Текст книги "Ночной портье"

В маленькой лавке сувениров я купил нож для разрезания книг, он был наподобие острого стилета с серебряной рукояткой, украшенной затейливым орнаментом. Покупка не связана с какой-то определенной целью, уверял я себя, просто мне понравилась эта вещица.

Позднее, ближе к ожидаемому часу, я купил газету «Роум дейли америкэн» и уселся с ней в одном из изящных кресел в вестибюле, но не у самого входа или конторки портье, а в некотором отдалении, откуда можно было следить за всеми входившими. Я был в своей одежде, чтобы ничем не выдать себя.

К шести часам я дважды перечитал газету. Никто не приехал, кроме какой-то американской семьи: дородный шумливый отец, изможденная мать в узких ботинках и трое бледных долговязых детей в одинаковых трехцветных (красно-бело-синих) с капюшонами куртках на молнии. Как я услыхал, они приехали из Рима, на дорогах была гололедица. С трудом удержался я, чтобы не подойти к портье и не справиться, не опаздывает ли поезд из Милана.

От нечего делать я начал просматривать отдел светской хроники, который пропустил до этого, и со скукой узнавал, что в Пьерроли такой-то, о ком я никогда не слыхал, устроил прием в честь такого-то, о ком я тоже никогда не слыхал, когда в парадной двери показалась блондинка лет тридцати, без шляпы, за которой несли солидный багаж. У меня даже дух захватило. С первого же взгляда я невольно заметил, что она весьма привлекательна, с несколько удлиненным аристократическим носом и резко очерченным ртом. Коричневое пальто особенно (так мне показалось) изящного покроя безукоризненно сидело на ней. С уверенным видом особы, привыкшей всю свою жизнь останавливаться в дорогих первоклассных отелях, она подошла к конторке портье и назвала себя. Но как раз в это время трое американских отпрысков, еще находившихся в вестибюле, шумно заспорили между собой, кому из них первому принимать ванну, и я не смог расслышать ее имени. Если у меня когда-нибудь будут дети, с раздражением подумал я, никогда не возьму их с собой в дорогу.

Как прикованный застыл я в кресле, пока она заполняла регистрационную карточку, подписала ее и бросила на стол свой паспорт. Покончив со всем этим, она направилась не к лифту, а прямо в бар. Нащупав у себя в кармане свой талисман – серебряный доллар, я поднялся и последовал за ней. Но когда я подошел к дверям бара, она уже выходила из него. Отступив в сторону, чтобы дать ей дорогу, я вежливо поклонился, но она не обратила на меня никакого внимания, и я даже не смог бы сказать, какое выражение лица у нее было.

Сев в углу бара, я заказал виски с содовой. В баре было пусто и полутемно. Мне не оставалось ничего другого – лишь сидеть и ждать.

Около семи вечера она снова вошла в бар. На ней было строгое черное платье, на шее двойная нитка жемчуга, на руке она несла свое коричневое пальто. Очевидно, она собиралась уходить. Постояв в дверях, она оглядела всех в баре. Семья американцев сидела вокруг стола, отец и мать пили мартини, дети – кока-колу, и глава семьи время от времени увещевал: «Ради Бога, ребята, прекратите верещать».

Пожилая английская пара сидела через стол от меня; он читал позавчерашний номер лондонской «Таймс», она, в пышном платье из пестрой ткани, безучастно глядела в пространство.

Несколько итальянцев поблизости от меня без умолку трещали, то и дело слышалось слово disgrazia[5]5
  позор (ит.).


[Закрыть], повторяемое со все большим пылом.

Только я сиротливо сидел за столиком.

Недовольная гримаска искривила губы блондинки, стоявшей в дверях. Лицо у нее было бледное, щеки едва розовели, глаза – темно-голубые, почти фиалковые. Строгое платье подчеркивало ее гибкую фигуру, стройные ножки были изящны. Я решил, что она не просто привлекательна, а красива.

Заметив, что я гляжу на нее, она слегка нахмурилась, что очень шло ей. Я отвел глаза. Она прошла через зал и села за столик по соседству с моим. Бросив пальто на спинку кресла, она устроилась поудобнее, вытащила пачку сигарет и массивную золотую зажигалку.

