Текст книги "Ассегай"
![](/books_files/covers/thumbs_240/assegay-59145.jpg)
Автор книги: Уилбур Смит
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Когда отвар был готов, служанки принесли котел к тому месту, где сидел Леон. Лусима проверила температуру и разбавила содержимое холодной, но столь же мерзко пахнущей жидкостью из другой емкости, представлявшей собой выдолбленную и высушенную бутылочную тыкву. Потом взяла его ноги и опустила в котел.
Лишь огромным усилием воли Леону удалось удержать в себе рванувшийся из горла крик – отвар был горячий, как кипяток, едкий и жгучий. Женщины, внимательно наблюдавшие за его реакцией, обменялись одобрительными взглядами – они-то прекрасно понимали, чего стоило гостю сохранить бесстрастное выражение и стоическое молчание. Потом, когда пытка закончилась, Лусима обернула ноги полосками ткани.
– А теперь ты поешь и поспишь.
Она кивнула одной из девушек, и та поднесла внушительных размеров калебас, который, почтительно опустившись на колени, и предложила гостю. Леон уловил запах содержимого, но отказаться не посмел, чтобы не обидеть хозяйку. Собрав волю в кулак, он взял чашу обеими руками и поднес к губам.
– Оно свежее, – заверила Лусима. – Я приготовила его своими руками. Оно восстанавливает силы и способствует быстрому заживлению.
Желудок восстал после первого глотка. Напиток был теплый, но сама по себе смесь свежей бычьей крови и молока представляла собой нечто желеобразное и, мягко говоря, малоприятное на вкус. На стенках горла моментально появилась пленка. Тем не менее Леон пил и пил, пока посудина не опустела. Потом опустил ее на землю и громко рыгнул, чем вызвал восторг прислужниц. Даже Лусима позволила себе улыбнуться.
– Это демоны улетели из твоего живота, – одобрительно сказала она. – А теперь спи.
Лусима уложила гостя на каросс и накрыла другим. Веки его, словно к ним привязали свинцовые грузики, сомкнулись.
Когда лейтенант снова открыл глаза, в открытую дверь били лучи утреннего солнца. Лойкот, сидевший на корточках у порога, резво вскочил, как только Леон заворочался, и, подойдя ближе, спросил о чем-то, указывая на ноги.
– Пока говорить рано, – ответил лейтенант.
Тело все еще ныло, зато голова была ясная. Он сел, размотал наложенные Лусимой повязки и с изумлением обнаружил, что опухлость спала, а воспаление заметно уменьшилось.
– Змеиное маслице доктора Лусимы, – усмехнулся лейтенант.
Настроение мгновенно улучшилось, но тут он вспомнил о Маниоро и, торопливо перевязав ноги, проковылял к стоявшему за дверью большому глиняному горшку с водой. Стащил изорванную в лохмотья рубашку, ополоснул лицо, смыл пыль с волос, а когда выпрямился, увидел, что вокруг собралась едва ли не вся деревня, старики и молодежь, женщины и мужчины. Рассевшись кружком, масаи с живым интересом наблюдали за каждым его движением, обмениваясь впечатлениями и отпуская комментарии.
– Леди! – воззвал Леон, обращаясь к прекрасной половине. – Я собираюсь помочиться, и ваше присутствие при этой церемонии нежелательно.
С этими словами он, опершись о плечо Лойкота, направился к загону для скота.
Когда Леон вернулся, Лусима уже ждала у двери.
– Идем. Пора начинать, – сказала она и повела его в соседнюю хижину.
Внутри было сумрачно, так что после яркого дневного света пришлось с минуту привыкать к полутьме. В воздухе стоял тяжелый запах дыма и чуть менее ощутимый, но еще более неприятный, тошнотворный запах гниющей плоти. Возле огня, на кожаном кароссе, лицом вниз лежал Маниоро. Леон шагнул к нему и остановился: сержант больше походил на мертвеца, чем на живого человека. Кожа утратила здоровый природный блеск, посерела и напоминала золу скопившуюся под висевшим над угольями чаном. Мышцы на спине как будто высохли. Шея неестественно вывернулась, глаза впали и походили за полуоткрытыми веками на темные, отполированные водой кусочки кварца, что встречаются у реки. Нога над коленом сильно распухла, а из раны сочился желтоватый гной, вонь от которого и примешивалась к дыму.
