Текст книги "В поисках древних кладов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-poiskah-drevnih-kladov-183.jpg)
Автор книги: Уилбур Смит
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
В углу веранды валялась куча поломанного и ржавого садового инвентаря. Зуга взял ручную косу и осторожно просунул металлический кончик лезвия в щель между дверью и косяком. Замок был старый, и он легко справился с ним и свободной рукой распахнул дверь.
Еще не поздно. На несколько секунд Баллантайн остановился в дверях, потом глубоко вздохнул и тихо вошел в полутемную комнату.
От закрытой двери в парадную залу вела длинная анфилада комнат. В одной из них стояла огромная кровать с пологом на четырех столбах. Занавески были раскрыты, постель разобрана.
Майор торопливо прошел в парадную залу. В ней стоял полумрак. Он остановился, давая глазам привыкнуть, и вдруг услышал тихое жужжание. Комнату наполнял звон множества насекомых. Этот звук тревожил, вселял ужас, по коже у Зуги побежали мурашки.
– Мистер Харкнесс! – хрипло окликнул он, и звон перешел в громкое гудение. Какое-то насекомое село ему на щеку и поползло. С дрожью отвращения он смахнул его и подошел к ближайшему окну. Негнущимися пальцами отомкнул ставни. Окно распахнулось, и в комнату хлынул поток солнечного света.
Томас Харкнесс сидел в кресле с подголовником за заваленным всякой всячиной столом и бесстрастно глядел на Зугу.
По нему ползали мухи, огромные сине-зеленые мухи, отливавшие на солнце металлическим блеском. Они с ликующим гудением роились в глубокой темной ране на груди старика. Белоснежная борода почернела от запекшейся крови, кровь темной лужей засохла на полу.
От ужаса майор надолго застыл на месте, потом с трудом шагнул вперед. Старик перевернул слоновое ружье большого калибра дулом кверху, уперся им в ножку стола и прижал дуло к груди. Его руки до сих пор держали ствол.
– Зачем ты это сделал? – вслух спросил Зуга, понимая, что вопрос звучит по-дурацки. Харкнесс в ответ лишь глядел и глядел на него.
Старик снял с правой ноги сапог и нажал на спусковой крючок пальцем босой ноги. Мощный удар тяжелой свинцовой пули отодвинул стул вместе с сидящим на нем человеком к стене, но руки сжимали ствол мертвой хваткой.
– Напрасно ты это. – Зуга достал сигару и зажег ее восковой спичкой. В комнате стоял запах смерти, он застыл в горле и обложил нёбо. Молодой человек глубоко вдохнул табачный дым.
Не было никаких причин горевать. Он знал старика всего один день и одну ночь. Он вернулся сюда по единственному поводу – достать карту, достать любой ценой. Нелепо, но от горькой боли ноги налились свинцом, а в глазах защипало. Может быть, он оплакивает не самого старика, а ушедшую с ним эпоху? Харкнесс и легенды Африки слились неразделимо. Этот человек сам стал историей.
Баллантайн медленно подошел к сидящему телу и провел рукой по морщинистому лицу, изрытому стихиями и болью. Уставившиеся в пространство черные глаза закрылись.
Так Томас Харкнесс выглядел более благопристойно.
Майор сидел, закинув ногу за угол захламленного стола, медленно курил сигару. Они словно разговаривали без слов, как два старых товарища. Потом он бросил окурок в большую медную плевательницу позади стула и прошел в спальню.
Там он взял на постели одно из одеял и вернулся в комнату.
Зуга разогнал мух – они взвились, сердито жужжа, – и набросил на сидящего одеяло. Накрывая голову, он тихо пробормотал:
– Подберись поближе, старик, и целься в сердце. – Совет, который на прощание дал Харкнесс.
Затем Зуга торопливо подошел к столу и начал рыться в куче холстов и бумаг, его нетерпение постепенно переросло в тревогу, потом в панику – он никак не мог найти карту.
Наконец молодой Баллантайн выпрямился, с трудом переводя дыхание, и яростно посмотрел на накрытое одеялом тело.
– Ты знал, что я приеду за ней, скажешь, нет?