Официант тут же поспешил к ней, чтобы зажечь сигарету. Она, видимо, была из тех женщин, к которым немедленно устремляются, чтобы услужить им. Смуглый официант был молод, красив, темные глаза его настороженно блестели. Когда он почтительно изогнулся перед ее столиком, то широко улыбнулся, показав ряд превосходных белых зубов.

– Джин, per favore[6]6
  будьте добры (ит.).


[Закрыть], – сказала она. – Без льда.

– Еще виски с содовой, пожалуйста, – заказал я.

– Простите? – спросил официант, и улыбка исчезла с его лица, когда он повернулся ко мне. При первом заказе он не задавал мне вопросов.

– Ему еще виски с содовой, – нетерпеливо по-итальянски пояснила блондинка.

– Si, signora[7]7
  Да, синьора (ит.).


[Закрыть]. – Улыбка снова заиграла на лице официанта.

– Благодарю вас за помощь, – поклонился я ей.

– Он отлично вас понял. Но это же итальянец. А вы американец, не так ли?

– Вероятно, это сразу бросается в глаза.

– Ничего в этом зазорного нет. Люди имеют право быть и американцами. Давно вы тут?

– Явно недостаточно, чтобы научиться итальянскому языку, – ответил я, чувствуя, как участился мой пульс. Все шло лучше, чем я смел надеяться. – Только вчера вечером приехал.

Она нетерпеливо махнула рукой:

– Я имела в виду, давно ли вы сидите в баре.

– Около часа.

– Около часа, – повторила она. Говорила она быстро, проглатывая слова, но голос был очень мелодичный. – Вы не заметили случайно, здесь не бродил еще один американец? Ему лет пятьдесят, хотя выглядит он моложе. Весьма видный, с небольшой проседью. Возможно, он искал глазами кого-нибудь.

– Погодите, – сказал я, наморщив лоб в нарочитом раздумье, – а как его зовут?

– Вам незачем знать его имя, – ответила она, строго взглянув на меня. Неверные жены, даже англичанки, как видно, не очень-то охотно называют имена или адреса своих любовников.

– Вообще-то я особенно не приглядывался, – с невинным видом продолжал я, – но, кажется, заметил в дверях одного человека, похожего на того, которого вы описали. Примерно в половине седьмого. – Мне хотелось, чего бы это ни стоило, поближе с ней познакомиться и как можно дольше задержать ее в баре.

– Какая скука, – с досадой произнесла она. – И что за почта в наши дни!

– Простите, – сказал я, нащупав ее письмо в кармане, – я не совсем вас понял.

– Это не важно, – поморщилась она.

Официант поставил перед ней рюмку с таким видом, словно собирался преклонить колено. Мне виски было подано без всяких церемоний. Она подняла рюмку и кивнула мне. Как видно, к незнакомцам в баре она относилась без девического предубеждения.

– Вы надолго сюда? – спросил я.

– Кто его знает, – пожала она плечами. На ее рюмке краснел след губной помады. Мне очень хотелось узнать ее имя, но не следовало торопиться с этим. – Старая Флоренция прекрасна. Бывала я в городах и повеселее. – Она резко повернула голову, чтобы взглянуть на входивших в бар. Вошла семейная немецкая чета, и она нахмурилась, нетерпеливо взглянула на часы. – А вы загорели, – заметила она. – Ходили на лыжах?

– Немного.

– Где?

– Сан-Мориц, Давос, – соврал я.

– Обожаю Сан-Мориц и весь тамошний занятный народ.

– Вы были там в этом году?

– Нет, одно горестное событие помешало. – Она со скукой оглядела помещение бара. – Как уныло тут. Должно быть, Данте похоронили по соседству. Вы не знаете в городе какого-нибудь местечка повеселее?

– Вчера вечером я был в очень неплохом ресторане Саббатини. Если вы пожелаете присоединиться ко мне…

В этот момент вбежал мальчик-посыльный, выкрикивая:

– Леди Лили Эббот. Леди Лили Эббот…

Она поманила к себе мальчика, а я тут же вспомнил, что ее письмо было подписано буквой «Л».

– Telephono per la signora[8]8
  К телефону, синьора (ит.).


[Закрыть], – сказал посыльный.

– Finalmente![9]9
  Наконец-то! (ит.)