Лусима хлопнула в ладоши, и в хижину вошли четверо мужчин. Взявшись за углы носилок, на которых лежал Маниоро, они вынесли его наружу, отнесли к растущему в центре загона дереву мукуйю и положили на землю в тени. Лусима, раздевшись по пояс, встала над сыном и, повернувшись к Леону, негромко сказала:
– Назад стрелу не вытащить – наконечник не пойдет, – значит, придется вытаскивать вперед. Рана созрела. Ты чувствуешь запах. И все же легко стрелу она не отдаст.
Одна из девушек принесла маленький нож с рукоятью из кости носорога, другая глиняный горшок с углями, который крутила над головой, чтобы угли не погасли. Когда Лусима взяла нож, вторая служанка поставила перед ней горшок. Несколько минут шаманка держала лезвие над огнем, пока оно раскалилось, потом опустила в горшок с жидкостью, запахом напоминавшей ту, которой накануне вечером смазывала Леону ноги. В горшке зашипело и забулькало.
С ножом в руке Лусима опустилась на корточки рядом с сыном. Ее примеру последовали и четверо мужчин, что принесли Маниоро из хижины; двое присели у головы больного, двое у ног. Лусима подняла голову, посмотрела на Леона и сказала:
– Вот что ты сделаешь… – Далее она подробно объяснила, чего ждет от него, и закончила такими словами: – Хотя ты и самый сильный из нас, тебе потребуется вся сила. У наконечника много зубьев, и они крепко ухватились за плоть Маниоро. – Она посмотрела Леону в глаза. – Ты понял, сын мой?
– Понял, Мама.
Лусима развязала кожаный мешочек, который носила на поясе, и достала моток тонкой белой бечевы.
– Это послужит тебе веревкой. – Она протянула Леону моток. – Я сплела ее сама из кишок леопарда. Тугая и прочная. Крепче нет ничего. – За бечевкой последовала толстая полоска слоновьей шкуры, которую Лусима положила сыну между зубов и закрепила, чтобы Маниоро не мог ее выплюнуть, коротким кетгутом из кишки импалы. – Чтобы не сломал зубы, когда боль станет невыносимой, – пояснила она.
Леон кивнул, хотя и понимал, что действительная причина предосторожности другая: Мама Лусима опасается, что сын закричит и тем самым навлечет на нее позор.
– Переверните его на спину, – распорядилась она, – но не потревожьте рану. – Воины осторожно положили Маниоро лицом вверх, а Лусима позаботилась о том, чтобы выступающий из бедра обломок древка не касался каросса, и подложила под него две деревяшки. – А теперь держите. Крепко.
Заняв позицию поудобнее, она положила руки на раненую ногу и стала осторожно ощупывать бедро, чтобы определить положение наконечника в воспаленной, распухшей плоти. Пальцы двигались легко, как могло показаться, почти не касаясь кожи, но Маниоро тем не менее зашевелился, заворочался. Лусима, найдя наконечник, поднесла острие ножа к нужному месту и начала читать заклинание. Следующие один за другим монотонные рефрены оказали на раненого должный эффект: он успокоился, расслабился и тихонько засопел.
Внезапно, без предупреждения и даже не переставая читать, шаманка опустила нож, и лезвие легко вошло в темную плоть. Маниоро напрягся – гладкий, ровный рельеф тела мгновенно преобразился, на нем проступили скульптурные бугры мышц и узлы сухожилий. Металл проскрежетал по металлу, и из разверстой раны ударил гной. Лусима отложила нож и надавила ладонями на края разреза, из которого проступил первый ряд зазубрин.
Леону доводилось изучать оружие плененных нанди, а потому он и не удивился, увидев наконечник незнакомого образца. Выковали его из ножки котелка толщиной с мизинец Лусимы с таким расчетом, чтобы он как можно глубже входил в тело крупного животного, например слона. Средневековые английские лучники били по защищенным доспехами французским рыцарям стрелами, наконечники которых имели один большой зуб. Здесь зубцов было много – крошечных, как рыбья чешуя, зазубрин, благодаря чему стрела проникала в плоть практически без сопротивления. Именно поэтому вытащить наконечник по входному каналу было невозможно.
