Читать книгу "Коллекционер бабочек в животе. Часть третья"

Неделя прошла именно так – в ритме её приходов и уходов, в напряжённом диалоге молчания и творчества. И теперь, глядя на готовую работу, Ренато понимал, что написал не просто Марту. Он написал их время – те четыре месяца, за которые он изучил изгибы её души так же пристально, как сейчас линии её тела; месяцы, когда тишина между ними стала громче слов, а доверие глубже страсти.

Марта долго смотрела на портрет.

– И как ты его назовёшь? – спросила она наконец.

– «Палимпсест».

– Почему?

– Потому что я боялся стереть верхний слой. А вместо этого… прочёл то, что было под ним.

Глава 2. Амая «Exuviae Animum»

По адресу, где жила Амая, Ренато и Марта поехали около семи вечера, когда солнце, спускаясь к горизонту, растекалось по небу акварельными разводами розового, переходящего в нежно-сиреневый. Август подходил к середине, и день уже терял свою жаркую остроту, уступая место теплу, что обволакивало кожу, как мягкая ткань. Выехав за город, Ренато выключил кондиционер и опустил стекло. В салон ворвался воздух, густой и сладкий от полыни, спелых яблок с придорожных деревьев, и далёкого, едва уловимого дыхания соснового бора. Дорога постепенно сужалась, асфальт местами уступал место проселочной колее, отчего машину начинало мягко покачивать. Это покачивание было похоже на медленное дыхание самой дороги, укачивающее и погружающее в состояние невесомого покоя. За окном проплывали поля с подсолнухами, а где-то вдали, как отголосок иной жизни, гудели тракторы.

Марта, откинувшись на подголовник, смотрела в окно. Лёгкий ветерок шевелил её тёмные волосы, а в полуопущенных глазах, сегодня без голубых линз и потому тёплых, карих, читалась глубокая, сосредоточенная задумчивость. Она будто прислушивалась не к шуму дороги, а к тихому голосу интуиции, ведущему их вперёд. И когда на горизонте показались первые дачи редкого посёлка, а за ними тёмная стена леса, Марта резко выпрямилась:

– Вот он, – тихо сказала она, хотя Ренато ещё ничего не успел спросить. Она узнала дом Амаи мгновенно, ещё издалека, словно возвращалась в место, знакомое с детства. Низкий, с покатой крышей, он казался частью пейзажа, вырастающим из земли. Дом стоял на самой границе: с одной стороны тянулись огороды и покосившиеся заборы, с другой начинался густой, безмолвный лес. Стены дома были сплошь обиты старыми дверями: разномастными, выцветшими до блеклых оттенков серого и охры, с потёртыми ручками, следами забытых замков, потрескавшимися филёнками. Каждая дверь хранила память о другом доме, другой жизни. Они не украшали, они охраняли территорию по периметру и внутри.

Ренато свернул на узкую, почти незаметную колею, ведущую к дому. Воздух стал насыщеннее и пах смолой, влажной землёй и… тишиной. Было ощущение, что они пересекли невидимую границу, за которой время текло медленнее и глубже. Машину оставили прямо на тропинке, утоптанной в невысокой траве, ведущей к калитке. В воздухе вилась сладковатая пыльца, а с крыльца, сколоченного из таких же старых, как двери, досок, на них смотрела женщина и это была Амая.

Она вышла бесшумно, будто и не вышла вовсе, а всегда там стояла – высокая, в длинном платье цвета выгоревшей земли. Волосы, тёмные и тяжёлые, были убраны, но несколько прядей выбивались, касаясь лица. Руки, в пятнах краски и тонких белых шрамах, лежали спокойно вдоль тела, но больше всего выделялись глаза. Они были светлые, почти без цвета, прозрачные, как вода в лесном источнике. В них не отражалось закатное небо, они сами были самостоятельным светом, ясным и безжалостным. Всё вокруг в один момент затихло под её взглядом, даже ветер в соснах будто приумолк, затаив дыхание.