[Закрыть] – воскликнула она, поднялась и последовала в холл за посыльным. Сумочку оставила в кресле, и я был не прочь заглянуть в нее, пока она говорит по телефону, но немецкая чета почему-то пристально уставилась на меня. Пришлось отказаться от своих намерений.

Минут через пять она вернулась. Лицо ее пылало благородным негодованием. Она тяжело опустилась в кресло, вытянув ноги под столом.

– Надеюсь, ничего плохого, – участливо произнес я.

– Но и ничего хорошего, – угрюмо отозвалась она. – Пока лишили меня счастья и блаженства. Изменения в расписании. Что ж, кто-то из нас пострадает. – Медленно допив джин, она достала из сумочки сигареты и зажигалку.

– Если вы свободны… – неуверенно начал я. – Я как раз хотел предложить, когда вас позвали к телефону, леди Эббот. – Первый раз в жизни я обращался к женщине, называя ее «леди», и почти споткнулся на этом слове. – Мне хотелось пригласить вас…

– Извините, – перебила она. – Очень мило с вашей стороны, но я занята. Приглашена на ужин. Машина ждет меня у подъезда. – Она поднялась, захватив пальто и сумочку.

Я тоже галантно поднялся.

Твердо взглянув мне прямо в глаза – решение, видно, было уже принято, – она сказала:

– Ужин должен окончиться рано. Милые мои старушки пойдут бай-бай. И если хотите, мы можем выпить на сон грядущий.

– О, конечно.

– Скажем, в одиннадцать часов. Здесь же, в баре.

– Буду ждать.

Она покинула бар, оставив за собой волну сладостного трепета, подобного замирающим в отдалении звукам церковного органа.

Ночь я провел у нее в номере. Все произошло чрезвычайно просто.

Раздеваясь, она сказала:

– Я приехала во Флоренцию грешить. И согрешу.

Кажется, лишь под утро она поинтересовалась, как меня зовут.

Несмотря на свое высокомерие и заносчивость, она была нежной очаровательной любовницей, нетребовательной и благодарной. Не могу сказать, что удовольствие обладать этой женщиной было больше оттого, что к нему примешивалась месть за похищенные семьдесят тысяч.

Лили Эббот была начисто лишена даже обычного женского любопытства. Мы мало разговаривали, и она не спрашивала, кто я такой, чем занимаюсь, почему я во Флоренции и куда собираюсь ехать.

Перед тем как уйти от нее (она настаивала, чтобы я ушел, пока в отеле еще не встали), я спросил, можем ли мы вместе позавтракать сегодня.

– Еще не знаю, – ответила она. – Мне должны звонить по телефону. Поцелуйте меня на прощание.

Я склонился над ней и поцеловал ее, глаза у нее были закрыты, и она, по-видимому, сразу заснула, еще до моего ухода.

Шагая к себе через роскошно обставленный холл, я почувствовал внезапный прилив оптимизма. В Цюрихе, Сан-Морице, Давосе не было ничего хорошего, никаких надежд. Вплоть до этой чудесной ночи. Будущее, правда, было еще далеко не ясным, но возник проблеск надежды.

Будь благословен чудесный День св. Валентина!

Обессиленный ночными переживаниями, я повалился у себя в номере на постель и крепко заснул, проспав почти до полудня.

Проснувшись, я потянулся и лежал неподвижно, уставясь в потолок и ощущая сладкую истому во всем теле. Сняв потом трубку, позвонил. Долго никто не отвечал, затем горничная подняла трубку и сказала:

– Леди Эббот выписалась сегодня в десять утра. Нет, она не оставила записки.

Потребовалась ложь и в придачу к ней десять тысяч лир, чтобы заставить клерка в конторе разговориться и узнать от него, что леди Эббот распорядилась не сообщать никому ее адрес, который она оставила только для пересылки ей писем. Сунув клерку деньги, я доверительно шепнул ему, что леди забыла у меня в номере драгоценности изрядной стоимости, которые я обязан вернуть ей лично.

– Bene, signore[10]10
  Хорошо, синьор (ит.).


[Закрыть], – кивнул клерк. – Отель на площади Атеней в Париже. Пожалуйста, объясните леди Эббот, что адрес сообщен лишь ввиду особых обстоятельств.

– Непременно, – пообещал я.

