Читать книгу "Измена. Ничего не вернуть"

– Пожалуйста, не повышайте голос. Здесь роддом.

– Алена! – он кричал теперь. – Алена, прошу тебя! Дай мне объяснить! Дай мне...

– Уберите его, – прошипела я врачу, которая снова вошла в палату. – Немедленно. Или я сама выйду и скажу ему все, что думаю. При всех. При вашем персонале. При пациентках. При всех!

Врач кивнула и вышла. Я слышала, как она что-то говорит Руслану. Тихо. Настойчиво. Слышала, как он пытается возразить, но она не отступает.

– Ваша жена находится в состоянии шока. Ей нужен покой. Если вы действительно о ней заботитесь, оставьте ее в покое. Хотя бы на сегодня.

Пауза. Долгая. Тягучая.

А потом – шаги. Удаляющиеся. Он ушел.

Я выдохнула. Не облегченно. Просто выдохнула, потому что легкие требовали воздуха.

Врач вернулась.

– Он ушел. Но сказал, что вернется завтра. И просил передать... – она протянула мне сложенный лист бумаги. – Это от него.

Я взяла записку. Даже не раскрывая, я чувствовала, что там написано. Извинения. Мольбы. Объяснения. Все те слова, которые ничего не меняют. Которые не вернут моего ребенка к жизни.

Я порвала записку. Не читая. Разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол.

– Передайте ему, – голос мой был спокойным. Мертвенно спокойным. – Передайте, что я никогда, слышите, никогда больше не хочу его видеть. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда. Скажите, что для меня он умер. Так же, как умер наш сын.

Врач побледнела.

– Алена Сергеевна...

– Скажете?

– Я... да. Скажу.

– Хорошо. А теперь оставьте меня, пожалуйста. Одну.

Она вышла. Тихо закрыла дверь за собой.

Я лежала в этой белой палате, на этой холодной кровати, под этим равнодушным потолком. Февральский вечер сгущался за окном. Серый. Промозглый. Такой же, как и вся моя жизнь теперь.

Где-то в этом городе ходил мой муж. Человек, которому я отдала двенадцать лет. Которому родила троих детей – двоих живых и одного мертвого. Человек, который разрушил все одним поцелуем с чужой женщиной.

Где-то в этом городе жила она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Она выиграла. Забрала моего мужа. Убила моего ребенка.

Нет. Она не убивала. Убил он. Руслан.

А я... я была просто слепой дурой, которая не видела очевидного. Которая верила в сказки про счастливые семьи и вечную любовь.

Сказок не существует.

Любовь умирает.

А вера разбивается вдребезги, как хрустальный шар, упавший на бетонный пол.

Я закрыла глаза. Не чтобы заснуть. Сон не придет. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этот мир. Этот жестокий, несправедливый, ледяной мир, в котором мертвые дети лежат в моргах, а живые предатели ходят на свободе.

Его глаза, когда он обернулся в том кабинете, были полны ужаса. Но в моих не было ни слезинки, только бездонная, всепоглощающая ненависть, которая жгла меня дотла. Я была врачом, я спасала жизни, но свою собственную я разрушила, как неосторожный хирург, перерезавший жизненно важную артерию.

Нет. Это не мои мысли. Это его. Руслана. Врача. Нейрохирурга.

А я? Кто я теперь?

Мать двоих детей. Вдова при живом муже. Женщина с мертвым сердцем.

Где-то за окном гудели машины. Кто-то в соседней палате плакал – радостно, восторженно. Наверное, родился ребенок. Живой. Кричащий. Счастливый.

А мой молчал.

Молчал вечным, оглушающим молчанием смерти.

И в этом молчании тонул весь мир.

***

Ночь пришла. Долгая. Темная. Бесконечная.

Я не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять.

Шесть – количество часов, что мой сын был мертв.

Семь – количество недель, оставшихся до предполагаемых родов.

Восемь – количество месяцев, что я носила его под сердцем.

Двенадцать – количество лет, что я прожила в иллюзии счастливого брака.

Ноль – количество причин жить дальше.

Дверь открылась. Медсестра – молодая, с добрым лицом.

– Алена Сергеевна, вам нужно поесть. Хоть немного.

– Не хочу.

– Но вам нужны силы. Организм пережил стресс, потерю крови...

– Оставьте меня.

– Может, я позвоню кому-то? Родственникам? Родителям?

Родители.

Мама. Папа. Они даже не знают. Не знают, что их внук умер. Не знают, что их дочь разрушена.