Калитка поддалась легко, без скрипа, и Ренато с Мартой шагнули во двор. Трава была скошена неровно, на земле лежали свежие стружки, пахло смолой и железом, прогретым солнцем. Амая продолжала стоять, так что свет из-за её спины падал на порог длинной золотой полосой. Она не произнесла ни слова, но шагнула в сторону, открывая им путь, и этот жест был таким естественным, что Марта первой поднялась и переступила порог. Ренато задержался на мгновение, оглядел двор, двери, небо, и только потом вошёл, с тем особенным ощущением, что всё за его спиной осталось в другой жизни.

Внутри пахло деревом и пеплом, маслом, которым натирают старые доски, и чем-то тёплым, как свежеобожжённая глина, только без резкой сырости. Мягкий свет ложился пятнами на пол, пробиваясь сквозь маленькие окна и тонкие щели между дверями, которые служили стенами. На стенах висели маски: грубые, резаные топором, с перекошенными ртами, с узкими разрезами для глаз, и казалось, что они следят за каждым движением.

В углу стоял длинный стол, уставленный инструментами: стамески, ножи, банки с краской, связки сухих трав, несколько кусков смолы и маленькие глиняные чаши с чем-то тёмным, похожим на пепел. Где-то в глубине дома что-то потрескивало, может быть, старый камин или печь. В этой тишине любой звук казался важным: даже шаги Марты и Ренато звучали иначе – мягче, осторожнее, как если бы сам дом слушал их.

Амая прошла вперед, не оборачиваясь, её платье чуть касалось пола, собирая на подоле стружку, которая была здесь повсюду. Остановившись у окна, она повернулась к ним и впервые заговорила:

– Вы пришли за лицом или за тем, что под ним? Хотя, можете не отвечать, – её голос был низким и спокойным, в нём слышался резонанс, словно он рождался в самом доме. Она жестом пригласила их следовать за ней. Проход в соседнюю справа комнату был узким, пах смолой и сухой древесиной, свет ложился полосами от небольших окон под потолком. Стружка хрустела под ногами, на низких полках стояли заготовки: будущие маски, одни уже с прорезанными глазами, другие только намеченные углём. В глубине комнаты горела лампа, её тёплый свет делал дерево золотым и почти живым.

– Здесь я работаю, – сказала Амая всё так же спокойно. – Здесь остаётся всё лишнее, – она взяла одну из заготовок, провела ладонью по её поверхности, и Ренато увидел, как на её пальцах осталась тонкая пыль, белёсая, как мука. Он поймал себя на том, что не хочет нарушать тишину, в этой комнате она была почти осязаемой, как ткань.

– Сядьте, – Амая показала на два низких стула у стены. – Сегодня я не буду ничего делать для вас... Сначала вы посмотрите.

Марта села, скрестив руки на коленях, и почувствовала, как дыхание стало глубже, как сам дом начал диктовать новый ритм. Ренато наклонился вперёд, и его лицо стало резче в свете лампы, глаза блестели так, как не блестели даже тогда, когда он говорил о живописи.

Амая зажгла свечу и установила её на край стола, пламя дрогнуло, выхватывая из темноты маски с разными выражениями: страх, смех, покой, гнев... Было ощущение, что они дышат в такт с пламенем.

– Смотрите и не отворачивайтесь, – сказала она. – Лицо приходит только к тем, кто выдерживает его взгляд.

Воздух в комнате ещё больше сгустился, наполнившись невысказанными мыслями и образами. Было ощущение, что ещё мгновение и дерево заговорит, а тени сплетутся в новые, ещё не виданные формы… Пламя свечи продолжало колебаться, заставляя тени плясать медленный, почти ритуальный танец. Деревянные лики на стенах «оживали», и их неподвижные черты начинали меняться в дрожащем свете, проступая то горькой складкой у рта, то морщиной удивления на лбу. Пустые глазницы наполнялись глубиной, в которой угадывались целые истории.