На другой день я уже был в Париже на площади Атеней. Когда я справлялся в отеле о свободных местах, я увидел ее. Она шла через вестибюль под руку с мужчиной с проседью и пушистыми английскими усами. Он был без шляпы, в темных очках. Я узнал этого субъекта: то был Майлс Фабиан, карточный игрок, который играл в бридж в отеле «Палас» в Сан-Морице.

Они не заметили меня и вышли на щедро залитую солнцем авеню Монтень, направляясь на изысканный завтрак, двое счастливых любовников в этом городе влюбленных, оба чуждые и всему остальному миру, и мне.

Я стоял в нескольких шагах от них, стилет лежал у меня в чемодане, а в сердце моем закипала кровавая жажда мщения.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На следующее утро с половины девятого я занял наблюдательный пост в вестибюле. Прождав часа два, я заметил Лили Эббот, которая выходила из отеля. Во Флоренции мне не пришлось видеть ее при дневном свете, и она теперь показалась мне еще прелестней. Она была именно той женщиной, в которой воплотилась бы американская мечта о многогрешной неделе в Париже.

Убедившись, что она ушла, не заметив меня, я поднялся к себе в номер. Там я быстро – неизвестно, сколько времени могла отсутствовать Лили Эббот, – уложил в чемодан все вещи Фабиана в том порядке, как они лежали в нем. Потом вызвал посыльного, чтобы отнести чемодан.

В карман я сунул стилет в кожаных ножнах. Нервная дрожь охватила меня, дыхание стало частым и прерывистым. Я смутно представлял себе, как встречусь с Фабианом и как буду говорить с ним.

Посыльный пришел, взял чемодан, и я последовал за ним на шестой этаж. И надо ж так, что опять на шестом этаже, подумал я. Лифт остановился, двери открылись, и я вышел вслед за посыльным в коридор. Звуки наших шагов тонули в пышном ковре. По дороге мы не встретили ни души – видно, богатые постояльцы не терпели суеты. У номера, занимаемого Фабианом, посыльный поставил мои вещи и хотел было постучать, но я остановил его.

– Не нужно, – сказал я. – Я сам. Мистер Фабиан мой друг.

Я протянул посыльному пять франков. Он поблагодарил и ушел.

Затем я негромко постучал в дверь.

Открыл мне сам Фабиан.

– Что вам угодно? – вежливо спросил он.

– Полагаю, это ваш чемодан, – сказал я, протиснувшись мимо него в прихожую и входя затем в большую гостиную, где были разбросаны газеты на нескольких языках. Повсюду в вазах стояли цветы. Страшно было даже подумать, сколько в сутки стоил этот номер. Я услыхал, как Фабиан закрыл за мной дверь, и невольно спросил себя, а не вооружен ли он.

– Послушайте, – сказал он, когда я повернулся к нему, – это явная ошибка.

– Никакой ошибки, – отрезал я.

– А кто вы в таком случае? Мы когда-либо прежде встречались?

– Да, в Сан-Морице.

– А, вспоминаю. Вы тот молодой человек, что в этом году всюду сопровождал миссис Слоун. Боюсь, я не запомнил ваше имя. Гр… Грим… так, что ли?

– Граймс.

– Ах да, Граймс. Простите меня. – Фабиан был совершенно спокоен, говорил ровным приятным голосом. – Я уж собрался уходить, – заметил он, – но на минутку могу задержаться. Присядьте.

– Не беспокойтесь, я постою, – сказал я и указал на чемодан, который поставил посреди гостиной. – Мне бы хотелось, чтобы вы открыли ваш чемодан и проверили, целы ли все ваши вещи.

– Мой чемодан? Дорогой мой, я никогда…

– Извините, что сломан замок, – продолжал я, – но пришлось открыть его, чтоб окончательно убедиться в ошибке.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Никогда в своей жизни я не видел этот чемодан. – Если бы он в течение года репетировал эту фразу, то вряд ли смог бы произнести ее с большей уверенностью.

– Когда вы проверите, что все ваши вещи целы, верните, пожалуйста, мой чемодан. Тот, что вы подхватили в Цюрихе. Верните со всем, что в нем было. – Слова «со всем» я особенно подчеркнул.

