Тамарой Гавриловной. Автор книги приносит благодарность Тамаре Гавриловне за возможность публикации фотографий.

Фотографии церкви Симеона Столпника на Поварской улице (выходящей также на улицу Новый Арбат), помещенные на обложке и перед разделом 4 («Все обо всем»), и фотографии детского вокального ансамбля «Рассвет» на обложке принадлежат Е. Е. Гатовской.

Рисунки к стихам из раздела 1 («Связь времен и поколений») и разделу 3 (Былина «Садко») выполнены. Т. Т. Хатовской.

Рисунки к разделу 2 («Дети есть дети») любезно предоставлены Татьяной Петровной Никитиной. Автор книги приносит благодарность Татьяне Петровне за возможность их публикации.

Разработка макета книги: Е. Е. Гатовская.

Корректор: О. В. Нечаева.