– Быстро! – шепнула Лусима. – Привязывай!
Леон уже приготовил петлю и теперь надел ее на острие и затянул за первым рядом зубцов.
– Готово.
– Держите его. Держите крепче, чтобы он не дергал бечеву и чтобы она не оборвалась, – предупредила Лусима морани, и все четверо налегли на распростертого Маниоро. Она повернулась к Леону: – Тяни, сын мой. Тяни со всей силой. Вытащи из него зло.
Леон обмотал бечеву вокруг запястья и потянул. Лусима снова принялась читать заклинание. Тонкая нить напряглась. Тянуть следовало осторожно, плавно, без рывков – острые как бритва зубцы могли легко перерезать кетгут, – и он добавлял понемногу, по чуть-чуть. Петля затянулась туже… еще туже… но стрела оставалась на месте. Леон уменьшил нить, обернув ее еще раз вокруг запястья, и слегка переменил позу, выравнивая плечи по углу, под которым стрела вошла в ногу Маниоро. Теперь он тянул двумя руками, не обращая внимания на режущую боль, с которой кетгут впивался в кожу. Под рваной рубашкой вздулись плечевые мышцы, на шее выступили жилы, лицо потемнело от напряжения.
– Тяни, – прошептала Лусима, – и пусть Мкуба-Мкуба, величайший из великих богов, наполнит силой твои руки.
Между тем четверо взрослых мужчин с трудом удерживали мечущегося на ложе Маниоро. Резкие, похожие на рык крики не гасил даже кляп из слоновьей шкуры, сумасшедшие, налитые кровью глаза грозили вот-вот выскочить из впадин глазниц. Захваченный петлей, наконечник продирался наружу, поднимая разорванную и распухшую плоть, но зубья намертво вцепились в мясо.
– Тяни! – заклинала Леона Лусима. – Сила твоя превосходит силу льва. Сила твоя – сила М’бого, великого буйвола.
И наконечник пошел. Сначала с едва слышным рвущимся звуком из раны показался второй ряд зубчиков, потом третий. Теперь из развороченной плоти высовывалось уже два дюйма темного от крови острия. Оставалось еще одно, последнее усилие, и Леон взял паузу. Расслабился на секунду, потом уперся ногами в землю, поиграв желваками, стиснул зубы, сделал глубокий вдох и потянул. Из мяса нехотя вылез еще дюйм железа. А потом из раны хлынула вдруг густая струя наполовину свернувшейся черной крови и багрового гноя. От мерзкой вони даже у Лусимы перехватило дыхание. Впрочем, нет худа без добра – смазанный зловонной жидкостью обломок древка выскользнул из раны легко и почти без усилий, как некий плод из чрева зла в страшный миг своего рождения.
Леон не устоял на ногах и повалился на спину, с ужасом взирая на результат своих трудов. Рана зияла точно разинутый в агонии рот, из развороченной плоти вытекала перемешанная с какими-то ошметками кровь. Боль была настолько невыносимой, что Маниоро прожевал слоновью шкуру и искусал губы. Кровь тонкой струйкой ползла по подбородку. Он все еще метался и рвался, и четверым морани едва удавалось удерживать его на месте.
– Подержи ногу, М’бого! – окликнула Леона Лусима.
Прислужница протянула ей длинный тонкий рог антилопы-прыгуна, изогнутый наподобие воронки. Шаманка погрузила острый конец рога в рану, и Маниоро забился в новом приступе боли. Девушка поднесла к ее губам посудину из выдолбленной тыквы. Набрав в рот неведомой жидкости – несколько капель скатились по подбородку, и Леон успел уловить ее резкий, терпкий запах, – Лусима наклонилась над расширенным, как у горна, краем воронки и с силой выдула содержимое в глубь раны. За первой порцией последовала вторая. Жидкость, пенясь, поднялась над краями раны, вымывая зараженную кровь и прочую грязь.
– Переверните его, – распорядилась она, и воины перевернули сопротивляющегося Маниоро на живот, а Леон сел ему на поясницу, всем весом удерживая на кароссе.