Фабиан пожал плечами:

– Чрезвычайно странно. Если хотите, можете обыскать комнаты, и сами убедитесь…

Я вынул из кармана письмо Лили Эббот.

– Письмо это я нашел в вашей куртке. И позволил себе прочесть его.

– Все у вас становится более и более таинственным, – сказал Фабиан, бегло взглянув на письмо и сопроводив это очаровательным протестующим жестом джентльмена, не читающего чужих писем. – В нем нет ни имени, ни адреса. – Он ткнул пальцем в письмо. – Его мог написать кто-то кому угодно. Почему же вы решили, что оно имеет какое-то отношение ко мне? – Тон его уже стал несколько раздраженным.

– Эту мысль подсказала мне леди Эббот.

– О, вот как. Должен признаться, что она мой друг. Как она поживает?

– Вполне здорова. Десять минут тому назад я видел ее в вестибюле.

– Боже мой, Граймс, неужели вы хотите уверить меня, что Лили здесь, в отеле?

– Хватит, – оборвал я. – Вы знаете, почему я пришел к вам. Мои семьдесят тысяч долларов. Ясно?

Он рассмеялся почти естественно:

– Вы шутите, не правда ли? Это Лили вас подучила? Она известная шутница.

– Я пришел за своими деньгами, мистер Фабиан, – сказал я угрожающе.

– Вы, должно быть, не в своем уме, сэр, – решительно произнес Фабиан. – А сейчас мне пора идти.

– Вы не уйдете, пока не вернете мне деньги, – воскликнул я, схватив его за руку. Было досадно, что вскричал я тонким голоском. Положение требовало, чтобы слова произносились внушительным басом, а я пел тенором. Высоким тенором.

– Уберите руки, – потребовал Фабиан, вырвался и брезгливо стал очищать свой рукав. – Не прикасайтесь ко мне. Если вы сейчас же не уйдете, я позвоню в дирекцию и попрошу вызвать полицию.

Схватив со стола лампу, я ударил его по голове. От удара лампа разлетелась вдребезги. Фабиан медленно оседал на пол, и лицо у него было удивленное. Тонкая струйка крови побежала у него по лбу. Я вынул стилет и, наклонившись над упавшим, ожидал, когда он придет в себя. Прошло около пятнадцати секунд, прежде чем Фабиан открыл глаза. Они были мутны, без всякого выражения. Я приставил острие стилета к его горлу. Он сразу же пришел в сознание и с ужасом уставился на меня.

– Я не шучу, Фабиан, – проговорил я. И в самом деле, в этот момент я был способен убить его. Так же, как и он, я весь дрожал.

– Ладно, – заплетающимся языком вымолвил он. – Не надо насилия… Я взял ваш чемодан… Помогите мне подняться.

Я помог ему встать на ноги. Он немного шатался и сразу же опустился в кресло. Провел рукой по лбу и увидел, что рука в крови. Вынув платок, он стал прикладывать его к рассеченному месту.

– Боже мой, вы чуть не убили меня, – слабым голосом произнес он.

– Ваше счастье, что этого не случилось, – сказал я.

Фабиан попытался улыбнуться, но, взглянув на стилет, который я все еще держал в руке, поморщился.

– Ножи всегда вызывают у меня отвращение, – пожаловался он. – А вы, должно быть, ужасно любите деньги.

– Не больше, чем вы.

– Из-за них я не стал бы убивать.

– Почем знать? Я тоже никогда не думал, что способен на это. До сегодняшнего дня. Где деньги?

– У меня их нет.

Я угрожающе шагнул к нему.

– Остановитесь. Ради Бога, остановитесь. Ну… хорошо… у меня просто сейчас их нет при себе… Но они в наличии. Не размахивайте, пожалуйста, этим ножом. Я уверен, что мы сможем договориться. – Фабиан снова приложил платок к кровоточащему лбу.

И вдруг я обмяк. Меня начало дико трясти. Я был в ужасе от того, что едва не совершил. Ведь я действительно мог убить человека. Я бросил стилет на стол. Если бы в этот миг Фабиан заявил, что не даст мне ни цента, я бы повернулся и вышел, махнув на все рукой.

– В глубине души, – меж тем спокойно продолжал Фабиан, – я, конечно, сознавал, что однажды кто-нибудь может появиться и потребовать деньги. Меня это очень тревожило. Но боюсь, что вам придется некоторое время обождать возврата денег.