Ренато не отводил взгляда. Художник в нём жадно впитывал игру света, но человек чувствовал нечто большее – маски смотрят прямо в него, видят те уголки души, куда он и сам боялся заглядывать. Он почувствовал, как по спине бегут мурашки от предчувствия откровения. Марта сидела неподвижно, но её пальцы незаметно сжали край платья. Она смотрела на маску с полуулыбкой, которая казалась одновременно и радостной, и скорбной, и узнавала в ней что-то своё, то, что она давно скрывала даже от себя.

Амая стояла в стороне, наблюдая за ними. Её светлые глаза читали их молчаливые реакции как открытую книгу.

– Дерево не лжёт, – тихо произнесла она, и её голос слился с потрескиванием свечи. – Оно принимает только правду, ту, что вы боитесь произнести вслух, – она медленно провела рукой по одной из масок, чьё выражение колебалось между болью и гневом. – Каждая из них когда-то была чьим-то щитом или криком, но теперь они просто ждут, когда кто-то узнает в них себя. Завтра мы начнём, – добавила Амая, гася свечу. – Но только не с дерева, а с тишины, что вы принесли с собой, она – лучшая основа для лица, – Амая подошла к полке и взяла два ножа: один широкий, с закруглённым лезвием, другой тонкий, похожий на хирургический скальпель. – Завтра, – повторила она, кладя ножи на стол рядом с необработанным куском дерева. – Вы придёте к восьми утра, не позже, – она обвела взглядом их лица, пристально вглядываясь, готовы ли они услышать следующее. – Принесёте с собой три вещи. Первое – камень, любой, но который покажется вам красивым . Второе – то, от чего хотите избавиться. И третье… – её взгляд остановился на Ренато. – То, что вы никогда никому не показывали.

Ренато почувствовал, как в груди что-то сжалось, и он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Марта же, наоборот, выпрямилась, в её глазах вспыхнул огонь: смесь страха и решимости.

Амая повернулась к окну, за которым уже густела настоящая ночь и добавила:

– А сейчас идите и по дороге домой не разговаривайте. Пусть тишина между вами останется, она мне понадобится.

Ренато и Марта, не прощаясь, молча вышли из дома, и тяжелая деревянная дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Воздух снаружи был холодным и свежим после насыщенной атмосферы мастерской. Луна, круглая и яркая, освещала путь к машине. Они, так же молча, сели в салон. Ренато завёл двигатель, но не сразу тронулся с места, давая себе время перевести дух. Марта, прижав лоб к холодному стеклу, просто смотрела на тёмный силуэт дома Амаи, думая в этот момент о муже. И в этой тишине, нарушаемой лишь ровным гулом мотора, уже начиналась совсем другая жизнь, где Игнату не было места.

Машина медленно тронулась по ухабистой дороге. Лунный свет ложился на капот призрачным сиянием, выхватывая из темноты края леса, казавшиеся вырезанными из чёрной бумаги. Ренато чувствовал, как тишина в салоне тяжелела. Она звенела в ушах, и в этом звоне ему слышались отголоски только что увиденного: скрип дерева, шёпот теней, безмолвные голоса масок. Он бросил взгляд на Марту, и по нервному движению её пальцев, теребящих край шарфа, он понимал, что она тоже погружена в тот же водоворот мыслей. Он вспомнил слова Амаи: «То, что вы никогда никому не показывали». В памяти всплыл старый, потёртый альбом с его самыми ранними, стыдливыми набросками – теми, что он никому не решался показывать, даже Нелли. Или, может, речь не о вещи, а о чём-то ином? О той самой тёмной бабочке, что билась о стены его души в дни и ночи отчаяния; о страхе, что его дар – лишь случайность, мимолётная вспышка, а не истинное призвание?

Машина выехала на ровный асфальт, Ренато резко нажал на газ, что невольно заставило Марту вздрогнуть.

– Камень, – вдруг тихо проговорила она, нарушая наказ Амаи, но её голос прозвучал как естественное продолжение их молчаливого диалога. – Я знаю, какой камень я принесу.

Ренато лишь кивнул, не требуя объяснений и прибавил скорость. Впереди загорались огни города, но они оба знали – настоящий путь только начинается. И он лежит не вперёд, по шоссе, а вглубь, в те тёмные и молчаливые комнаты собственной души, куда им предстояло спуститься на рассвете.