Он подошел к сундуку и поднял крышку. Петли застонали. Кожаный мешок с золотым ожерельем тоже исчез. Зуга перерыл сундук до самого дна, но ничего не нашел. Он принялся тщательно обыскивать комнату, заглядывая во все уголки, куда можно было спрятать карту. Через час Зуга снова уселся на стол.
– Черт бы тебя побрал, старый пройдоха, – тихо сказал майор. Потом медленно обвел комнату взглядом, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Он заметил, что картины, изображавшей охоту на львов, на мольберте нет.
Внезапно до него дошел весь юмор ситуации, нахмуренный лоб разгладился, он горько рассмеялся.
– Ты в последний раз подшутил над Баллантайнами, правда? Ей-Богу, Том Харкнесс, ты всегда поступал по-своему, тебе в этом не откажешь.
Зуга медленно поднялся и положил руку на накрытое одеялом плечо.
– Ты победил, старик. Забирай свои секреты с собой. – Он ощутил через ткань искривленные старые кости, тихонько потряс мертвого Харкнесса и поспешно вышел.
Дел оставалось еще много. Остаток дня ушел на то, чтобы снова перебраться через перевал, доехать до магистрата и вернуться обратно с коронером[1]1
Коронер – в Великобритании, США и некоторых других странах особый судебный следователь, в обязанности которого входит расследование случаев насильственной смерти. – Здесь и далее примеч. ред.
[Закрыть] и его помощниками.
В тот же вечер они похоронили Томаса Харкнесса, завернутого в одеяло, в роще мимузопсов, так как жара в долине стояла удушающая и не было времени ждать, пока из города доставят гроб.
Зуга оставил имущество покойного на попечение коронера. Тот опишет инвентарь и скот, оставшиеся во дворе, и опечатает двери старого дома, пока не найдется наследник.
Молодой Баллантайн вернулся домой в золотистых капских сумерках, его сапоги были покрыты пылью, рубашка заскорузла от пота. Дневные приключения измучили его, он пал духом, горевал о смерти старика и злился на его последнюю шутку.
Перед домом слуга взял лошадь под уздцы.
– Вы доставили письмо капитану Кодрингтону? – спросил Зуга и, едва дождавшись ответа, отправился в дом. Ему необходимо было выпить. Когда он наливал виски в покрытый гравировкой хрустальный бокал, вошла Робин. Сестра мимоходом поцеловала его в щеку, бакенбарды и запах пота защекотали ей нос, и она сморщилась.
– Оденься понаряднее. Сегодня мы ужинаем с Картрайтами, – сказала Робин. – Мне никак не удалось отвертеться. – И добавила, словно вдруг вспомнив: – Да, Зуга, сегодня утром цветной слуга что-то тебе принес. Сразу после твоего отъезда. Я положила это к тебе в кабинет.
– От кого?
Робин пожала плечами.
– Слуга говорил только на испорченном голландском и был чем-то напуган. Он сразу исчез, и я не успела его расспросить.
Не выпуская бокала виски, Зуга подошел к двери кабинета и на пороге внезапно остановился. Справившись с собой, он торопливо шагнул через порог.
Через минуту до Робин донесся его торжествующий смех, и она с любопытством заглянула в раскрытую дверь. Брат стоял спиной к двери у массивного стола нектандрового дерева.
На крышке стола лежал стянутый шнурком мешок из дубленой кожи, из него выпало тускло поблескивающее золотое ожерелье. Рядом была расстелена великолепно иллюстрированная карта, начерченная на пергаменте с льняной подбивкой. В вытянутых руках Зуга держал картину в большой раме, нарисованную масляными красками в ликующих тонах. На переднем плане была изображена стая свирепых диких зверей. Он перевернул картину. На деревянной раме оказалось выгравировано послание:
«Зуге Баллантайну. Желаю найти путь в твою Мономотапу – жаль только, что я не смог пойти с тобой. Том Харкнесс».
Зуга еще смеялся, но в его смехе появилась странная нота. Когда он обернулся, Робин потрясенно заметила, что в глазах брата блестят слезы.