– Как это понимать? Что это за «некоторое время»? – все еще пытаясь говорить грозным тоном, спросил я, сознавая, что вид мой не соответствует тону.

– Дело в том, мистер Граймс, что я позволил себе некоторую вольность с вашими деньгами. Пустил их в оборот, – сказал он с извиняющейся улыбкой врача, сообщающего о неизлечимой болезни. – Нельзя было допустить, чтобы деньги бесполезно лежали без движения. Как вы считаете?

– У меня прежде не было денег и нет опыта, как обращаться с ними.

– О, неожиданное богатство. Я тоже подумал об этом. Если вы не возражаете, я пройду в ванную и отмою следы крови. Вот-вот придет Лили, и мне бы не хотелось пугать ее своим видом.

– Идите, – сказал я, усаживаясь, – я подожду вас здесь.

– Не сомневаюсь, – кивнул он, поднявшись с кресла и уходя в ванную. Вскоре послышался звук льющейся воды. Из ванной через спальню был выход в коридор, но я был уверен, что он не сбежит. А если бы он и захотел уйти, я бы не стал его задерживать, ибо находился в каком-то оцепенении. Деньги в обороте. Капиталовложения. Я представлял себе различные варианты встречи с человеком, похитившим у меня деньги, но уж никак не мог вообразить, что она обернется деловым финансовым обсуждением.

Фабиан вышел из ванной умытый, причесанный. Шагал он твердо, и ничто не указывало на то, что несколько минут назад он без чувств и в крови лежал на полу.

– Прежде всего, – сказал он, – не хотите ли выпить?

Я кивнул, и он подошел к серванту, достал бутылку шотландского виски и налил два стаканчика. Я выпил залпом, он пил медленно, сидя в кресле и вертя стаканчик в руке.

– Если бы не Лили, – усмехнулся Фабиан, – вы бы, вероятно, никогда не нашли меня.

– Вполне возможно.

– Женщины, – вздохнул он. – Вы спали с ней?

– Предпочел бы не отвечать на этот вопрос.

– Что ж, вы правы. – Он снова вздохнул. – Ну а теперь… Думается, вы позволите мне рассказать с самого начала. У вас есть время?

– С избытком.

– Прежде чем я начну, разрешите оговорить одно условие?

– А именно?

– Вы ничего не скажете Лили о… обо всем этом. Как вы могли заметить из письма, она весьма высокого мнения обо мне. И мне бы не хотелось…

– Если я получу обратно деньги, я никому не скажу ни слова.

– Вполне справедливо. – Он опять вздохнул. – Если не возражаете, я вначале расскажу немного о себе.

Я не возражал, и он пообещал, что будет очень лаконичен.

Рассказ оказался не таким уж коротким. Начал Фабиан со своих родителей-бедняков. Отец был мелким служащим на небольшой обувной фабрике в Лоуэлле в штате Массачусетс, где Майлс родился. В доме всегда не хватало денег. Ему не пришлось учиться в колледже. Во время Второй мировой войны Майлс служил в авиации под Лондоном. Там он встретил девушку – англичанку с Багамских островов, где у ее родителей были большие поместья. По окончании войны Майлс демобилизовался в Англии и после стремительного ухаживания женился на этой богатой девушке.

– Каким-то образом, – пояснил он мне причину вступления в этот брак, – у меня вдруг возникла склонность к шикарной жизни. Работать не было никакого желания, и в то же время никаких перспектив, чтобы жить той жизнью, которая меня манила.

Приняв британское подданство, Майлс со своей женой отправился на Багамские острова. Родители жены были не скупы, но и не щедры, а потому он начал играть, чтобы пополнить свои средства. Играл главным образом в бридж и триктрак.

– Увы, – заметил он, – обнаружились у меня и другие слабости. Женщины.

И вот однажды собрался семейный совет, после чего последовал быстрый развод с женой. И с тех пор Майлс стал профессиональным картежником. По большей части жил довольно сносно, но в постоянной тревоге. Приходилось много разъезжать. Нью-Йорк, Лондон, Монте-Карло, Париж, Сан-Мориц, Гштад.