Они вошли в коттедж не касаясь друг друга, но пространство между ними вибрировало. Ренато подошёл к буфету, где стояла распечатанная бутылка Brunello di Montalcino, медленно вытащил пробку и глухой хлопок прозвучал почти оглушающе в тишине. Он налил вино в два бокала, густая рубиновая жидкость поймала лунный свет. Ренато протянул бокал Марте, и их пальцы встретились на хрустальной ножке. Она сделала глоток, закрыла глаза, ощущая, как вкус спелой чёрной смородины, табака и кожи разливается по нёбу. Ренато наблюдал, как она глотает вино, как касается языком уголка губ, ловя долгое послевкусие с ноткой вишнёвых косточек. Он поставил свой бокал, взял её лицо в ладони, большие пальцы провели по её скулам, ощущая жар кожи. Потом наклонился и коснулся губами её шеи ниже уха, вдохнул смесь запахов духов, дороги и вина, что было на её губах. Марта вздохнула, и бокал в её руке дрогнул, вино плеснулось тонкой алой волной. Ренато взял бокал из её ослабевших пальцев, отставил в сторону, развязал узел её шарфа и тот с «шёпотом» скользнул на пол. Пуговицы платья поддавались одна за другой с тихим щелчком. Он целовал каждую новую полоску обнажающейся кожи: ключицу, плечо, изгиб между грудями. Марта откинула голову, её пальцы впились в его волосы.

Ренато опустился перед ней на колени, снимая ей туфли, потом чулки. Его губы коснулись подъёма её стопы, икры, внутренней стороны бедра. Она задрожала, опираясь о стену из тёплого дерева. Ренато поднялся и привлёк её к кровати. Они пили вино уже с губ друг друга и этот поцелуй был горьковато-сладким, пьянящим и бесконечным. Теперь уже руки Марты расстёгивали его рубашку, ладони скользили по его груди, ощущая напряжённые мышцы. Когда они наконец оказались обнажёнными, лунный свет очертил её силуэт на простынях. Ренато смотрел на неё, как на пейзаж, который нужно запомнить навсегда. Его пальцы исследовали каждую деталь: родинку на ребре, бархатистую кожу живота, шрам на колене…

Он вошёл в неё, когда первый глоток вина раскрылся в них обоих тёплой волной, не спеша, давая телу привыкнуть к каждому миллиметру. Их дыхание смешалось в единый ритм. Движения были глубокими и осознанными, как будто они вписывали друг друга в плоть мира… Ренато двигался медленно, но с такой интенсивностью, что каждый толчок отзывался эхом во всём теле. Марта кусала губу, чтобы не закричать, и её пальцы оставляли следы на его плечах. В тишине комнаты слышалось только их прерывистое дыхание, шелест кожи о кожу и тихий стон, когда Ренато менял ритм, становясь глубже, настойчивее…

Марта закинула голову и наконец издала звук: тихий, сдавленный стон, который оборвался, когда волна накрыла её. Её тело затряслось под Ренато, и это стало последней каплей – он с рычанием, который вырвался из самой глубины груди, достиг пика, замер на мгновение и обрушился в пустоту.

Они лежали, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца. Никто не говорил ни слова. Ренато просто провёл рукой по её щеке, смахивая слезу, которую Марта сама не заметила. И в этом жесте было больше понимания, чем в тысяче слов. Луна медленно плыла по небу, а они продолжали молча лежать, прислушиваясь к тому, как в тишине рождается что-то новое, очень хрупкое, как первый лёд, и прочное, как корни старых деревьев. Завтра будет новый день, новая встреча, новые вызовы, но эту ночь, эту немую исповедь двух тел, у них уже никто не отнимет.

… Рассвет застал их в лучах холодного, но уже теплеющего света. Первыми проснулись птицы за окном, их щебет казался неестественно громким после глубинной тишины ночи. Марта приоткрыла глаза и увидела, как солнечный луч золотит ресницы Ренато. Он спал с выражением непривычного покоя на лице, разгладившем все морщины тревоги. Она осторожно прикоснулась к его губам, боясь разрушить хрупкий мир, что они создали за ночь, и Ренато мгновенно проснулся. Его тёмные глаза встретились с её взглядом, и в них было молчаливое подтверждение случившегося.