Лусима снова опустила рог в рану, теперь со стороны входного отверстия, и вдула в загноившуюся плоть еще две порции неведомой жидкости.
– Достаточно, – сказала она наконец. – Я вывела яд.
Она отодвинула рог, приложила к ране подушечки с сушеными травами и перебинтовала все длинными полосками ткани. Между тем сопротивление Маниоро ослабевало, пока он не затих совсем, погрузившись в беспамятство, скорее похожее на смерть, чем на сон.
– Все кончено. Больше я ничего сделать не могу. Теперь его судьба решится в битве между богами его предков и демонами тьмы. Исход ее мы узнаем через три дня. Отнесите его в хижину. – Она повернулась и по смотрела на Леона: – А мы с тобой, М’бого, будем поочередно сидеть у ложа и поддерживать его силы в этом сражении.
На протяжении нескольких последующих дней жизнь Маниоро висела на волоске. Временами он проваливался в такую глубокую кому, что Леону приходилось прикладываться ухом к его груди, чтобы понять, дышит ли он еще. В другие часы стонал и хрипел, метался, обливаясь потом, скрипел зубами и кричал. Лусима и Леон сидели справа и слева от больного, следя за тем, чтобы тот в приступе лихорадки не поранился еще сильнее. Ночи были длинные, и никто не смыкал глаз. Разведя небольшой огонь, они коротали время за негромкими разговорами.
– Чувствую я, родился ты не на далеком острове за морем, как большинство твоих соотечественников, а здесь, в Африке, – сказала как-то Лусима. Ее поразительная проницательность уже не вызывала у Леона удивления. Не услышав ответа, она продолжала: – И родился к северу отсюда, на берегах великой реки.
– Ты права. Так оно и есть, – согласился Леон. – Место, где я родился, называется Каир, а река – Нил.
– Твоя родина – эта земля, и ты никогда ее не покинешь.
– Об этом я никогда и не думал.
Лусима перегнулась через сына и, взяв Леона за руку, закрыла глаза и на какое-то время умолкла.
– Я вижу твою мать, – сказала она. – Большого ума женщина. Чуткая и отзывчивая. Вы с ней близки по духу. Она не хотела, чтобы ты уезжал.
Темные тени печали залегли в его глазах.
– И отца твоего я вижу. Это из-за него ты ушел.
Леон кивнул.
– Он обращался со мной как с ребенком. Заставлял делать то, чего я не хотел. Я отказывался. Мы часто ругались, и мама страдала из-за этого.
– И что он заставлял тебя делать? – спросила Лусима с видом человека, знающего ответ.
– У моего отца одна цель – деньги. Ничто больше его не интересует. Даже жена и дети. Он очень тяжелый человек, и мы с ним друг другу не нравились и сходились плохо. Уважение к нему у меня, наверное, есть, а вот восхищения точно нет. Отец хотел, чтобы я работал с ним, занимался тем же самым. Меня такая перспектива не радовала.
– И ты убежал из дому?
– Не убежал – ушел.
– Что ты искал?
Он задумался, потом покачал головой:
– Честно говоря, не знаю. Не знаю, Мама Лусима.
– Так ты не нашел то, что искал?
Он неуверенно покачал головой. Потом вспомнил Верити О’Хирн и пожал плечами:
– Может быть, кого-то и нашел.
– Нет. Только не ее. Не женщину, о которой ты думаешь.
Она всего лишь одна из многих.
Вопрос вырвался сам по себе, прежде чем Леон успел остановиться.
– Откуда ты знаешь о ней? – И сам ответил: – Ну конечно. Ты ведь там была. Ты так много знаешь.
Лусима усмехнулась. Некоторое время они молчали. Молчание было приятное, теплое, дружелюбное. Он ощущал странную, непонятную, но прочную связь с ней, как будто она и впрямь была его матерью.
– Мне не очень нравится то, как я сейчас живу и что делаю, – сказал наконец Леон.
Сказал в каком-то смысле неожиданно для себя, потому что никогда раньше не задумывался о таких вещах. Сказал и понял – да, не нравится.
– Это потому, что ты солдат и не можешь поступать так, как велит сердце, – кивнула Лусима. – Тебе приходится подчиняться приказам старших.
Он вздохнул:
– Ты меня понимаешь. Выслеживать и убивать людей, которых я даже не знаю, такое не по мне.
– Ты хочешь, М’бого, чтобы я указала тебе путь?
– Я доверяю тебе. И мне нужен твой совет.
Она молчала так долго, что он уже собрался что-то спросить, потом, подняв голову, увидел, что глаза у женщины открыты, зрачки закатились и блики огня отражаются только в белках. Сидя на корточках, Лусима начала ритмично раскачиваться, а потом и заговорила – другим, низким, скрежещущим, монотонным голосом:
– Есть двое мужчин. Ни один из них не твой отец, и оба будут больше чем отец. Есть другая дорога. Ты должен пойти дорогой великих серых, которые не люди. – Она прерывисто, с хрипом, как астматик, вдохнула. – Познай тайны диких зверей, и люди будут чтить тебя за знание и уважать за понимание. Ты будешь знаться с теми, кто у власти, и они будут считаться с тобой и принимать как равного. Женщин будет много, но только одна вберет в себя всех. Она придет к тебе из облаков. Как и они, она явит тебе много лиц. – Голос у Лусимы надломился, в горле захрипело, как будто ее душило что-то, и Леон вдруг понял, что на шаманку снизошло откровение. Ему стало вдруг немного не по себе – словно в затылок дохнул нездешний, холодный ветер. Лусима вздрогнула, встряхнулась и заморгала. Зрачки вернулись на место, и он, заглянув в их непроницаемо-темные глубины, увидел себя. – Прислушивайся к тому, что я сказала, сын мой, – прошептала Лусима. – Время выбора близко.
– Я и не понял толком, что ты мне напророчила.
– Со временем ты все поймешь, – пообещала она. – И когда бы ты ни позвал, я всегда буду с тобой. Я не мать тебе. Я стала больше чем мать.
– Ты говоришь загадками, Мама, – сказал Леон, и она улыбнулась теплой улыбкой.
На следующее утро Маниоро пришел в себя. Он был еще очень слаб и плохо помнил, что с ним произошло. Масаи попытался сесть, но не смог.
– Что случилось? Где я? – Маниоро обвел хижину затуманенным взглядом и остановился на матери. – Мама, это вправду ты? А я думал, мне все снилось. Я ведь спал?
– Ты в моей маньяте на горе Лонсоньо. Здесь тебе ничто не угрожает. А стрелу из твоей ноги мы вытащили.
– Стрелу? Да, помню…
Прислужницы-рабыни принесли глубокую миску со смешанной с молоком кровью быка, и Маниоро с жадностью опорожнил ее, пролив немного на грудь. Потом откинулся на спину, переводя дыхание, будто после тяжелой работы. И лишь тогда заметил сидящего на корточках в углу Леона.
– Бвана! – На сей раз ему все же удалось подняться. – Ты еще здесь?
– Здесь. – Леон бесшумно подошел к нему.
– Давно? Сколько прошло дней с тех пор, как мы вышли из Ниомби?
– Семь.
– В штабе, в Найроби, решат, что ты погиб или дезертировал. – Маниоро схватил лейтенанта за рубашку. – Тебе нужно обязательно вернуться, бвана. Нельзя из-за меня забывать о долге.
– Мы вернемся в Найроби, когда ты выздоровеешь и будешь готов идти.
– Нет, бвана, нет. Ты должен идти прямо сейчас. Майор тебе не друг, от него ничего хорошего не будет. Нет, бвана, возвращайся поскорее, а я приду, как только встану на ноги.
– Маниоро прав, – вмешалась Лусима. – Здесь тебе делать больше нечего. Ты должен явиться к начальству. – Леон давно потерял счет времени и только теперь с опозданием понял, что в последний раз был в штабе батальона больше трех недель назад. – До железной дороги тебя проводит Лойкот, эту местность он знает хорошо. Пойдешь с ним.
– Вы правы, – согласился Леон, поднимаясь.
Времени на подготовку не требовалось. У него не было ни оружия, ни вещей, ни даже одежды, кроме изодранной в лохмотья формы.
Лусима дала ему красную масайскую шуку.