– Я жил сегодняшним днем, из руки в рот, – продолжал он, – не заглядывая в будущее. Мне то и дело подворачивалась возможность разбогатеть, но для этого у меня не было даже небольшого капитала. Не скажу, что это отравляло мне жизнь, но я был недоволен своей судьбой. За несколько дней до полета в Цюрих мне исполнилось пятьдесят лет, и я сознавал, что будущее ничего не сулит мне. А как тошно жить среди богатых, когда у самого почти ни гроша за душой. Делать вид, что проигрыш, скажем, трех тысяч так же мало значит для тебя, как и для них. Переезжать из одного первоклассного отеля в другой, когда ты, так сказать, на игре, а в перерывах прятаться в захудалых гостиницах.

Особенно выгодной была обстановка в лыжных клубах. Из года в год там шла почти постоянная карточная игра. У Майлса был цветущий привлекательный вид, он ходил на лыжах, чтобы узаконить свое членство в клубе, аккуратно платил долги и свою долю расходов в компаниях, никогда не мошенничал, был очень мил с женщинами, знакомился с греческими, южноамериканскими и британскими миллионерами, игроками по натуре, гордившимися своим карточным умением, а на самом деле весьма беспечными в игре.

Была также возможность подцепить какую-нибудь вдовушку или разведенную со средствами.

– К несчастью, – со вздохом прибавил он, – я ужасный романтик, явный недостаток в моем возрасте. То, что навязывалось, я не брал, а то, что привлекало, не предлагалось. Во всяком случае, – несколько рисуясь, заметил он, – я сам понимаю, что выгляжу вовсе не героем.

– Не спорю, – сказал я.

– Я лишь хочу, чтобы вы верили, что я говорю правду и что мне можно доверять.

– Продолжайте. Пока я еще не доверяю вам.

– Итак, теперь вы знаете того, кто пытался открыть чемодан в одном из роскошных номеров отеля «Палас» в Сан-Морице и обнаружил, что секретный замок не открывается.

– И тогда вы вызвали человека, чтобы взломать замок, – сухо заметил я, вспомнив, как это происходило у меня.

– Совершенно верно. Когда открыли чемодан, я тут же обнаружил, что он не мой. Не знаю, почему я вслух не сказал об этом. Возможно, какое-то шестое чувство удержало меня. Или, быть может, потому, что сверху лежал новенький кейс, который обычно носят с собой, а не кладут в чемодан. Так или иначе, я дал человеку на чай и отпустил его… Кстати сказать, мне было жаль выбросить ваш кейс, и я с удовольствием возвращу его вам.

– Благодарю вас.

– Не стоит благодарности, – без всякой иронии поклонился он. – Когда затем я сосчитал деньги, конечно, сразу понял, что они украдены.

– Да, конечно.

– Согласитесь, что это несколько меняет моральную, так сказать, сторону всего этого дела, не правда ли?

– Отчасти.

– Также было ясно, что тот, кто вез через океан эти деньги, не обратится за помощью к полиции. Вы не станете отрицать этого?

– Нет, не стану.

– Осмотрев тщательно содержимое вашего чемодана, я пришел к заключению, что владелец его человек небогатый, если не сказать больше.

Я утвердительно кивнул.

– В чемодане не было ни записных книжек, ни писем – ничего, что могло бы указать имя владельца. Не было даже ни одного лекарства с рецептом, на котором стояло его имя.

Я невольно рассмеялся.

– Вы, должно быть, необычайно здоровый человек, – одобрительно заметил Фабиан.

– Так же, как и вы, – усмехнулся я.

– А, вы, значит, тоже искали у меня рецепты?

– Разумеется.

– Далее я стал припоминать, осталось ли что-нибудь в моем чемодане, что указывало на меня. И решил, что ничего там нет. Совершенно упустил из виду письмо Лили. Мне казалось, что я его выбросил. Но даже если бы письмо и нашли, то, зная присущую ей осторожность, можно было быть уверенным, что в нем нет ни имени, ни адреса. Ну и, следовательно, мое решение было вполне очевидным.

– Вы попросту присвоили деньги.

– Позвольте сказать, что я пустил их в оборот. В хороший оборот.

– А именно?