Дамастовой салфеткой Зуга смахнул крошки с губ, раскрыл газету на второй странице и фыркнул.
– Черт возьми, сестренка, мне надо было догадаться, что тебя нельзя оставлять одну. – Он прочитал дальше и весело рассмеялся. – И ты в самом деле ему так сказала? Правда?
– Я точно не помню, – поджав губы, ответила Робин. – Не забывай, что это происходило в пылу сражения.
Они сидели на увитой виноградными лозами террасе бунгало. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь листву, усыпало обеденный стол золотыми монетами.
Накануне редактор «Кейп таймс», выискивая натренированным нюхом, как извлечь выгоду из дурной славы Робин Баллантайн, пригласил ее на экскурсию в военный госпиталь неподалеку от Обсерватории. Робин, ничего не подозревая, поверила, что поездка совершается по приглашению администрации колонии, и с радостью ухватилась за возможность пополнить свой профессиональный опыт.
Визит превзошел все самые радужные надежды редактора. На то же время назначил свое посещение главный хирург колонии. Сопровождаемый свитой, он вошел в операционную в тот самый момент, когда Робин высказывала сестре-хозяйке свое мнение по поводу тампонов.
Хирургические тампоны держали в бадьях с водой, чистой водой из оцинкованных чанов для сбора дождевой влаги, установленных позади госпиталя. Бадьи стояли под операционным столом, чтобы хирургу было легко до них достать. Промокнув гной и кровь, он бросал тампон на специальный поднос, потом их стирали и возвращали в бадью с чистой водой.
– Уверяю вас, доктор, что мои медсестры стирают тампоны самым тщательным образом.
Сестра-хозяйка обладала внушительной фигурой. У нее были бульдожьи черты лица и грозная нижняя челюсть. Она наклонилась, опустила руку в бадью, вытащила одну из губок и протянула Робин.
– Можете сами посмотреть, какие они мягкие и белые.
– Точно такие же мягкие и белые, как микробы, что кишат на них. – Робин разозлилась, на щеках выступили красные пятна. – Неужели никто из вас не слышал о Джозефе Листере?
Из дверей ей ответил главный хирург:
– Я отвечу на ваш вопрос, доктор Баллантайн. Нет, мы никогда не слышали об этом человеке, кем бы он ни был. Мы не можем утруждать себя заботой о мнении каждого досужего визитера или, в данном случае, о мнении женщины, выдававшей себя за мужчину.
Главный хирург хорошо знал, что за женщина стоит перед ним и кто она такая. До него доходили слухи, над которыми потешалась вся колония, и он не одобрял Робин.
Робин, в свою очередь, понятия не имела, что за пожилой джентльмен с кустистыми седыми бакенбардами и нависающими бровями стоит перед ней, хотя по пятнам засохшей крови на сюртуке догадывалась, что это хирург старой школы, который оперирует в уличной одежде и считает эти пятна отличительным знаком профессии. Он был более достойным противником, чем госпитальная сестра-хозяйка, и дочь Фуллера Баллантайна с воинственным огнем в глазах повернулась к нему:
– Тогда, сэр, меня удивляет, с какой готовностью бы признаете свое невежество и ограниченность.
Тот задохнулся от возмущения, а потом бессвязно залопотал:
– Ей-Богу, мадам, не полагаете же вы, что я буду искать смертельный яд в каждой пылинке, в каждой капле воды, даже на моих собственных руках. – Главный хирург потряс руками у лица Робин.
Под ногтями застыли темные полумесяцы засохшей крови – сегодня утром он оперировал. Он наклонился к ней, яростно брызжа слюной, и Робин слегка отстранилась.
– Да, сэр, – громко сказала она. – Ищите их именно там, а также в каждом вашем выдохе и в этой грязной одежде.
Ссора становилась все яростнее, все чаще слышались личные оскорбления. Редактор с восторгом строчил в блокноте. Он и не мечтал о таком скандале. Развязка наступила, когда его спутница разозлила противника так, что он отпустил крепкое ругательство, под стать овладевшей им ярости.
– Ваши слова столь же отвратительны, как эти ваши жалкие тампоны, – сказала она и запустила тампоном прямо ему в лицо с такой силой, что вода окатила его бакенбарды и сюртук. Робин торжествующим шагом вышла из операционной.