– Ничего лучшего для тебя у меня нет. Она защитит от солнца и холода. Красная шука отпугивает нанди, и даже львы, увидев ее, предпочитают уйти.
– Даже львы?
Леон отвернулся, пряча улыбку.
– Вот увидишь.
Она улыбнулась в ответ.
Примерно через час Леон с Лойкотом вышли из деревни.
Годом раньше, в сезон дождей, парнишка угонял отцовское стадо далеко на север, до самой железной дороги, и путь туда знал хорошо.
Стертые в кровь ноги почти зажили, так что Леон смог не только надеть, но и зашнуровать ботинки. Слегка прихрамывая, он спустился следом за Лойкотом к подножию горы и остановился, чтобы перевязать шнурки, а когда выпрямился и посмотрел вверх, то увидел на выступе женский силуэт. Лейтенант поднял руку в прощальном жесте, она не ответила – повернулась и скрылась из виду.
Кожа на подошвах загрубела достаточно быстро, и вскоре он мог не только поспевать за юным проводником, но и соперничать с ним в скорости. Шаг у мальчишки был широкий, легкий, он как будто не шел по земле, а летел над ней. И при этом комментировал все, что видел, так что рот у него не закрывался. Лойкот не пропускал ничего, и там, где Леон видел размытое серое пятно, его живой, ясный взгляд замечал даже лесную антилопу куду, притаившуюся в густой чаще на расстоянии трехсот ярдов.
Равнина, по которой они шли, изобиловала зверьем. Пренебрегая скачущими вокруг маленькими антилопами, паренек удостаивал своим вниманием только объекты покрупнее. Проведя неделю среди масаи, Леон, с детства отличавшийся способностью к языкам, понимал его болтовню без труда.
Выходя из деревни, они не захватили с собой никаких продуктов, что поначалу беспокоило Леона. Как вскоре выяснилось, тревожился он зря: Лойкот «подавал к столу» весьма разнообразные, хотя порой и довольно странные блюда, включая каких-то маленьких птичек и их яйца, саранчу и прочих насекомых, дикие фрукты и корешки. Однажды его добычей стала вспорхнувшая из травы шпорцевая куропатка, которую он поразил посохом прямо в воздухе. В другой раз юный охотник принес крупного варана, за которым пробежал по вельду не меньше полумили, прежде чем забил пресмыкающееся насмерть. Мясо варана напоминало вкусом курицу, и его хватило на три дня, хотя к концу останки уже колонизировали какие-то переливчатые голубые мухи и их жирное белое потомство.
Каждый вечер путники ложились у небольшого костра, укрываясь от ночной прохлады шукой, и просыпались рано, когда в предрассветном небе еще висела яркая утренняя звезда. Третье утро ничем не отличалось от двух предыдущих. Солнце еще не поднялось над горизонтом и лишь слегка рассеяло ночную тьму, когда Лойкот вдруг остановился и указал на акацию, до которой оставалось ярдов пятьдесят.
– Что такое? – спросил Леон.
– Ты разве не видишь? Раскрой глаза, М’бого.
Лойкот протянул посох, и только тогда Леон заметил в бурой траве между ними и деревом два черных клока, а присмотревшись, разглядел огромного льва. Растянувшись на брюхе, зверь, бесстрастно наблюдал за ними желтыми глазами. Выдавшие его черные клочки были кончиками ушей.
– Господи Боже!.. – прошептал Леон, невольно отступая.
Лойкот рассмеялся.
– Он знает, что я масаи, и убежит, как только я его окликну. – Парнишка помахал посохом. – Эй, Старый, скоро день моего испытания. Вот тогда мы и встретимся. Посмотрим, кто из нас лучше.
Лойкот имел в виду обязательное испытание на храбрость. Чтобы считаться мужчиной и иметь право воткнуть копье перед дверью любой понравившейся ему женщины, юный морани должен выйти один на один против льва и убить его ассегаем.
– Убойся меня, скотокрад. Убойся, потому что я – твоя смерть!
Он выставил посох наподобие копья и легкой, танцующей походкой двинулся к зверю. К величайшему изумлению Леона, хищник вскочил, угрожающе рыкнул и исчез в траве.
– Ты видел, М’бого? – возликовал Лойкот. – Видел, как Симба испугался меня? Видел, как он убежал от меня? Он знает, что я морани. Знает, что я – масаи!
– Ты просто чокнутый! – Леон разжал кулаки. – По твоей милости нас обоих слопают.
Напряжение и страх схлынули, и он с облегчением рассмеялся. Вспомнились и сказанные перед расставанием слова Лусимы. Масаи веками охотились на львов, безжалостно, поколение за поколением, преследуя этих хищников, и, может быть, страх перед охотниками как-то укоренился в памяти зверей? Может быть, высокий человек в красной шуке воспринимался ими как смертельная угроза?
Лойкот высоко подпрыгнул, изобразил триумфальный пируэт и повел лейтенанта дальше на север, продолжая сыпать наставлениями и поучениями. Замечая крупный след, он указывал на него и мимоходом описывал оставившего его зверя. И каждый раз Леона поражала глубина знания пареньком дикого мира и обитающих в нем тварей. Объяснение было простое: едва научившись ходить, мальчишка присматривал и ухаживал за стадами племени. Маниоро рассказывал, что даже самые младшие из пастухов могут днями идти по следу отбившегося животного и не терять его ни в вельде, ни в горах. Тем не менее Лойкот восхитил Леона еще раз, когда, остановившись на минутку, обвел концом посоха едва заметный отпечаток огромной круглой лапы. Солнце пропекло это место, и землю покрывала крошка глинистого сланца и кремневая галька. Без помощи мальчишки лейтенант никогда бы не распознал след слона.
– Этого я знаю, – продолжал Лойкот. – Много раз его видел. Бивни у него вот такие… – Он прочертил линию, сделал три больших шага и прочертил вторую. – Большой серый вождь.
Большой серый вождь… А что говорила Лусима? Ты должен пойти дорогой великих серых, которые не люди. Тогда эта фраза озадачила Леона, но теперь он вдруг понял: она имела в виду слонов!
Продолжая путь на север, Леон снова и снова возвращался к ее совету. Охота всегда увлекала его и манила. В отцовской библиотеке было немало книг, написанных знаменитыми охотниками. Читая их, он переживал те же приключения, что и Бейкер, Селоус, Гордон-Камминг, Корнваллис Харрис. Желание испытать нечто подобное и стало одной из причин того, что он записался в КАС, а не пошел по стопам отца, для которого любой вид деятельности, не направленный на обогащение, был «бездельем». С другой стороны, некоторые армейские чины только поощряли младших офицеров к участию в охоте на крупного зверя. Тому же капитану Корнваллису Харрису, служившему в Индии, дали, например, годичный отпуск, чтобы он смог поохотиться в неизведанных дебрях Южной Африки. Леон горел желанием посостязаться со своими героями, однако до сих пор такой возможности не предоставлялось.
Поступив на службу в КАС, он не раз и не два обращался к начальству с просьбой о краткосрочном отпуске, но командир батальона и его не посредственный начальник, майор Снелл, даже не рассматривал эти обращения.
– Если вы полагали, Кортни, что вступаете в армию для участия в большом сафари, то сильно ошиблись. Возвращайтесь к своим обязанностям. И запомните, я и слышать не желаю о подобной чепухе.
Так что до сих пор на охотничьем счету Леона было лишь несколько маленьких антилоп, газелей Гранта и Томсона, которых он подстрелил во время патрулей, чтобы накормить своих аскари. С замиранием сердца смотрел молодой лейтенант на разгуливающих вокруг великолепных животных – вот бы поохотиться когда-нибудь на них.
Может быть, советуя «пойти дорогой великих серых», Лусима имела в виду, что он должен стать охотником за слоновой костью? Заманчивая перспектива. Думая об этом, Леон уже веселее шагал за неунывающим Лойкотом. Жить приятнее, когда у тебя есть цель. В своем первом бою он проявил себя вполне достойно. Маниоро жив. Впереди замаячила новая карьера. А что самое приятное, в Найроби его дожидалась Верити О’Хирн. Да, жизнь хороша.