– Разрешите объяснить все по порядку. Так вот, у меня никогда не было достаточно денег, чтобы основательно рискнуть, когда везет. Если я выигрывал, что бывало чаще, то не пожинал полностью плоды своего счастья в игре. Я, например, не отважился играть в бридж более пяти центов за очко.

– Да, жена Слоуна говорила мне, что вы играли с ним по этой ставке.

– Только в первый вечер. Затем мы перешли на десять центов. Потом на пятнадцать. Понятно, что Слоун, много проигравший мне, лгал своей жене.

– Сколько же он проиграл?

– Буду откровенен с вами. Когда я уезжал из Сан-Морица, в моем бумажнике лежал чек Слоуна на двадцать семь тысяч долларов.

Присвистнув от удивления, я с невольным уважением поглядел на Фабиана. Моя игра в покер в Вашингтоне выглядела жалким упражнением. А вот он действительно был игрок, который знал, как надо положиться на удачу. Однако меня тут же озлобила мысль, что рисковал-то он моими деньгами.

– Какого черта вы мне все это рассказываете? – сердито спросил я.

Фабиан умиротворяюще поднял руку:

– Все в свое время, дорогой мой. Хочу добавить, что я был так же счастлив и в триктраке. Может, вы помните того страстного молодого грека с красавицей женой?

– Очень смутно.

– Поверьте, он был восхищен, когда я предложил увеличить ставки. В итоге – чистоганом девять тысяч с лишним.

– Значит, – хрипло проговорил я, – вы сорвали еще тридцать шесть тысяч. Рад за вас, Фабиан. Стало быть, вы при деньгах. Верните мне мои семьдесят тысяч, мы пожмем друг другу руки, выпьем и разойдемся в разные стороны.

Он грустно покачал головой:

– Все это не так просто.

– Не испытывайте моего терпения. Либо у вас есть деньги, либо их нет. И для вас же лучше, чтобы они были в наличии.

– Надо бы нам выпить еще по рюмке, – сказал Фабиан, поднимаясь и идя к серванту.

Я проводил его сердитым взглядом. После того, что уже произошло, когда я чуть не убил его, всякие словесные угрозы теряли свое значение. Мне пришло в голову, что, может, он просто заговаривает мне зубы, ожидая, чтобы кто-нибудь – горничная, Лили или один из его знакомых – вошел в комнату. И тогда он мог бы, имея свидетеля, обвинить меня в том, что я приставал к нему, требуя уплаты несуществующего долга, или пытался продать ему грязные порнографические открытки, или еще что-нибудь в этом роде, дабы иметь предлог выгнать меня из отеля. Когда он поднес мне рюмку, я сказал:

– Имейте в виду, Фабиан, если вы мне лжете, в следующий раз я приду к вам с пистолетом.

– Доверьтесь мне, – ответил он, усаживаясь с рюмкой в руке. – У меня есть планы, касающиеся нас обоих, и они требуют взаимного доверия.

– Какие планы? – спросил я, чувствуя, что этот многоопытный человек, несколько минут назад бывший на волосок от смерти и все же спокойный и твердый, ловко играет со мной, как с ребенком. – Вы за это время взяли еще тридцать шесть тысяч, а говорите, что вам не так просто вернуть мне мои деньги. Почему?

– По той причине, что я пустил их в оборот.

– Какой оборот?

– Позвольте мне сначала обрисовать в основном тот план, который я наметил для нас. – Он глотнул виски. – Возможно, вам не понравится то, что я уже сделал, но в дальнейшем, я уверен, вы будете мне глубоко благодарны.

Я собрался было перебить его, но он сделал знак, прося, чтобы я выслушал его.

– Семьдесят тысяч, понятно, большой кусок. Особенно для такого молодого человека, как вы, который, как видно, никогда еще не ворочал деньгами.

– Куда это вы гнете, Фабиан? – не удержался я, так как видел, что шаг за шагом все идет к тому, что я уже буду не способен ни возразить, ни предпринять что-либо.

Он продолжал спокойно, уверенно и убедительно:

– На сколько вам хватит этих денег? На год, на два? Самое большее на три года. И как только вы всплывете наверх, за вами начнут охотиться потакающие вашим слабостям подхалимы и алчные женщины. У вас мало опыта, если он вообще есть, в обращении с большими деньгами. Это видно хотя бы по тому, как вы пытались вывезти их в Европу.