Читать книгу "Коллекционер бабочек в животе. Часть третья"

– Бабочки в животе… да, для кого-то это трепет любви, а для тебя – это весь спектр эстетических удовольствий. Это трепет, который ты чувствуешь, когда краска ложится на холст именно так, как задумано. Когда свет падает на женское плечо, и ты уже видишь будущую картину. Когда вкус вина совпадает со вкусом поцелуя, а шорох листвы с шёпотом складок ткани… – Амая сделала шаг к Ренато, и в воздухе запахло мёдом и древесной пылью. – Твои бабочки – это вожделение к самому акту творения, к самой ткани бытия, сплетённой из звуков, красок и запахов, – она на несколько секунд умолкла, давая ему почувствовать точность попадания и тут же продолжила. – Ты гурман, дегустатор миров, ты пьёшь жизнь через тончайший фильтр восприятия, и это – твой дар. Но скажи, Ренато… – её голос стал немного тише. – Что происходит с бабочкой, после того как ты её нашёл, назвал, поместил в идеальную коллекцию? Она остаётся за стеклом, безупречной, завершённой… – Амая взяла его заготовку из тёмного дуба, провела пальцами по шершавой поверхности. – Твоя маска будет воплощённым напряжением между тем, кто ты есть, и тем, кем боишься стать. Ты носишь в себе трепет всего сущего, Ренато, но трепет – это ещё не полёт. Твоя маска будет как расколотый кокон, как напоминание, что однажды тебе придётся выбрать: остаться хранителем коллекции… или выпустить наконец своих бабочек в небо. Даже если их полёт будет неидеальным.

Амая взяла широкую стамеску и сделала первый глубокий надрез, обозначая линию раздела. В тишине комнаты первый удар по дереву прозвучал как начало самого важного перерождения.

– Это твоя правая сторона, она идеальная, – начала комментировать она. – Справа ты тот, кто раскладывает мир по полочкам, – лезвие скользило уверенно, снимая стружку за стружкой, обнажая под коркой дерева гладкую, почти глянцевую поверхность. Ренато смотрел, как тонкая стружка, похожая на завиток папируса, отделяется от тёмного дерева и падает в сумку-бабочку. Он ждал, что почувствует страх или боль, но вместо этого пришло странное ощущение лёгкости, будто с него самого снимали тяжёлые, мокрые одежды. Через какое-то время Амая отложила инструмент и протянула ему другой, с более узким, почти игольчатым лезвием.

– Теперь ты. И ты будешь работать с левой сторой. Режь смело, тебе нужно найти, а не создать форму, потому что форма уже там.

Рука Ренато сжала рукоять. Дуб был твёрдым, сопротивляющимся и первый удар получился робким, оставившим лишь царапину.

– Глубже, – командным тоном произнесла Амая. – Она не почувствует тебя если ты будешь скользить по поверхности.

Ренато вонзил лезвие снова, на этот раз резче. Раздался короткий хруст, и от заготовки откололась щепка, обнажив грубые, живые волокна… Он вёл резец, и древесина поддавалась уже иначе, с сопротивлением, оставляя на поверхности сколы и рытвины. Ренато действительно не создавал форму, он находил её под слоями собственного страха. Амая лишь изредка направляла его руку, но в основном молча наблюдала. Прошло больше часа, свет в мастерской изменился, и вот из тёмного дерева проступили две разные половины: одна – отполированная до бархатистости, другая – намеренно оставленная шершавой, с историей каждого касания резца.

– Теперь главное! – заявила Амая, и взяв тонкое сверло она наметила точку точно на линии раздела. – Здесь будет глаз, и он будет один, на границе, чтобы ты научился смотреть на мир одновременно через призму совершенства и через призму свободы, – она проделала сквозное отверстие и обработала его изнутри, пока края не стали гладкими.

После многочасового труда маска была готова. Ренато поднёс её к лицу, и через единственную прорезь мир виделся ему странно удвоенным: чётким и размытым одновременно, идеальным и настоящим.