– Так ты его ударила? – Зуга опустил газету и посмотрел на сестру. – Да, сестренка, иногда ты совсем не похожа на леди.
– Что верно, то верно, – без тени раскаяния ответила Робин. – Но ты это замечаешь уже не в первый раз. Кроме того, я понятия не имела, что он главный хирург.
Зуга с шутливым неодобрением покачал головой и прочитал вслух:
– Его окончательное мнение, высказанное редактору, таково: мисс Робин Баллантайн не доктор, а неоперившийся птенец сомнительной квалификации, полученной без году неделя в непонятном медицинском заведении весьма подозрительным способом.
– Великолепно! – Сестра захлопала в ладоши. – Оратор из него получился бы куда лучше, чем хирург.
– Далее он говорит, что намеревается обратиться в суд, чтобы получить компенсацию за моральный ущерб.
– За оскорбление, нанесенное при помощи тампона, – весело рассмеялась Робин и встала из-за стола. – Ну и черт с ним. Нам надо спешить, чтобы успеть на встречу с капитаном Кодрингтоном.
Когда она стояла рядом с Зугой на корме водоналивного лихтера, причаливающего к стальному борту канонерской лодки, веселое настроение еще не покинуло ее.
Юго-восточный ветер вспахал поверхность Столовой бухты, покрыв ее похожими на вату белыми барашками, и натянул толстое облачное покрывало на плоскую вершину горы. В колонии этот ветер называли «капским доктором» – без него летняя жара была бы невыносимой. Однако он представлял собой постоянную опасность для мореплавания – берега бухты были усеяны обломками потерпевших крушение кораблей. «Черный смех» рвался и раскачивался на якорной цепи, и два человека несли вахту у якоря.
Лихтер подошел к борту, сверху спустили толстый брезентовый шланг, и двенадцать человек встали на насосы, перекачивая груз в водяные баки в котельной канонерской лодки. Только потом гостей взяли на борт.
Поднявшись на верхнюю палубу, Робин сразу взглянула на ют. Кодрингтон стоял там. Он был в одной рубашке, без кителя, и на голову возвышался над группой мичманов. Его выгоревшие волосы ярко сверкали на солнце.
На палубе стояла суматоха, в которой, однако, ощущалась целеустремленность. Пополнялись запасы продовольствия, бункера загружались водой и углем. Робин при помощи Зуги пробиралась сквозь всю эту кутерьму. Кодрингтон отвернулся от планшира и увидел их.
Он казался моложе, чем запомнилось Робин, потому что теперь его лицо было спокойным, а движения – свободными. Рядом с седыми, потрепанными непогодой матросами капитан казался почти мальчишкой, но это впечатление развеялось, едва он заметил гостей. Внезапно его черты стали суровыми, губы сжались, глаза сверкнули холодом, как бледные сапфиры.
– Капитан Кодрингтон, – приветствовал его Зуга с тщательно отрепетированной вежливой улыбкой. – Я майор Баллантайн.
– Мы уже встречались, сэр, – ответил Кодрингтон, не попытавшись в ответ изобразить даже подобие улыбки.
Зуга невозмутимо продолжал:
– Разрешите представить вам мою сестру, доктора Баллантайн.
Кодрингтон взглянул на Робин.
– Ваш покорный слуга, мэм. – Вышел скорее кивок, чем поклон. – Сегодня в утренней газете я кое-что читал о ваших подвигах. – На миг суровое выражение исчезло, в синих глазах мелькнула озорная искра. – У вас сильные убеждения, мэм, и еще более сильная правая рука.