– Не надо, – прошептала я. – Не надо никому звонить. Я сама... потом... когда-нибудь...

Медсестра постояла еще немного, а потом тихо вышла.

Я снова осталась одна.

Одна с мертвой душой в мертвом теле.

Где-то в этом здании, на другом этаже, лежал мой сын. Холодный. Безжизненный. Один.

А я не могла даже пойти к нему. Прижать к груди. Согреть. Защитить.

Я ничего не могла.

Я была бессильна.

Как и моя любовь.

Как и моя вера.

Как и моя надежда.

Все умерло.

Все, кроме ненависти.

Она жила. Росла. Заполняла каждую клетку, каждую пору, каждый вздох.

Ненависть к Руслану.

Ненависть к Ольге.

Ненависть к этому миру.

И эта ненависть была единственным, что держало меня в сознании. Что не давало провалиться в безумие или смерть.

Я буду жить.

Буду жить назло.

Назло ему. Назло ей. Назло судьбе.

Буду жить ради Максима и Ани. Ради моих живых детей, которые не виноваты в том, что их отец – предатель.

Буду жить и помнить.

Помнить каждую секунду этой боли. Каждый миг этого унижения. Каждый вздох этой агонии.

И никогда, слышите, никогда не прощу.

Глава 4

Февраль в Зареченске был особенно жестоким.

Не морозным – мороз хотя бы красив, хотя бы чист. Февраль был сырым, промозглым, серым. Небо нависало свинцовой плитой, снег превращался в грязную кашу под ногами, ветер пробирал до костей. Это был месяц, когда хотелось просто лежать и ждать, когда же закончится эта бесконечная зима.

Я стояла на кладбище и смотрела на крошечный белый гробик.

Такой маленький. Для такого маленького человека, который даже не успел пожить.

Вокруг было человек двадцать. Мои родители – мама рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо отца. Папа стоял с каменным лицом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Несколько коллег Руслана, пришедших из вежливости. Соседи. Светлана Петровна, мать Руслана, в черном пальто, с лицом цвета мела.

И Руслан.

Он стоял с другой стороны могилы. В черном костюме, с красными, воспаленными глазами. Смотрел на гроб, потом на меня, потом снова на гроб. Губы шевелились – молитва? Или просто бессмысленный шепот?

Я не знала. И не хотела знать.

Дети остались дома. Максим и Аня. Я не могла привести их сюда. Не могла показать им, как хоронят их брата. Они еще не понимали. Мама сказала, что братик "улетел на небо к ангелам". Аня кивала, но глаза были полны слез. Максим молчал. Просто молчал, закрывшись в своей комнате.

Они чувствовали. Дети всегда чувствуют, когда мир рушится.

Священник говорил. Монотонно. Размеренно. Слова о душе, о рае, о том, что младенцы – это ангелы, которых Бог забирает к себе.

Я не слушала.

Смотрела на гроб и думала: там лежит мой сын. У которого даже имени нет. Который должен был родиться через месяц. Который должен был расти, смеяться, делать первые шаги, говорить первые слова.

А вместо этого он лежит в холодной земле. В феврале. В самом мерзком месяце года.

– ...земля еси, и в землю отыдеши... – голос священника.

Гроб начали опускать.

Мама зарыдала громче. Светлана Петровна закрыла лицо руками. Кто-то из женщин тихо всхлипывал.

А я стояла и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная. Как будто внутри меня была черная дыра, которая поглотила все эмоции, оставив лишь ледяной вакуум.

Руслан сделал шаг вперед. Взял горсть земли. Бросил в могилу. Звук – глухой, окончательный – отдался в моей груди.

Потом он посмотрел на меня. Долго. Умоляюще.

Я отвернулась.

Люди начали расходиться. Подходили, жали руку, бормотали соболезнования. "Держитесь". "Крепитесь". "Время лечит". Пустые слова. Красивые, правильные, абсолютно бессмысленные.

Руслан подошел ко мне. Я почувствовала его запах – тот самый, родной, который раньше успокаивал. Теперь он вызывал только тошноту.

– Алена, – голос его был хриплым, надломленным. – Прошу тебя. Нам нужно поговорить.

Я продолжала смотреть на могилу. На свежевскопанную землю. На венок с белыми лилиями.

– Поговорить не о чем.

– Алена, я знаю, что ты чувствуешь. Я понимаю...

– Ты ничего не понимаешь.

Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Те самые карие глаза, в которые когда-то влюблялась. Сейчас в них была боль, отчаяние, мольба.