Читать книгу "Доктор Разумов. Книга 1"

Глава 2

Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия.

Такой бы я себе поставил диагноз. Об этом я думал последние тридцать минут. Картина достаточно похожая. Тут тебе и наличие триггеров в виде стресса и недосыпания, и стремительное и внезапное начало нарушений, и ярко выраженные галлюцинации. С галлюцинациями – вообще попадание в яблочко.

Я некоторое время сидел с открытыми глазами, держался за сердце и глазел по сторонам.

Сердце… у меня же инфаркт… хотя постой-ка! Да, пульс учащенный, но никаких намеков на инфаркт. Все в порядке. Тогда какого…

– Андрей Геннадьевич, проснитесь же! – меня кто-то вновь потряс.

– Что?

Я только сейчас смог сфокусировать зрение и разглядеть странную женщину.

– Вы… что?

– Доктор ждет. Опоздаете – худо будет.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Полная, мягкая, будто сдобная булочка. Одета странно, в грубое серое платье и белый чепец, из-под которого выбивается седая прядь. На поясе – связка больших ключей. Такими, наверное, только в темницах замки открывать.

Незнакомка посмотрела на меня с легким беспокойством.

– Не приболели ли Вы часом, Андрей Геннадьевич? Бледный вы какой-то.

– Я… все нормально.

Про «все нормально» я, прямо скажем, соврал. Ничего не было нормально. Где лифт? Где все? Откачали получается?

Я принялся похлопывать себя по карманам. Так, мой телефон. Мне вернули же мою сотку? Так, вот она…

Я достал из кармана что-то круглое, металлическое. Что? Часы?! Механические серебряные часы, раритетные, какие еще, наверное, мой прадед таскал. На крышке гравировка: «Андрей Геннадьевич Разумов». Ага, это я. А чуть ниже: «Выпускник Московского университета. 1870 год». Пораженный прочитанным, я вновь положил часы в карман.

– Слава Богу, – выдохнула женщина. – А то я уж думала, не приведи Господь, померли Вы во сне.

– Помер?

– Ну да… – спокойно кивнула женщина, будто говорила о погоде. И снова стала меня тормошить: – Вставайте, вставайте, батюшка, поспали и будет. Доктор фон Кляйн приказал Вас к нему доставить сразу, немедля.

– Где это я?

Место и в самом деле незнакомое.

Больница? Нет.

Чья-то квартира? Тоже не похоже. Больше смахивает на монастырскую келью.

– Как где? В Светлогорской лечебнице, – женщина посмотрела на меня пристальнее. – Ну точно притомились! После дороги-то… Нате-ка, выпейте.

Она протянула мне глиняную кружку с мутной жидкостью.

– Выпейте… Водичка с медом. Согревает и силу дает.

Но мне было не до питья.

Светлогорская лечебница? Первый раз о такой слышу! Ближе не могли определить в стационар? Зачем везти через весь город не пойми куда… Светлогорская…

– Это где такая? – начал я и вдруг осекся.

С каждой новой секундой взгляд мой фиксировал все более странные вещи. Вон кровать, больше похожая на лежанку, с соломенным матрасом. Соломенным, Карл! Вон вместо лампочки – огарок сальной свечи в железной плошке. На столе – гусиное перо с чернильницей…

– Шутки шутить вздумали, голубчик? – взмолилась женщина. – Да пойдемте же скорее! Ведь фон Кляйн взбучку устроит, и мне и Вам!

Она взяла меня под локоть, подняла со стула, на котором я, видимо, и уснул.

– Пойдемте!

Я бы и рад. Да ноги не держат. Шатало меня так, что пришлось ухватиться за спинку колченогого стула.

– Андрей Геннадьевич, фон Кляйн строго-настрого запретил пить медицинский спирт! – с укором в голосе пробормотала женщина, хмуро глядя на меня.

Спирт? С чего бы мне его пить? Я ж вообще непьющий. Кардиолог уж год как запретил.

– Я… я не пил! – точно школьник, зачем-то начал оправдываться я. – Просто… со сна еще не отошел. Притомился. У меня же ведь… в лифте…

– Где?

– В лифте же… Вам не сказали?

Женщина еще больше подозрительно посмотрела на меня, но ничего не ответив, направилась к двери. Я последовал за ней. Но у зеркала остановился как вкопанный…

Из мутного стекла на меня смотрел совсем незнакомый мне человек.