– Рассвет, – тихо произнесла Марта и он кивнул. Его рука потянулась к её волосам, запоминая их текстуру в утреннем свете. Никаких слов о любви, никаких обещаний, в этом не было нужды.

Оба поднялись молча и так же молча принялись собираться, избегая взглядов друг на друга из-за странного чувства, что любое слово может спугнуть хрупкое равновесие тишины так нужной Амае.

Ренато вышел на террасу, воздух был свежим и колючим, и пах хвоей. Марта вышла следом, с двумя чашками крепкого кофе. Они выпили его стоя, плечом к плечу, глядя на рассеивающийся туман над полями, вдалеке.

– Камень, – вдруг напомнила она, и её голос прозвучал неожиданно громко в утренней тишине. Ренато кивнул и тут же спустился с крыльца, буквально две ступеньки, потом прошёл несколько метров к краю сада, где лежали камни, принесённые когда-то для ландшафта. Выбрав один гладкий, тёмный, отполированный дождями и временем, с единственной белой прожилкой, пересекавшей его, как шрам, он одобрительно закивал. Марта наблюдала за ним, а потом сама направилась к старой яблоне. С нижней ветки она сорвала высохший, скрученный лист, ломкий и прозрачный, как пергамент, но потом передумала и пошла выбирать для себя камень.

Они молча вернулись в дом, чтобы закончить собираться. Теперь им предстояло найти «то, что никогда никому не показывали».

Ренато подошёл к своему дорожному этюднику. Из самого дальнего отделения, под папкой с набросками, он достал маленький, потёртый карандашный рисунок. На нём была изображена его мама, немного усталая, но с мягкой улыбкой, какой он запомнил её будучи маленьким. Этот портрет он делал для себя, никогда и никому его не показывая, словно боясь, что чужой взгляд осквернит хрупкую память. Он не хотел от него избавляться, он хотел его защитить, но принести его Амае – значило признать: чтобы двигаться вперёд, нужно рискнуть самым дорогим. Потом его взгляд упал на палитру, где среди засохших капель краски лежал идеально гладкий мраморный шарик. Он подобрал его когда-то на галечном пляже в Лигурии, отполированный морем до состояния бархатистой прохлады. Ренато брал его в руки, когда нужно было сосредоточиться, перекатывал в пальцах, ощущая тяжесть и холодную завершённость. Но это был мёртвый груз, красота без дыхания, совершенство, которое не рождало ничего, кроме собственного отражения. «Dalla menzogna levigata,(с итал. – От отполированной лжи)– мелькнуло у него в голове. – Dalla paura di un segno imperfetto, di una linea che trema. Di tutto ciò che prova che a creare era un uomo, non un dio»(с итал. – От страха перед неидеальным штрихом, перед дрогнувшей линией. Перед всем, что доказывает, что творил человек, а не бог).

Ренато сжал шарик в ладони, твёрдая, безупречная гладь внезапно показалась ему ледяной маской. Это была его эстетическая ловушка, стремление к такой же безупречной, но безжизненной красоте в искусстве. К красоте, которая боится случайности, дрожи в руке, того единственного мазка, что способен оживить холст на все сто. Его картины, его образы бабочек, его фотографии – все они были безупречны, как гипсовый слепок античной статуи. И от этой самой безупречности он и хотел избавиться. Она не давала ему сделать шаг в неизвестность, создать нечто новое, а не отточенное.