Потом он обратился к Зуге:
– У меня есть приказ адмирала Кемпа доставить вас и вашу экспедицию в Келимане. Не сомневаюсь, что после ваших предыдущих попутчиков вы найдете мое общество утомительным. – Капитан демонстративно отвернулся и посмотрел туда, где в полукилометре на вспененных ветром волнах покачивался на якоре «Гурон». Проследив за капитанским взглядом, Зуга впервые беспокойно заерзал. Кодрингтон продолжал: – Как бы то ни было, буду вам признателен, если вы подниметесь на борт моего судна до послезавтрашнего полудня. В тот день я ожидаю хорошего прилива и намереваюсь покинуть бухту. А теперь извините. Я должен вернуться к управлению кораблем. – Без приличествующих формальностей, не подав руки на прощание, лишь кивнув, Кодрингтон отвернулся к ожидавшим его мичманам, и обворожительная улыбка Зуги исчезла. Он разозлился на столь краткое прощание, его лицо потемнело от гнева
– Ну и наглец этот парень, – прорычал он. обращаясь к Робин. Поколебавшись секунду, он отрывисто бросил: – Пошли, нам пора. – Зуга повернулся, пересек палубу и спустился на водоналивной лихтер, но сестра не двинулась с места.
Она молча ждала, пока капитан закончит разговор с боцманом. Он поднял глаза и, увидев ее снова, сделал вид, что удивился.
– Капитан Кодрингтон, мы покинули «Гурон» по моему настоянию. Именно поэтому мы ищем другое попутное судно. – Робин говорила громким хрипловатым голосом, но в ее тоне слышалась такая сила чувства, что он заколебался. – Вы были правы. Этот корабль невольничий, а Сент-Джон – рабовладелец. Я это выяснила.
– Как? – спросил Кодрингтон внезапно изменившимся тоном.
– Сейчас я не могу рассказать. Мой брат…
Робин взглянула в сторону лихтера, ожидая, что он вот-вот появится снова. Зуга дал ей точные указания, как она должна вести себя с капитаном.
– Сегодня днем я буду на пристани в Роджер-Бей, – торопливо добавила она.
– Во сколько?
– В три часа. – Робин отвернулась, приподняла юбки выше лодыжек и поспешила к борту.
Адмирал Кемп сидел в огромном резном кресле, которое младшие офицеры прозвали «троном». Он терял терпение. На фоне громадной спинки его старческое тело казалось еще немощнее. Плечи были слишком узки для изобильного золотого шитья, что украшало его мундир. Чтобы усидеть на месте, он вцепился в подлокотники кресла. Этот молодой офицер выводил его из себя.
Клинтон Кодрингтон склонился перед ним и говорил тихо, но настойчиво, подчеркивая каждую мысль жестами изящно очерченных рук. Адмирал находил избыточную энергию и энтузиазм капитана «Черного смеха» утомительными. Он предпочитал людей не такого деятельного склада, на которых можно положиться, зная, что они в точности исполнят букву приказа и не пустятся в рискованные импровизации.
Командующий с глубоким подозрением относился к офицерам, которых считали блистательными. Сам он в юности никогда не имел такой репутации, его даже прозвали «Трудяга Кемп», и он полагал, что слово «блистательный» – всего лишь синоним слова «ненадежный».
Характер службы на этой военно-морской базе был таков, что молодые люди, подобные Кодрингтону, исчезали из-под присмотра на долгие месяцы самостоятельного патрулирования, тогда как их следовало бы держать в боевой эскадре под строгим надзором старшего офицера, готового при необходимости охладить горячие головы.
Кемпа не отпускала тревожная мысль, что он еще хлебнет горя с этим капитаном, что тот не даст ему спокойно закончить службу на посту командующего Капской эскадры, получить причитающееся дворянское звание и удалиться на покой в свой милый уединенный домик в Суррее. Ему невероятно повезло, что молодой Кодрингтон не успел разрушить его планы иа будущее, и, припоминая калабарскую авантюру, Кемп с трудом сохранял бесстрастное выражение.
Ясным июньским утром Кодрингтон наткнулся в Калабаре на загоны для рабов. Пять аргентинских невольничьих кораблей заметили его марсели за тридцать миль и принялись лихорадочно выгружать рабов на берег.
К тому времени, как «Черный смех» настиг их, все пять капитанов самодовольно ухмылялись: их трюмы были пусты, а две тысячи несчастных рабов длинными рядами сидели на корточках на берегу, на видимом расстоянии. Наглые ухмылки работорговцев были еще шире потому, что до экватора было добрых двадцать миль к северу, а значит, они находились вне пределов юрисдикции Королевского военно-морского флота. Загоны были построены именно в Калабаре, чтобы воспользоваться этой лазейкой в международном соглашении.