На пятый день Лойкот повернул на восток. Равнина сменилась лесистыми холмами, поднимаясь на которые они заглядывали в лежащие впереди мелкие долины. И вот в меркнущем свете вечернего солнца блеснуло что-то металлическое. Заслонившись козырьком ладони, Леон всмотрелся в даль.
– Да, М’бого, – кивнул Лойкот. – Это она, твоя железная змея.
Над далекими вершинами деревьев появлялись и растворялись черные клубочки дыма. Потом тишину прорезал печальный крик парового свистка.
– Дальше я с тобой не пойду – здесь даже ты не заблудишься, – с важным видом изрек Лойкот. – Мне надо возвращаться – кто-то ведь должен присматривать за стадом.
Лейтенант проводил пастушка грустным взглядом. Благодаря ему путешествие получилось и приятным, и познавательным. Впрочем, печалиться было некогда. Он повернулся и торопливо спустился с холма.
Высунувшись из окна кабины локомотива, машинист увидел далеко впереди стоящего на рельсах человека. Судя по охряно-красной шуке, это был масаи. Когда состав подошел ближе, незнакомец распахнул одежду, и машинист понял, что перед ним белый, и даже заметил уцелевшие лохмотья хаки. Он ухватился за рычаг тормоза, и тяжелые колеса завизжали и заскрипели, высекая искры из стальных рельсов. Выбросив облако пара, состав медленно остановился.
Майор Фредерик Снелл, командир 3-го батальона 1-го полка КАС, не соизволил оторваться от лежавшего перед ним документа, когда в его кабинет ввели под конвоем лейтенанта Леона Кортни.
Снелл был староват для занимаемой должности, хотя и успел повоевать в Судане против Махди и в Южной Африке против буров. Впрочем, ни в одной ни в другой кампании отличиться ему не довелось, и теперь майор со страхом ожидал отставки, к которой приближал его каждый прожитый день. На армейскую пенсию он мог позволить себе разве что скромный домишко в каком-нибудь Брайтоне или Борнмуте, чтобы провести там остаток дней с женой, которой уже перевалило за сорок. Свои лучшие годы Мэгги Снелл прожила в армейских казармах, в не самом полезном для здоровья тропическом климате, иссушившем ее кожу, испортившем характер и заточившем язычок.
Снелл был невелик ростом и невзрачен. Волосы, некогда ярко-рыжие, поблекли, выгорели и повыпали, оставив как напоминание о себе жиденькую белую бахрому вокруг веснушчатой плеши. Рот был широкий, но губы узкие. Круглые, бледно-голубые, навыкате, глаза оправдывали приклеившееся к нему прозвище – Фредди-Лягушонок.
Майор шумно, с причмоком, пососал забытую во рту трубку. На столе перед ним лежал исписанный от руки лист. Дойдя до конца, Снелл нахмурился, вынул трубку и постучал ею о стену, оставив на белой побелке желтую никотиновую кляксу. Трубка вернулась в рот, а внимание майора к первой странице документа. Еще раз, с показным вниманием, пройдясь взглядом по начальным строчкам, он аккуратно сложил бумаги и наконец-то поднял голову.
– Арестованный! Смирно! – гаркнул во всю глотку сержант Мфефе, командовавший конвойной командой.
Леон врезал стертые каблуки в цементный пол и вытянулся в полный рост.
Снелл смерил его презрительным взглядом. Лейтенанта Кортни арестовали тремя днями ранее, когда он самолично явился к главным воротам штаба, и с тех пор содержали в тюремном бараке – во исполнение приказа командира батальона. Ни переодеться, ни побриться ему не разрешили. Щеки и подбородок арестанта покрывала густая темная щетина, рубашка окончательно обтрепалась и почернела от грязи. Рукава отсутствовали, штанины жестоко пострадали от колючек. И все равно, даже в таком непрезентабельном виде и незавидном положении арестанта, лейтенант раздражал майора одним своим присутствием. И в лохмотьях Леон Кортни оставался высоким, могучим, и при этом от него исходило ощущение наивной самоуверенности. Супруга майора, крайне редко хвалившая кого-то или что-то, обронила как-то с грустью, что молодой Кортни изумительно хорош собой.
– С его появлением здесь не одно сердечко затрепетало, – поведала она мужу. – Это я тебе точно скажу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?