Марта тем временем коснулась пальцами тонкой золотой цепочки на своей шее. На ней висел маленький, изящный ювелирный ключик, украшенный крошечным сапфиром. Игнат подарил его ей в день их помолвки, с напутствием: «Это ключ от всех дверей, что я смогу для тебя открыть». Тогда это казалось романтичным, жестом заботы и обещанием мира без препятствий. Теперь же он ощущался как символ золотой клетки, как напоминание о том, что все её «двери» открываются кем-то другим, по чужой воле. Она расстегнула застёжку, цепочка соскользнула с шеи беззвучно, оставив на коже лишь лёгкий след. Марта сжала ключик в ладони, и это было не просто «избавление», это был акт тихого бунта. Она хотела вернуть себе право запирать и отпирать свои собственные двери. Потом она прошла в спальню, достала из шкафа старый чемодан, который не открывала уже много лет. В нём хранилась её прошлой жизнь, жизнь международного журналиста: диплом, несколько вырезок с её статьями, пожелтевшие фотографии… И маленький, потрёпанный блокнот в тёмно-синей обложке с выцветшим золотым тиснением. Она аккуратно взяла его в руки, кожа была шершавой и холодной. Ей даже не нужно было его открывать, она помнила каждую страницу, и все ощущения. Запах дезинфекции в больнице Каира, где она делала репортаж. Вкус дешёвого вина в гостиничном номере в Сараево, когда за окном свистели пули. Шероховатость стены, к которой она прислонилась, пытаясь остановить дрожь в коленях. И те несколько строчек, написанных крупным, неровным почерком после убийства коллеги и очень близкого друга: «Сегодня небо было жестоко голубым, как будто ничего и не случилось. Как оно может быть таким спокойным?» Это был не просто блокнот, это была книга её нервных окончаний, срез её души в самые незащищённые моменты. Она никогда не показывала его никому, потому что это была другая Марта – без брони, без маски «сильной женщины», без глянца успеха.

… Через сорок минут они уже были на месте и шли по тропинке к дому Амаи. Утро было ясным и прохладным. И дом встретил их таким же, каким они оставили его вчера, но в утреннем свете двери на его стенах казались менее таинственными и более печальными. Амая ждала их на крыльце, одетая в то же тёмное платье. В руках она держала простую деревянную миску с водой.

– Вы принесли то, о чём я просила? – спросила она, и её прозрачные глаза перешли с Ренато на Марту. Они молча кивнули. – Хорошо, – Амая повернулась к двери. – Сегодня мы не будем резать дерево, сегодня мы будем резать тишину. Входите, – она отступила вглубь прихожей, пропуская их вперед. Деревянная дверь закрылась за спиной с глухим, окончательным стуком, отсекая внешний мир. Воздух внутри сегодня пах ещё сильнее: смолой, пылью и чем-то горьковатым, похожим на полынь.

Амая повела их не в ту комнату, где были развешаны готовые маски, а вглубь дома, в небольшое пространство без окон, освещённое единственной керосиновой лампой, стоявшей на низком столе. В центре комнаты на полу лежал грубый холст, а на нём несколько отполированных до зеркального блеска деревянных плит, кусок мягкого воска и глина.

– Положите то, что принесли, сюда, – Амая указала на свободный край холста. Её светлые глаза в полумраке казались почти бесцветными.

Ренато первым сделал шаг и вынул из внутреннего кармана потёртый рисунок, положил его на холст. Бумага, пожелтевшая от времени, казалась хрупкой и беззащитной в этом суровом пространстве, рядом он положил мраморный шарик.

Марта разжала ладонь и золотой ключик блеснул в свете лампы, словно слеза. Она положила его рядом с рисунком, а следом старый блокнот. Амая внимательно посмотрела на принесённые вещи, но не прокомментировала их, а попросила сесть Ренато и Марту на пол, лицом друг к другу. Когда они уселись, скрестив ноги, она взяла миску с водой и обошла их по кругу, плеская воду на глину и воск.

– Тишина, которую вы принесли – это и есть материал. Ревность, страх, вожделение, любовь… – всё это шум, всё лишнее. Сейчас вы будете молчать, а я буду смотреть, и когда я увижу ваше настоящее лицо под шумом, мы начнём.