Но когда на «Черном смехе» расчехлили пушки и под их прикрытием послали шлюпки, полные вооруженных матросов, самодовольные ухмылки сменились негодованием.
Испанские капитаны, плавающие под «удобным флагом» Аргентины, горячо и многоречиво протестовали против вторжения вооруженной досмотровой команды.
– Мы не досмотровая команда, – резонно объяснил Кодрингтон старшему капитану. – Мы вооруженные советники, и наш совет: возьмите на борт свой груз, и поскорее.
Испанец продолжал спорить, пока пушечный выстрел с «Черного смеха» не привлек его внимания к пяти веревочным петлям, свисающим с нока реи канонерской лодки. Испанец был уверен, что петли не будут использованы по их прямому назначению, но взглянул в ледяные сапфировые глаза молодого серебристоволосого английского офицера и решил, что держать пари было бы рискованно.
Как только рабы были погружены обратно, самозваный вооруженный советник велел невольничьим кораблям поднять якоря и лечь на курс, следуя которым они через пять часов пересекут линию экватора.
Работорговцы повиновались.
В сопровождении «Черного смеха» небольшая флотилия пересекла экватор.
Здесь капитан Кодрингтон с предельной точностью измерил высоту солнца, заглянул в альманах и вновь пригласил старшего испанского капитана, чтобы тот проверил его наблюдения и подтвердил, что судно находится на 0°05′ северной широты. После этого англичанин незамедлительно арестовал его и взял в плен пять судов; вооруженные советники безболезненно сменили статус и превратились в призовую команду.
Когда Кодрингтон привел пять призовых судов в Столовую бухту, адмирал Кемп, выслушав рассказ испанцев об обстоятельствах их пленения, перепугался до смерти и тотчас же слег в постель с кишечными спазмами и головной болью. Лежа в полутемной комнате, он продиктовал сначала приказ, повелевающий Кодрингтону не покидать своего корабля, а кораблю – якорной стоянки, а потом – исполненный ужаса отчет первому лорду Адмиралтейства.
Этот случай, который мог бы окончиться для Кодрингтона военным судом и пожизненным списанием на берег, а для адмирала Кемпа – внезапным крушением надежд на дворянство и отставку, на самом деле принес обоим богатство и успех.
В открытом океане разошлись два корабля. Навстречу шлюпу, везущему донесение адмирала Кемпа первому лорду, мчался на юг другой корабль, доставляющий командующему Капской эскадрой депеши не только от первого лорда, но и от министра иностранных дел.
Кемпу вменялось в обязанность применять «положение об оснастке» ко всем судам христианских государств, за исключением Соединенных Штатов Америки, на всех широтах, как к северу, так и к югу от экватора
Депеша была датирована четырьмя днями ранее налета Кодрингтона на загоны в Калабаре, что сделало его действия не только законными, но и весьма похвальными.
Стоя на краю профессиональной гибели, адмирал Кемп внезапно вознесся ввысь, ему подтвердили обещанное дворянство и перечислили на его счет в банке «Куттс» на Стрэнде круглую сумму призовых денег. На ближайшей сессии Смешанной судебной комиссии в Кейптауне пять испанцев были признаны виновными. Доля Кемпа в сумме призовых денег составила несколько тысяч фунтов стерлингов, доля капитана – примерно вдвое больше, оба получили личные благодарственные письма от первого лорда.
Но все эти награды ничуть не увеличили ни доверия, ни симпатии адмирала к своему подчиненному, и теперь он с растущим ужасом выслушивал его просьбу о санкции на досмотр американского торгового клипера, который в настоящее время стоял в порту.
Несколько болезненных мгновений Кемп полагал, что займет свое место в истории как офицер, по вине которого началась вторая война с бывшими американскими колониями. Взгляды американского правительства на неприкосновенность своих кораблей были недвусмысленны, и на этот счет в приказах Адмиралтейства содержались специальные указания.
– Адмирал Кемп! – Кодрингтон пылал рвением осуществить задуманное предприятие – Нет никаких сомнений, что «Гурон» – невольничий корабль и оснащен для перевозки рабов в том смысле, как это трактуется в законе. Корабль находится не в открытом море, а стоит на якоре в британских территориальных водах. Я мог бы через два часа подняться на борт в сопровождении незаинтересованных свидетелей, может быть, даже члена Верховного суда.
Кемп громко откашлялся. На самом деле он пытался заговорить, но был так напуган, что слова застряли в горле. Кодрингтон принял его кашель за поощрение.
– Этот человек, Сент-Джон, один из самых печально знаменитых работорговцев современности. Его имя на побережье стало легендой. Говорят, за один год он перевез через океан более трех тысяч рабов. Нельзя упускать такую прекрасную возможность.
Наконец адмирал обрел дар речи:
– В среду я ужинал у губернатора. Мистер Сент-Джон присутствовал там в качестве личного гостя Его Превосходительства. Я считаю мистера Сент-Джона джентльменом и знаю, что в своей стране этот человек весьма состоятелен и пользуется большим влиянием. – В его ровном голосе не было ни следа эмоций. Такое самообладание удивило его самого.
– Он работорговец, – раздался голос Робин Баллантайн.
Она сидела у окна адмиральского кабинета и впервые заговорила. Мужчины почти забыли о ее существовании и теперь обернулись к ней.
– Я спускалась в основной трюм «Гурона» и видела, что корабль полностью подготовлен для перевозки рабов, – сказала Робин сдавленным голосом.
Кемп почувствовал, что к горлу подступает кислый комок. Адмирал не мог понять, почему при первой встрече посчитал эту женщину очаровательной. Ему нравились молодые женщины, он лично приказал секретарю послать приглашение брату и сестре Баллантайн, но теперь об этом сожалел. Кемп осознал, что качество, которое он принимал за силу духа, было на самом деле непокорностью прирожденного бедокура и что она совсем не хорошенькая, а, напротив, весьма ординарная особа, что у нее большой нос и тяжелые челюсти. Адмирал находил в ней освежающую непохожесть на юных дам колонии с их жеманным хихиканьем, а теперь понял, что его симпатия оказалась преждевременной. Он спрашивал себя, не приказать ли секретарю отозвать приглашение.
– Я считаю, адмирал Кемп, что вы обязаны послать на борт «Гурона» досмотровую команду, – продолжала Робин.
Кемп откинулся назад в большом кресле и тяжело дышал, широко раскрыв рот. Прошел не один год с тех пор, как кто-то осмелился указывать ему, адмиралу военно-морского флота, на его обязанности. Он с трудом держал себя в руках.
Командующий яростно уставился на юную даму. Не почудилась ли ему некая язвительность в ее голосе? Мисс Баллантайн была на «Гуроне» пассажиркой. Она сошла с корабля, как только достигла Столовой бухты. Несомненно, эта женщина «из шустрых», а капитан Сент-Джон – красивый мужчина.
Тут дело деликатное, заключил Кемп и сухо спросил:
– Верно ли, мисс Баллантайн, что вы в порыве неуправляемой ярости оскорбили главного хирурга?
Робин раскрыла рот, такая смена направления беседы выбила ее из колеи. Не успела она ответить, как адмирал продолжил:
– Вы, очевидно, весьма эмоциональная юная особа. Я должен всесторонне все обдумать, прежде чем предприму враждебные действия против гражданина дружественного государства на основе ваших необоснованных утверждений.
Адмирал вытащил из кармашка золотые часы и внимательно с ними сверился.
– Благодарю за визит, мисс Баллантайн. – Он снова не назвал ее профессиональным титулом. – Надеемся увидеть вас завтра вечером. Будьте добры, разрешите переговорить с капитаном Кодрингтоном наедине.
Робин поднялась, чувствуя, как вспыхнули ее щеки.
– Благодарю, адмирал, вы были очень добры и терпеливы, – язвительно сказала она и выскочила из комнаты.
С Кодрингтоном Кемп был не так мягок. Молодой капитан стоял перед ним, всем своим видом выражая внимание, и адмирал на троне наклонился вперед, вцепившись в подлокотники кресла так, что вены на руках набухли синими веревками.
– Вы совершили ошибку, приведя сюда эту юную особу, когда мы обсуждаем морские дела! – рявкнул он.
– Сэр, мне необходимо было вас убедить.
– Хватит, Кодрингтон, я слышал все, что вы можете сказать. А теперь выслушайте меня.
– Есть, сэр.
– Было бы наивно с вашей стороны не принимать в расчет изменения, произошедшие в американской администрации. Разве вы не знаете, что, по всей видимости, президентом будет избран мистер Линкольн?
– Знаю, сэр.
– Тогда, может быть, даже вы имеете некоторое представление о том, что на карту поставлены весьма деликатные соображения. Министерство иностранных дел уверено, что новая администрация в корне изменит отношение к работорговле.
– Сэр! – коротко кивнул Кодрингтон.
– Вы можете вообразить, что будет для нас значить приобретение полного права на досмотр американских судов в открытом море?
– Сэр.
– Мы его получим, как только мистер Линкольн принесет присягу, если до тех пор некоторые младшие офицеры не предпримут самостоятельных шагов, могущих отрицательно повлиять на отношение к нам американцев.
– Сэр.
Капитан стоял не шевелясь и глядел поверх его головы на картину с изображением укутанной вуалью Венеры, висевшую позади адмирала на филенчатой стене.
– Кодрингтон, – с холодной угрозой проговорил Кемп, – вы уже однажды висели на волоске в Калабаре. Если вы еще когда-нибудь позволите вашему необузданному нраву проявить себя, клянусь, я выгоню вас со службы.
– Сэр.
– Вы получаете строжайшее предписание не приближаться к торговому клиперу «Гурон» менее чем на кабельтов, а если вы встретитесь с ним в море, вы должны оказать ему все положенные почести и избегать всяческих столкновений. Я выражаюсь достаточно ясно?
– Сэр.
Кодрингтон шевелил одними губами, и адмирал дважды глубоко вздохнул, прежде чем продолжить.
– Когда вы отправляетесь в плавание? – спросил он более рассудительно.
– Я получил ваш приказ отбыть с субботним приливом, сэр.
– Вы не могли бы ускорить отплытие?
– Да, сэр, но это означало бы отправиться в путь с неполным запасом боевого снаряжения. Мы ожидаем, что баржа с порохом пришвартуется к нам в субботу на заре.
Командующий покачал головой и вздохнул.
– Мне будет легче, когда вы окажетесь в море, – пробормотал он. – Ну что ж, отлично, в субботу на рассвете я буду ждать, когда вы в знак отплытия поднимете флаг «Голубой Питер».
Робин Баллантайн ждала Кодрингтона в одолженном у Картрайтов экипаже под портиком Адмиралтейства.
Он спустился по лестнице, держа под мышкой треугольную шляпу, и сел рядом с ней на обитое кожей сиденье.
Кучер-готтентот хлестнул лошадей по лоснящимся крупам, и коляска, покачивая пассажиров, затряслась по обсаженной деревьями дороге.
Пока коляска не выехала со двора Адмиралтейства, оба молчали. Спускаясь с холма к Лизбекскому мосту, кучер слегка придержал лошадей.
– Что нам теперь делать? – спросила Робин.
– Ничего, – ответил Клинтон Кодрингтон.
Через двадцать минут они объезжали один из отрогов горы. Внизу в бухте стоял на якоре «Гурон». Глядя на него, Робин снова заговорила:
– Разве вы не можете ничего придумать, как остановить это чудовище?
– А вы можете? – резко спросил он, и больше никто из них не произнес ни слова.
Наконец они доехали до причала.
Рыболовецкие лодки уже вернулись, их вытащили на берег, рядом на песке разложили улов. Домохозяйки и слуги сновали вокруг сверкающей серебром и рубинами груды, торговались со смуглыми босоногими рыбаками, а подручные трубили в рог, вызывая из города новых покупателей. Двое в экипаже наблюдали за суматохой с неестественным вниманием, избегая встречаться взглядами.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?