«Вот и приплыли, Андрей Геннадьевич, под старость-то лет…» – подумалось мне.

Я даже глаза зажмурил. А потом головой помотал. А вдруг показалось?

Нет, не показалось. На меня по-прежнему взирал какой-то незнакомец. Я его отродясь не видывал. Бледное лицо, серые глаза с темными кругами… Выглядел он так, будто не спал несколько суток. Светло-русые волосы. Нос прямой, с небольшой горбинкой, придающей лицу что-то почти аристократичное. А еще он был очень молод. Лет двадцать, не больше. И весь какой-то истощенный. А левая бровь слегка приподнята, будто паренек удивлялся чему-то.

Впрочем, и я сам удивлен был не меньше. Даже рот открыл от изумления.

И тут произошло невероятное. Парень в зеркале сделал то же самое. Я пошевелил бровью – и отражение не замедлило сделать так же. Вот так номер…

Я поднес руку к лицу. И мальчишка в отражении тоже вздел тонкую, бледную руку. Я нервно улыбнулся – и увидел в ответ улыбку. Странно это как-то, неестественно. Будто я смотрю на какого-то актера, который невесть почему взялся пародировать мои движения.

– Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия, – совсем тихо пробормотал я. – С ярко выраженными галлюцинациями…

– Чего-чего изволили сказать? – удивлено переспросила женщина, тоже глянув в зеркало.

«Так, Андрей Геннадьевич. Дышим. Спокойно. Ты врач. Ты знаешь, что бывает с мозгом после гипоксии и после инфаркта. Это обычная галлюцинация. Галлюцинация в сочетании с деперсонализацией и дереализацией. Да, мудрено, но ничего, и не такое бывает! Ты ж сам недавно об этом студентам в Сеченовке рассказывал! Не дрейфь. Главное сейчас – разобраться… Видимо шарахнуло меня знатно, с последствиями».

– Догоняйте, – кинула вслед женщина, уходя далеко вперед.

Так, если это сон или галлюцинация, то мы сейчас проверим…

Я со всей силы врезал по стене. Уу-ух! Больно то как!

– Постой… – окликнул я девушку.

Следуя за незнакомкой, я вышел в длинный и просторный коридор с каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Никакого электрического освещения не было. Только редкие масляные лампы в железных подсвечниках.

– Пу-пу-пу… – выдохнул я.

Вот это меня нахлобучило!

Да, такое бывает. Мозг – штука необычная, сложная. И порой он может такое вообразить, что от реальности не отличишь.

Мы прошли чуть дальше по коридору. По обе стороны потянулись одинаковые двери.

– Прибавьте-ка шагу, Андрей Геннадьевич, – кинув на одну из дверей испуганный взгляд, попросила моя спутница. И сама засеменила как можно быстрее.

– Зачем? – вяло поинтересовался я.

Да… Вот это галлюцинации! Будет что в статье написать.

– Как зачем? – удивилась, быстро шагая, новая знакомая. Он чуть ли не волоком меня тащила. – Тут у нас буйные и тяжкие обретаются. Доктор не велит без охраны близко подходить. Там и вовсе не люди, а звери… Так он говорит. Могут и накинуться. Я, по правде говоря, на них даже смотреть боюсь. Сторож наш говорит, они взглядом могут одурманить, как цыгане! Те тоже могут глазами так.

Я не понимал ровным счетом ничего из того, что говорила моя спутница. Но перебивать не спешил.

– Прошлого-то доктора, на чье место вы пришли, ведь порезали! – вздохнула женщина.

– Чего? – я чуть не споткнулся.

– Порезали, говорю, голубчик! – прошептала женщина, снова опасливо оборачиваясь на дверь. – Представляете?! Один местный умелец, и ведь не из буйных даже, раздобыл где-то тут лучину. Заточил о пол деревяшку крохотную и припрятал, паршивец этакий. И у двери притаился. А тут доктор, как на грех, мимо проходил. Так умалишенный этот его за ворот – хвать! И давай тыкать!

– И что? – поинтересовался я.

– Еле оторвали! – сообщила спутница. – Глаз доктору повредил, и лицу знатно досталось. Ну, тому, ясно дело, жить-то хочется. Подписал все бумаги нужные, и на следующий день отбыл восвояси. Больше мы его, болезного, и не видали…

Вот это страсти!

Хоть меня и предупреждали, а все ж таки я не удержался и тайком быстренько заглянул в узкое решетчатое окошко на двери.

Маленькая, темная… Нет, не палата. Скорее, камера. Да и камерой-то не назовешь. Там хотя бы нары имеются. А тут – голый пол. А на полу – человек в каких-то драных лохмотьях.

Ничего себе! Цепью прямо к стене прикован! Как в фильме ужасов! Я такого за все годы работы не видел. Человек лежал совсем неподвижно. Я бы подумал, что он умер, если б иногда тело его не сотрясала мелкая дрожь.

«Светлогорская лечебница» – кажется, так это место назвала моя спутница. Лечебница… нет, это точно не лечебница, скорее, тюрьма какая-то. Боюсь даже представить, как они тут лечат.

– Идемте, голубчик! – женщина снова потянула меня за рукав. – Тут лучше вящую осмотрительность соблюдать. Не отставайте, Андрей Геннадьевич. Фон Кляйн не любит, когда его заставляют ждать.

– А кто он? – спросил я. – Фон Кляйн?

Людмила остановилась, обернулась и посмотрела на меня с искренним недоумением.

– Господь с вами, батюшка. Вы что, забыли? Главный врач. Из Санкт-Петербурга прислан. – Она нахмурилась. – Вы точно больны. Вас как будто подменили.

– Ага, – буркнул я. – Словно и в самом деле… впрочем, неважно. Идёмте.

Она покачала головой, но ничего не сказала и снова двинулась вперёд.

Мы прошли мимо очередной двери. За ней кто-то жутко и тоскливо выл. Потом вой резко оборвался и сквозь хрип раздалось:

– Помогите…

Я тут же остановился.

– Помогите, – повторилось из-за двери. – Пожалуйста…

Людмила Павловна даже не замедлила шаг.

– Не обращайте внимания, – сказала она равнодушно. – Это буйный. Третью неделю тут. Припадки у него. Фон Кляйн сказал, что бесноватый. Велел не подходить.

Я гляну на зарешёченное окошко. Изнутри доносился прерывистый, клокочущий звук.

– Он что, один там? – спросил я.

– А вы думали, с ним нянька сидит? – усмехнулась Людмила. – В лечебнице сорок пациентов, а нас всего четверо. Идёмте, батюшка, не задерживайтесь.

Звук за дверью изменился. Теперь это было не просто хриплое дыхание. Я узнал эти звуки – я слышал их тысячи раз в своей практике. Судорожный вдох. Спазм мышц. Клокочущий выдох.

– Откройте! – сказал я резко.

– Нельзя! – Людмила Павловна подскочила ко мне и схватила за рукав. – Доктор фон Кляйн запретил открывать эту камеру без его разрешения. Пациент опасен!

– Он не опасен! – рявкнул я, вырывая руку. – Он задыхается! У него приступ! Ещё минута-две – и он задохнётся!

Я подошёл к двери, дёрнул за ручку. Заперто.

– Ключ! – потребовал я, оборачиваясь к Людмиле. – Давайте ключ!

– Я не могу! – в голосе женщины послышался испуг. – Фон Кляйн велел не подходить! Он сказал, что он – бесноватый! Что бесы его душат, и это к лучшему!

– Какие к черту бесы?! – закричал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Это эпилептический приступ! Аспирация! Язык западает! Он сейчас просто захлебнётся собственной слюной!

Людмила Павловна зыркнула на меня вытаращенными глазами. Слов моих она не понимала, но интонацию очень хорошо улавливала и поэтому без лишних вопросов сама того не желая, протянула связку ключей.

– Только быстрее, – пробормотала она. – Только ради Бога, быстрее.

Я схватил связку. Принялся перебирать старые чугунные ключи.

– Да какой?! – закричал я.

– Большой! Вон тот, с крестом!

Я вставил ключ, провернул, и замок с грохотом открылся. Я распахнул дверь, и из камеры ударило вонью – резкий, кислый запах, смесь мочи и пота.

Человек лежал на полу. Прямо на голом камне, без подстилки. Мужчина лет сорока, одетый в грязную рубаху, был скрючен в судороге. Его голова была запрокинута, челюсти судорожно сжаты, лицо приобрело синюшный оттенок. Глаза закатились так, что виднелись только белки. Губы посинели.

– Господи, он в самом деле умирает! – выдохнула Людмила. – Синий весь! Боже, боже…

Я сел на колени рядом с ним.

Дышит? Так, пульс частый, нитевидный, но прощупывается.

Началась острая фаза. Пациент вдруг дернулся. А потом одним хлестким замахов отшвырнул меня к стене. У-у-х! Какая сила! В глазах у меня все заискрилось. Я почувствовал во рту медный привкус.

Пришлось некоторое время мотать головой, чтобы привести в порядок мысли. Потом я подскочил к мужчине, перевернул его на бок – это было первое правило, которое вбивали в голову каждому студенту-медику. При эпилептическом приступе нельзя дать языку запасть в гортань. Теперь раздвинуть челюсть, попытаться нащупать запавших язык и вывести его в правильное положение. Опасно. Можно и самому без пальцев остаться, поэтому действовал я предельно осторожно.

– Держи его, – сказал я Людмиле, которая стояла на пороге, прижав руки к груди. – Держи голову, чтобы не бился об пол!

– Я… я не могу… – прошептала она.

– Можешь! – рявкнул я. – Быстро!

Она переступила порог и опустилась на колени с другой стороны, неуклюже придерживая голову мужчины. Её руки дрожали, но она делала то, что я сказал.

Судороги продолжались. Мужчина бился в конвульсиях, изо рта шла пена с примесью крови – он прикусил язык.

– Сейчас, – бормотал я, – сейчас, потерпи. Сейчас закончится.

Прошло ещё полминуты. Судороги стали слабее. Мышцы расслабились. Мужчина обмяк, и из груди его вырвался глубокий, хриплый выдох.

А потом он затих.

– Дышит? – шепнула Людмила.

Руки мои дрожали, все трясло от адреналина, поэтому я едва ли мог сейчас хоть что-то понять.

– Эй, парень… – я потряс его.

Тот не ответил.

– Парень, слышишь?

Вновь тишина. Он как будто стал еще бледнее. Неужели умер? Если пациент умирает в палате – у врача появляется много проблем. Это старая истина. Если пациент умрет в этой… камере? Что ждет тогда врача? Этот загадочный фон Кляйн доктора на цепь посадит вместо бедолаги, чтобы общее количество пациентов не поменялось?

– Эй…

Резкий вдох. Бедолага задышал. Неровно, прерывисто, но задышал. Его лицо начало розоветь – кровь снова прилила к коже.

– Всё… – выдохнул я, вытирая лицо рукавом. – Прошло.

Мужчина открыл глаза.

– Где… – прошептал он, оглядываясь. – Где я…

– Тихо, – сказал я, кладя руку ему на плечо. – Отдыхайте. Всё позади.

Людмила Павловна стояла на коленях рядом, прижав руки к губам. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Страх? Уважение? Изумление?

– Андрей Геннадьевич, – прошептала она. – Откуда вы… как вы…

– Я врач. И я знаю, что делаю. Странно, что вы этого не знаете.

– Андрей Геннадьевич… – голос её дрожал, женщина схватила меня за рукав. – Если доктор фон Кляйн узнает… если он узнает, что вы открыли камеру… что вы прикасались к нему… – она кивнула на мужчину. – Он запретил. Строго-настрого запретил. Сказал, что это бесноватый, что прикасаться к нему – грех. Если фон Кляйн узнает, он… он вас уволит. Или хуже. Он же немец, он с нами не церемонится. Да неужели вас в академиях ваших не учили, что нужно исполнять приказы? Этому везде учат в институтах.

Я поднялся. Ноги тряслись, но я заставил себя стоять прямо. Чего так все боятся этого Кляйна?

– Тогда не говорите ему ничего.

Людмила с ужасом посмотрела на меня с ужасом. Такое явно не укладывалось в ее голове.

– Андрей Геннадьевич, вы очень странный. У вас хорошие знания. Кажется, вы действительно умеете лечить но…

– Лечить умею, – без лишней скромности ответил я. – И кое-что понимаю в этой жизни. Поэтому и говорю – не надо ничего докладывать.

Людмила посмотрела на меня уже без ужаса, с каким-то уважением.

– Кляйну я скажу… скажу, что пациент сам успокоился. Но только один раз, Андрей Геннадьевич. Я не смогу врать постоянно.

– Хорошо, – сказал я. – Как вам будет угодно.

Я посмотрел на мужчину, который уже лежал спокойно, прикрыв глаза. Его дыхание стало ровным.

– Пойдёмте, – сказала она, в голосе её уже не было прежней равнодушной строгости. – Фон Кляйн ждёт. Но… – она помедлила. – Спасибо вам. За него.

Я послушался. Мы пошли дальше. Шли очень долго. Я считал повороты, пытаясь на всякий случай запомнить дорогу. Но довольно быстро сбился. Левый поворот. Потом правый. Опять правый. Еще один лестничный пролет…

– Скажите, – осмелился я спросить. – А сколько здесь пациентов?

Женщина повернулась ко мне.

– Болезных-то? – она понизила голос. – Да душ сорок, может, пятьдесят. А ежели тех, кто в подвале, считать, то еще больше.

– И все они… прикованы?

– Нет, конечно, голубь вы мой сизокрылый… Как можно? Те, кто потише, в палатах живут. А вы, я вижу, – спутница глянула на меня с удивлением, – пожалели их? Ну это вы зря! Жалеть их не нужно. Для доктора это даже вредно. Их лечить надобно. Всякую болезнь лечить надобно по правилам своим.

– Такими варварскими методами? – не удержался я.

– А как иначе? – будничным тоном произнесла спутница, снова поворачивая. – Доктор Кляйн верно говорит: буйных смирять следует. Для их же пользы. Они ведь и порешить могут. И себя, и других. Слушайте доктора, голубчик Андрей Геннадьевич. Он плохого не посоветует. Человек ученый, из самой Германии, между прочим, прибыл.

Так-с… Анамнез понятен. Диагноз тоже.

Картина начала немного проясняться.

Значит, мозг мой, после пережитого удара и гипоксии, дал сбой. И выдал мне красивую сказку про переселение в прошлое. Судя по обстановке, на дворе век эдак девятнадцатый, середина. А может, и позже… Местечко смахивает на психушку – их тогда и заведениями-то толком не считали, так, первые попытки. А я, стало быть, вселился в тело молодого лекаря, приехавшего на замену сбежавшему предшественнику.

Забавно.

Да уж. Тут целое непаханое поле для научной диссертации!

– А вот и кабинет доктора фон Кляйна, – совсем другим, кротким, даже подобострастным тоном произнесла моя спутница.

Я заметил, что, подойдя к кабинету начальства, она даже преобразилась. Будто съежилась и ростом стала ниже. Может, у них тут так принято?

– Андрей Геннадьевич! – горячо зашептала новая знакомая. – Я понимаю, вы у нас человек новый, прибыли недавно… Порядков наших многих не знаете. Поэтому прошу вас, яхонтовый вы мой: не перечьте доктору! Он у нас человек, хоть и ученый, но гордый. А то он Вас, чего доброго, тоже к буйным направит. И не посмотрит, что вы медикус.

Меня? В камеру?

– Что?! – у меня глаза на лоб полезли. – Посадит в камеру?! Врача?

Женщина виновато улыбнулась. В уголках ее выцветших глаз мгновенно собрались лучики морщинок.

– Да вы не переживайте, – она робко тронула меня за руку. – Это я так, страху нагнала. Кто же посмеет медикуса из Москвы в подвал посадить? Ну все, идите. Идите, голубчик!

Она открыла дверь. И я, зайдя, сразу же зажмурился.

В отличие от полутемного длиннющего коридора, который я только что благополучно прошел, кабинет главного врача утопал в солнечном свете. Свет падал всюду: и на стены, и на паркет, и на массивный дубовый стол. Вдоль стен аккуратными рядами шли полки с книгами. Сплошь пухлые фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. В углу красовался стеклянный шкаф. За его дверцами поблескивали склянки с препаратами всех цветов и оттенков.

А за столом сидел еще один незнакомый мне человек, высокий, сухощавый, с четко очерченными скулами и прямым носом. Серебристо-седые волосы были аккуратно зачесаны назад.

Доктор зыркнул на меня рыбьими глазами. А потом сказал с едва уловимым акцентом, даже не дав мне поздороваться:

– Андрей Геннадьевич, с прибытием! Надеюсь, Вас не зарежут так же быстро, как предыдущего врача.

Глава 3

Вот так приветствие… И вам не хворать, доктор!

Фон Кляйн встал из-за массивного стола и медленно подошел ко мне. А я, глядя на его высокую фигуру, все еще не мог понять, как мне себя вести. Ну то есть часть моего разума, не смотря на какие-то явные нестыковки – боль при падении, яркие образы, работа всех чувств, – говорила о том, что всё галлюцинация. Но как быть, когда она всё не заканчивается?

А может, как в терапии? Чтобы избавиться от навязчивого образа, нужно его принять, прожить и проанализировать. Нужно сыграть по предложенным правилам, понять механику галлюцинации. Узнать ее слабые места. И ударить туда. И тогда, возможно, она рассыплется.

Пожалуй, я так и сделаю. А что еще остается? Выбора у меня особого нет. Не кричать же, что я прилетел из 2026-го года. Меня тут же запрут в подвале, прикуют цепями, как того парня, который просил о помощи. И кто его знает, что со мной будет? Останусь взаперти собственного разума?

А вот если я подыграю… Глядишь, и закончится вскоре моя галлюцинация!

Ну тогда, как говорится, мне и карты в руки!

– Где же вы это так губу разбили? – спросил Кляйн, приглядываясь ко мне.

– Да так, случайность, – осторожно ответил я.

– Случайность? – задумчиво повторил тот. – Велю этой случайности сократить дневную пайку, чтобы руками меньше размахивал.

– Откуда… вы знаете? – удивился я. Неужели уже Людмила доложила? Нет, не могла – просто бы не успела. Тогда кто?

– В этой лечебнице от меня ничего не скроешь, – словно прочитав мои мысли, Кляйн хитро улыбнулся. – Мы с вами до этого времени не успели познакомиться лично. Признаться, я был занят со всеми этими делами… Думаю, время наступило, Андрей Геннадьевич.

Я чуть кивнул.

– Меня, как вам уже, наверное, сообщили, зовут Дитрих фон Кляйн. Я главный врач этой лечебницы.

– Очень приятно.

– И мне приятно, Андрей Геннадьевич. Да вы садитесь.

Немец жестом указал мне на стул, стоящий у его стола. А сам снова уселся на привычное место и кинул на меня оценивающий взгляд. Холодные рыбьи глаза скользнули по моему лицу, по одежде… Задержались почему-то на узких, тщательно вычищенных ботинках. Видать, этот фон Кляйн – большой любитель чистоты. Оценивает меня так же, как оценивал бы пациента.

Я почувствовал себя экспонатом на анатомическом столе.

Малоприятный тип.

– Я просмотрел ваши документы, – фон Кляйн взял со стола несколько исписанных листов и пролистал их. – Вы проходили обучение в Московском университете. Зарекомендовали себя отлично. Ваш батюшка, Геннадий Степанович, много о Вас в письме рассказывал – и о вашем прилежании, и о вашей тяге к науке. Он просил за Вас. Очень сильно просил. Я пошел ему навстречу.

Мой батюшка? Это уже какое-то новое ответвление в моей галлюцинации. Отца у меня не было с самого рождения – ушел в другую семью.

– Надеюсь, вы оправдаете надежды своего родителя. Не опозорите род и фамилию.

Был бы я молод в самом деле, возможно бы уже вспылил – этот хрен с рыбьими глазам явно пытался выбить из-под ног почву и откровенно раздражал. Но я был уже профессор в солидном возрасте, и опыт бесед с такими вот перцами имелся. Тут нельзя выдавать эмоции. По Кляйну сразу видно, что он не простой тип. Хитрый, скользкий. И умный. А таких стоит опасаться.

– Так значит Московский университет? – спросил Кляйн. – Раньше там хорошо учили.

– Сейчас не хуже.

– Это мы еще посмотрим, – Кляйн вновь хитро ухмыльнулся. – Профессор Куприн до сих пор читает лекции? Старый шарлатан! Расскажите-ка, Андрей Геннадьевич, что вы думаете о душевных болезнях?

– Думаю, что многие болезни мы пока понимаем хуже, чем хотелось бы, – очень осторожно ответил я.

– Ну что ж, согласен. Вы видели наших пациентов?

– Видел.

– И что думаете?

Хотелось бы мне воскликнуть, что это настоящее варварство, но я сдержался – понял, что это что-то вроде провокации со стороны главного врача и он только этого и ждет.

– Думаю, они страдают, – обтекаемо ответил я, не уточняя от чего именно идут эти страдания – от их болезни или от содержания в жутких условиях.

– Разумеется, – кивнул Кляйн.

– Только вот не припомню я, чтобы нам в институте рассказывали про такие интересные способы лечения больных, как цепи, – уколол я, внимательно глядя на реакцию главврача.

Кляйн отреагировал спокойно, на провокацию не поддался.

– Что же вы можете предложить вместо них? Цепи спасают жизни, молодой человек… Вы когда-нибудь видели человека, который собственными зубами откусил себе язык? – и не дождавшись моего ответа, тут же продолжил: – Я видел. А мать, которая задушила собственного сына? А ребенка, которому отец в припадке раскроил голову? Я видел все это.

Хотелось мне ему сказать, чего повидал я на собственном жизненном пути, но Кляйн не дал мне возможности вставить и слово:

– После такого начинаешь любить цепи.

Черт, а ведь он в каком-то смысле прав.

– Понимаю, – спокойно кивнул я, чем весьма удивил Кляйна – он явно ожидал совсем другой реакции от меня.

– Если понимаете, почему же смотрите на меня так?

– Как?

– Волком! Вы сейчас сдерживаетесь.

– Простите?

– Очень хотите назвать меня палачом.

– Я…

– Не спорьте, я прекрасно вас вижу. Эх, юность горячая! – Кляйн откинулся на спинку стула. – Вижу вас насквозь. Уверены, что можете лучше?

– Нет. Но хочу попробовать.

– Отлично. Тогда лечите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Изучите все истории болезни внимательней, обход сделайте. Подумайте, как быть со всеми ними. А потом еще раз встретимся, обсудим. Давайте, предложите что-то получше цепей! Через три дня расскажете мне, кого вы вылечили. А если не сумеете… будете работать по моим правилам.

Длинный, тонкий палец немца указал на дверь. Всем своим видом фон Кляйн дал понять, что аудиенция закончена.

Я пожал плечами и вышел.

– Dummheit und Stolz wachsen auf einem Holz, – вслед мне произнес доктор фон Кляйн.

Просить переводить не пришлось. Немец откашлялся и повторил, уже по-русски:

– Глупость и гордыня растут на одном дереве…

***

– Ну что, голубчик? – с тревогой в голосе спросила меня моя новая знакомая, едва я вновь очутился в коридоре. – Как прошло? Не сильно вас ругали? Досталось небось на орехи? За нашим доктором станется… Очень я за вас переживала.

– Прелестно, Людмила Павловна, – не вдаваясь в подробности, ответил я. – Прелестно. Не досталось. Не стоит переживать. А сейчас пойдемте-ка! Доктор фон Кляйн велел мне вместе с вами провести обход второго этажа.

За работу – так за работу.

Думаю, Людмиле Павловне можно ничего не рассказывать. Готов был поспорить: она и так, прижавшись к дверьи ухом, все прекрасно подслушала.

Меня, на самом деле интересовал этот момент со сроками. Кляйн дал три дня. Что же они означают, если принять теорию о галлюцинации за правду? Что мой разум таким образом намекнул мне на то, что у меня не так много времени? Возможно, мне и в самом деле осталось три дня… Комы бывают разные, и некоторые порой погружают людей…

Я тряхнул головой. Так, не думать о плохом.

– Хорошо-хорошо, Андрей Геннадьевич, – Людмила Павловна послушно засуетилась. – Пойдемте, голубчик! Сначала мужское отделение посмотрим, а потом и женское. Или вот что, – Людмила задумалась. – Давайте сразу в женское.

Я пожал плечами.

Мы прошли главный коридор второго этажа, остановились у двери палаты номер четыре. Людмила Павловна замерла, приложила палец к губам, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука.

– Здесь у нас особенная, – шепнула Людмила. – Осмотр через окошко сделаем, Андрей Геннадьевич. Не открывайте. Доктор строжайше запретил.

– Это еще почему?

– Буйная. Она уже троих санитаров покалечила. На одного с кулаками набросилась, второму руку потянула. А третьего… – Людмила перекрестилась мелко, часто. – Третьего она заговорила, голубчик.

– Что сделала? – переспросил я, думая, что мне послышалось.

– Заговорила. Он потом неделю бредил, а как пришёл в себя – подал в отставку и уехал куда глаза глядят.

Я глянул на неё с любопытством.

– Заговорила значит?

– Она словами так действует, Андрей Геннадьевич, – в голосе Людмилы сквозила искренняя убеждённость. – Смотрит на тебя – и будто внутрь заглядывает. И говорит такое… такое, о чём ты и сам не знал. Или знал, да прятал. А она – вытаскивает. И становится страшно. Не от боли даже, а от… – она запнулась, – от правды, что ли. Она одержимая, голубчик. Бес в ней сидит. Доктор Кляйн так и говорит.

– Нет такого диагноза! – с трудом сдерживая гнев, произнес я. – Открывайте! Немедленно!

Людмила схватила меня за рукав, когда я потянулся к двери.

– Не ходите, Андрей Геннадьевич! Я вас прошу. Мы через окошко. Глянем – и все. Не померла – и то хорошо. Она же ведь молчит днями, а как заговорит – беда. С ней даже сам фон Кляйн не разговаривает. Назначает лечение через меня.

– Какое лечение?

– Молитвы. Рвотный камень. И холодную воду. И иногда… – она сглотнула, – ремни.

Я вырвал рукав. В груди закипала уже знакомая, злая энергия. Тридцать лет я учился лечить людей. Но каждая минута в этой богадельне напоминает мне, что человечество дважды изобрело психиатрию: один раз как науку, а второй – как оправдание жестокости.

– Откройте, – сказал я.

Людмила не двинулась.

– Не могу, Андрей Геннадьевич. Боюсь.

– Тогда я сам.

Я дёрнул ручку. Заперто.

– Ключ.

Людмила нехотя протянула. Я отпер дверь и замер на пороге.

В палате было темно. Единственное окно – маленькое, под самым потолком – пропускало мутный луч света, в котором танцевали пылинки. Пахло сыростью.

Женщина сидела на кровати, на тонком тюфяке, подобрав ноги, обхватив колени руками.

«Не на цепи, и то хорошо», – хмуро подумал я, заходя вглубь комнаты.

Обычное серое платье, как у Людмилы, только рваное на плече. Светлые волосы – когда-то, видимо, красивые – спутаны в колтун. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Пустой отрешенный взгляд.

«Ага, а вот это уже мне знакомо».

– Добрый день! – произнес я.

Людмила Павловна за моей спиной зашептала, часто крестясь:

– Не разговаривайте с ней! Андрей Геннадьевич, Христом Богом прошу! Зачем вам это? Она в глаза посмотрит – и всё! Она на вас дурь напустит!

– Людмила Павловна, – не оборачиваясь, сказал я, – не существует «дури», которую можно напустить взглядом. Вы верите во всякую… ерунду! – с трудом удалось не сказать, что покрепче. – Она просто женщина. Больная женщина.

Палата оказалась меньше, чем я думал. Три шага от двери до кровати. Я сделал один. Второй.

Женщина не пошевелилась.

– Здравствуйте, – сказал я ровным голосом. – Меня зовут Андрей Геннадьевич. Я врач. Я пришёл вас осмотреть.

Молчание.

Я присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Я хочу вам помочь. Правда. Но для этого мне нужно понять, что с вами происходит. Вы слышите меня?

Она моргнула. И чуть качнула головой – то ли согласие, то ли просто движение.

В палате повисла та особенная тишина, которую я знал по тяжёлым пациентам. Когда человек внутри себя – в мире, куда нам, врачам, нет входа без приглашения.

– Как вас зовут?

Женщина не ответила.

– Мария, – подсказала Людмила Павловна.

– Мария, расскажите мне что-нибудь о себе, – сказал я. – Может быть, что-то, что вы помните хорошее.

Тишина длилась секунд десять.

– Я из Орла… – вдруг произнесла девушка. Голос у неё был тихий, почти шёпот.

– Из Орла. Уже хорошо. Это красивый город. У вас там семья?

Вновь кивок.

– Ну что же, уже хорошо. Теперь мы знаем, что вы из Орла и у вас там есть семья.

Мария едва заметно вздрогнула. Ага, сыграл какой-то триггер – это видно и по чуть нахмуренным бровям.

– Что такое? Вас что-то беспокоит? Семья? Дело в ней? Не бойтесь, я помогу вам. Просто расскажите.