Она села напротив, за лампу, так чтобы её собственное лицо скрылось в тени, и только глаза светились из мрака. Минуты тянулись, нарушаемые лишь треском фитиля и собственным шумом в ушах. Ренато чувствовал, как на поверхность всплывают образы: Нелли, его восторг от первого признания в своих чувствах, потом невысказанные обиды. Затем образ Нелли сменился на лицо Лины, потом Альбины, за ней Виты, Лоры… Он ловил себя на том, что пытается отогнать их, создать искусственную пустоту.

– Не гоните мысли, – тихо сказала Амая, словно видя Ренато насквозь. – Пусть приходят и уходят, как облака. Вы же не цепляетесь за облака?

Марта сидела с закрытыми глазами, её лицо было расслабленным, но пальцы судорожно сжимали край платья. В её тишине была напряжённая работа, она не отгоняла мысли, а пропускала их через себя, как сквозь сито. Всплыло лицо Игната, холодное и довольное, затем тепло руки Ренато, запах вина на его губах, чувство вины и ослепительная ясность момента, когда она сняла с себя цепочку.

Амая продолжала наблюдала, чувствуя как время потеряло для них смысл и была довольна всем, что происходит. Наконец она поднялась, взяв в руку нож с коротким широким лезвием.

– Теперь, – сказала она, и её голос приобрёл металлический оттенок. – Мы начнём с тебя, – её взгляд упал на Ренато. – Твоё лицо скрыто за желанием быть великим художником. Сними это, – она протянула ему нож рукоятью вперёд. – Разрежь эту глину, покажи, что скрывает твой страх оказаться обычным.

Ренато послушно взял нож, лезвие было холодным и невероятно тяжёлым. Он посмотрел на бесформенный ком глины, потом на рисунок матери, лежащий рядом. Впервые за долгие годы он понял, что боится не осквернить память. Он боится оказаться недостойным её тихой и скромной улыбки своим неидеальным, человеческим искусством. Он вонзил лезвие в глину, и это был не творческий жест, а акт отчаяния и освобождения. Клинок вошёл с глухим, влажным звуком. Ренато замер, глядя на грубую щель, рассекшую гладкую поверхность. Внутри не было ничего, кроме той же влажной, тёмной массы.

– Стремление к идеалу всегда кричит громче всего, – прозвучал из темноты голос Амаи. – Но оно лишь дымовая завеса. Режь глубже! Ты же боишься не банальности, ты боишься, что твой дар никогда не сможет передать всю сложность, которую ты видишь. Что твоё «совершенное» искусство окажется лишь красивой обёрткой для пустоты.

Ренато сжал рукоять ножа так что побелели костяшки пальцев. Он провёл ещё одну линию, затем ещё. Это не было искусством, это было вскрытием. Из грубых разрезов, как из раны, начало проступать что-то иное по ощущениям: острая грань одиночества творца, запертого в башне из отполированного мрамора своего безупречного вкуса. И круглая пустота, которую не заполнить ни одной, даже самой виртуозной, техникой.

– А твоё лицо, – голос Амаи смягчился, стал почти шёпотом, когда она обратилась к Марте. – Скрыто за самой удобной маской – маской той, кому всё позволено. Свобода, которую ты носишь как украшение, пахнет клеткой. Возьми воск и сними это.

Марта потянулась к куску тёплого, податливого воска. Под пальцами он был живым, пластичным.

– Он помнит каждое прикосновение, – сказала Амая. – Просто сожми, покажи боль, которую ты прячешь под шёлком своей независимости. Боль от того, что твою душу называют «талисманом», а твою силу считают просто удачей для другого.

Марта сомкнула пальцы, воск тут же поддался, пополз между ними. В висках застучало, внезапно и ярко, как вспышка, перед ней возникло снисходительное выражение лица Игнато. Он стоял на вернисаже кукол, который недавно организовывала Марта, и его голос, спокойный и уверенный, резал глубже любой критики: «Твои куколки – такое милое хобби, дорогая. Отличный проект для имиджа галереи». И её собственная улыбка в ответ: вежливая, дипломатичная, за которой скрывалась ярость бывшего международного корреспондента, чьё слово когда-то влияло на умы, а теперь стало «милым хобби». Она сжала воск с такой силой, что ногти впились в ладони, из комка поползли тонкие, похожие на порванные нервы, нити.

– Хорошо, – выдохнула Амая, и в её голосе прозвучало понимание. – Теперь вы оба видите материал. Глина – это твоя подавленная ярость, – она кивнула в сторону Ренато. – Ярость художника, который видит бездну между идеалом в своей голове и тем, что способны создать его руки. Ярость от того, что твой дар становится не мостом к миру, а стеной, которая отгораживает тебя от настоящей жизни. А воск, – она взглянула на Марту. – Это твоя непрожитая боль. Боль от одиночества в центре всеобщего внимания, когда тебя ценят не за тебя, а за удачу, что ты приносишь. Оставьте это здесь, вместе со страхом, что кто-то увидит вас именно такими – яростными и одинокими, – Амая встала и потушила лампу. Комната погрузилась в абсолютную, густую тьму. – Завтра мы будем работать с деревом, а сегодня… Идите, и по дороге домой прикоснитесь друг к другу рукой или плечом, чтобы напомнить, что под всеми этими слоями вы просто люди из плоти, которые боятся быть непонятыми.

Марта с Ренато вышли из дома, ослеплённые солнечным светом, их руки случайно соприкоснулись, и в этом прикосновении была та обнажённая правда, которую они только что оставили в воске и глине на грубом холсте в тёмной комнате.

…На следующее утро они молча ехали к дому Амаи. Эта тишина была уже иной, насыщенной, как воздух после грозы. Они не обсуждали вчерашнее, но оно витало между ними, изменив саму ткань их совместного присутствия.

Амая снова ждала их у двери, в руках она держала большую сумку, сплетённую из кокона бабочки Attacus atlas.

– Это «Exuviae Animum», – произнесла она приподняв слегка сумку, и латинские слова повисли в воздухе, будто знакомое заклинание. – «Сброшенные одежды душ», – перевела Амая и провела ладонью по переливающейся поверхности. – Дерево – всего лишь материал, когда резец входит в него, он снимает слой за слоем: страх, гордыню, притворство… Всё это просто одежды. Их нужно сбросить, как сбрасывает кожу змея, не потому, что старая кожа плоха, а потому что она стала тесной, она мешает расти, – Амая посмотрела попеременно на Марту и Ренато, и её взгляд стал пронзительным. – Старая кожа не грех, она – свидетельство пройденного пути, но цепляться за неё – значит отказаться от будущего. Эту стружку, эти «одёжки», эту «кожу»… я и собираю, как знак того, что рост начался. Они слишком ценны, в них вся боль и вся ложь, от которых вы исцеляетесь… Пойдёмте, – Амая повернулась и вошла в дом, за ней Марта и Ренато следом. В мастерской пахло свежим деревом. На столе лежали два бруска: тёмный дуб и светлый клён. – Сегодня, – сказала Амая, бережно положив сумку рядом. – Мы не будем резать от боли, мы будем резать к сути. Ваши ярость и боль – это те самые одежды, которые мешают душе дышать, и вы сами снимите их. – Твоя маска будет из дуба, – Амая подошла к Ренато. – Дуб очень твёрдый, как твоя убеждённость в своём даре, но мы вырежем из него не лицо, нет. Мы расколем кокон, чтобы показать сам момент превращения, ту уязвимость, боль и надежду, что скрыты между старой кожей и новыми крыльями, – она провела рукой по поверхности дерева, как бы ощущая скрытую в нём форму. – Чтобы тот, кто на это посмотрит, увидел сам процесс. Ту красоту, что существует вне категорий обладания, в вечном движении между тем, кем ты был, и тем, кем боишься стать.

Потом она повернулась к Марте.

– Твоя будет из клёна. Он гибкий, как и твоя способность носить маски. Мы сделаем её как поверхность озера, в котором видно и небо, и дно.

Амая взяла в руки стамеску, но прежде чем коснуться дерева, она провела пальцем по переливающейся поверхности своей уникальной сумки. Затем её светлый и пронзительный взгляд упёрся прямо в глаза Ренато: