Читать книгу "Люболь 3. Страсть цыгана"

И тогда ночь разорвал первый выстрел.

Следом второй – ближе, громче. Во дворе закричали, вспыхнули фары, люди метнулись к стенам. Я отшатнулась от окна, а из темноты за воротами донесся рев моторов – тяжелый, нарастающий, знакомый до дрожи в костях.

Ману приехал за своим.

Глава 5

Первый выстрел ударил в небо.

Не в человека – пока нет. Я дал им последнее предупреждение, хотя внутри меня уже не осталось ничего человеческого, способного предупреждать. За черными стенами Храма держали мою женщину, там же мне соврали о смерти сына, и каждая секунда перед закрытыми воротами выворачивала ребра наружу, словно кто-то засунул руку мне в грудь и медленно проворачивал кулак.

– Открывай! – крикнул Савелий, вскинув автомат. – Баро пришел!

Над воротами показался охранник. Белое лицо, дрожащие губы, винтовка в руках. Слишком молодой, чтобы умирать, и достаточно взрослый, чтобы понимать, на кого ее направил.

– Территория Храма закрыта! Уходите, иначе мы откроем огонь!

Я посмотрел на него снизу и усмехнулся. Получилось плохо. В последние дни любое движение губ напоминало оскал мертвеца, который еще не понял, зачем продолжает ходить.

– Ты уже открыл рот, мальчик. Этого достаточно, чтобы я счел войну объявленной.

Он дернул стволом. Второй выстрел разнес фонарь возле его головы. Стекло брызнуло на камень, парень пригнулся, а мои люди загудели за спиной. Ромалэ стояли плотной стеной: черные куртки, темно-синяя краска на скулах, серебро на шеях, кровь Огнево в венах. Так наши мужчины выходили не пугать – мстить. Старики говорили, что синий цвет не позволяет смерти узнать лицо цыгана и забрать его раньше срока. Я никогда не верил в сказки, но сегодня сам провел полосы по лицу. Если смерть явилась за мной, пусть сначала назовет мое имя правильно.

– Ману, – тихо произнес Савелий. – Дай слово.

Я поднял руку.

Таран ударил в ворота. Железо взвыло, цепь натянулась, каменные столбы содрогнулись. Второй удар вырвал петлю вместе с куском кладки. После третьего створки рухнули внутрь, подняв облако пыли, и мой табор вошел в Храм, как входит огонь в сухой дом: быстро, жадно, не спрашивая разрешения у стен.

Сверху открыли огонь.

Пуля прошла возле уха, другая ударила в капот. Савелий повалил меня за машину, и я с такой яростью отшвырнул его руку, будто он оскорбил меня спасением.

– Еще раз тронешь – сломаю.

– Сначала найди свою рыжую, потом ломай что хочешь, – огрызнулся он. – Мертвый баро ей на хер не нужен.

– Живой тоже оказался не нужен.

– Врешь. Если бы не был нужен, ты бы сейчас не дрожал.

Я не дрожал. Меня колотило изнутри так, что зубы хотелось стиснуть до крошки. Я видел перед собой маленький холм мерзлой земли и крест с именем Вадима. Моего сына. Мальчика, о существовании которого я узнал слишком поздно. Сначала Ольга отняла у меня право ждать его рождения, потом эти святые ублюдки отняли даже тело. Я собирался выяснить, кто из них приложил руку, а потом отрубить каждую по отдельности.

– Правый корпус мой, – приказал я. – Савелий, бери людей и режь путь к колокольне. Без моего слова никого не убивать. Даниил мой.

– А если он будет стрелять?

– Стреляй в ноги. Я хочу, чтобы он долго объяснял Богу, за что кричит.

Мы двинулись через двор. Охрана Храма сдавалась быстро. За рясами и иконами прятались обычные наемники, а у обычных наемников всегда есть цена и предел, после которого деньги перестают греть мертвое тело. Двое бросили оружие, третий попытался пробежать к боковой двери. Дани сбил его прикладом.

– Где Лебединская? – спросил я, придавив мужчине горло сапогом.

– Не знаю.

Я сильнее надавил.

– Неправильный ответ.

– Второй этаж… женское крыло… клянусь!

– Цыгану клянешься? Смело. У нас за ложную клятву язык вырезают.

– Она там! Рыжая! Ее заперли!

Я убрал ногу и побежал. За спиной гремели выстрелы, кто-то кричал, звонил колокол – бессвязно, бешено, будто сам Храм звал на помощь небеса. Пусть зовет. Сегодня даже Бог не встал бы у меня на дороге, если не хотел узнать, как далеко способен зайти отец, которому показали могилу сына.

Внутри пахло ладаном, лекарствами и страхом. Люди жались к стенам. Женщина в сером платке перекрестилась, увидев мои щеки, и прошептала: «Нечистый». Я остановился так резко, что идущий следом Дани врезался мне в плечо.

– Где Ольга?

– Господи, спаси…

– Он занят. Отвечай мне.

Она указала наверх трясущейся рукой. Я перескакивал через три ступени, и сердце било по горлу, мешая дышать. За каждой дверью мне мерещилось ее лицо – белая кожа, невозможные бирюзовые глаза, огненные волосы, которые я наматывал на кулак, заставляя смотреть на меня. Моя. Украденная, присвоенная без ее согласия, выжженная на внутренней стороне костей так глубоко, что вырвать можно только вместе со скелетом.

Пусть ненавидит. Пусть плюет в лицо, царапает и снова попытается убить. Только пусть будет жива.

Коридор оказался пуст. У дальней арки лежал охранник, держась за простреленное плечо. Я схватил его за ворот и поднял.

– Комната Лебединской.

– Дальше… последняя слева.

– Где ребенок?

Его глаза метнулись к темной двери справа.

Я заметил.

– Какой ребенок? – выдавил он.

Ударил один раз. Не сильно – ровно настолько, чтобы нос хрустнул и человек понял: дальше я буду задавать вопросы его костям.

– Мой.

– Он умер.

Я ударил снова.

– Где тело?

– На кладбище!

– Я был на кладбище. Теперь спрашиваю, почему ты посмотрел на эту дверь.

Он замотал головой, захлебываясь кровью. Из-за темного дерева не доносилось ни звука. Замок был новым, массивным, ключа в связке охранника не оказалось. Я выстрелил дважды. Металл разлетелся, дверь распахнулась от удара сапога.

Комната была пуста.

Не кладовая. Маленькая постель, таз с водой, смятые пеленки, бутылочка на тумбе. В воздухе стоял теплый, сладковатый запах молока и младенческой кожи. Я вошел медленно, словно под ногами были не доски, а тонкий лед. Коснулся пеленки. Еще влажная.

– Здесь был ребенок.

Дани заглянул через плечо и выругался.

– Недавно. Унести далеко не успели.

На белой ткани темнел короткий рыжий волос. Не младенческий – женский. Я зажал его между пальцами, и позвоночник прошило таким холодом, что перед глазами потемнело.

– Ольга была здесь?

– Нет, – простонал охранник из коридора. – Она только слышала плач. Ее не пустили.

Я медленно повернулся.

– Чей плач?

– Не знаю.

– Ты сегодня очень хочешь остаться без языка.

– Тихон принес младенца! Его жена кормила! Клянусь, больше ничего не знаю! Отец Даниил приказал вывезти их после того, как рыжая подняла шум.

Тихон.

Имя легло на память занозой. Монах, сопровождавший Ольгу. Человек, который хоронил ее сына. Я шагнул к охраннику, но Дани встал между нами.

– Куда вывезли?

– Через северные ворота. У них старая синяя машина. Я не знаю куда.

– Время.

– Минут двадцать… может, меньше.

Я свистнул. Коротко, два раза. Из нижнего коридора отозвались, и через несколько секунд появился Гриша – седой ром с золотой серьгой, который служил еще моему отцу и понимал приказы раньше, чем их договаривали.

– Синяя машина, северная дорога. Тихон, женщина и младенец. Возьмешь шестерых.

– Живыми?

Я посмотрел на пеленки. Влажное пятно, маленькая вмятина на подушке, запах ребенка, от которого у меня сводило челюсть. Где-то на зимней дороге сейчас увозили чужого младенца, и почему-то вся моя кровь выла, требуя гнаться следом. Разум говорил, что это может быть ловушка. Что сын мертв. Что надежда – самая грязная разновидность пытки: сначала воскрешает, потом заставляет похоронить второй раз.

– Всех живыми, – сказал я. – Если на ребенке будет хоть царапина, спрос будет с каждого.

Гриша приложил кулак к сердцу.

– Как велишь, баро.

– И не пугайте женщину. Она при младенце.

Он вскинул бровь. Мои люди привыкли слышать приказы ломать двери, отнимать оружие и возвращать долги. Просьба не пугать женщину звучала из моих уст почти неприлично.

– Что смотришь?

– Думаю, не подменили ли нашего баро, – спокойно ответил он. – Но глаза больно бешеные. Значит, свой.

– Уйди, пока я не помог тебе перестать думать.

Он усмехнулся и исчез. Через двор почти сразу пронесся рев моторов. Шесть ромалэ отправились за неизвестным ребенком, потому что я произнес слово, и в этом была вся тяжесть баронства: сотни мужчин признавали мою власть, а я не сумел защитить одну женщину и одного сына.

Охранник сполз по стене. Я присел перед ним и вытер его кровь большим пальцем, оставляя красную полосу на щеке рядом с белой кожей.

– Посмотри на меня. Ты видел младенца?

– Издалека.

– Возраст?

– Совсем маленький. Недели… не знаю.

– Волосы, глаза, приметы.

– Он был завернут. Только жена монаха держала его и никому не давала.

– А Даниил зачем приходил?

– Увидел что-то за ухом ребенка. Потом будто взбесился. Велел молчать и готовить машину.

За ухом.

Ольга однажды, еще беременная, положила мою ладонь себе на живот и сказала, что у Лебединских дети рождаются с красным полумесяцем возле левого уха. Тогда я рассмеялся, назвал их всех мечеными дьяволами и пообещал проверить сына сам. Я не проверил. Не был рядом. А теперь эта забытая фраза поднялась из памяти и сомкнулась вокруг горла.

– Какое ухо?

– Левое, кажется.

Я поднялся. Мир стал ослепительно ясным и невыносимо хрупким. Мне хотелось назвать это совпадением, прежде чем надежда разорвет меня изнутри, но цыганская кровь не верила в совпадения. Старые женщины в Огнево говорили: если мертвый зовет тебя голосом живого, не закрывай уши – иногда судьба возвращает долг.

– Не сейчас. Сначала Ольга.

– Убери руку.

– Баро, посмотри на меня. Если она под лекарством, ей нужен врач, а не твоя месть. Найдем женщину, потом младенца, потом ты хоть весь Храм разбери на камни.

Я ненавидел его за правоту. Ненавидел каждого, кто вынуждал выбирать, кого спасать первым. Моя семья должна была находиться в одном доме, под моей рукой, а не быть разбросанной по чужим комнатам и могилам, словно после взрыва.

Я пошел к последней двери слева. Заперта. Изнутри раздался глухой удар, потом еще один.

– Откройте! Где моя дочь?!

Ее голос.

Я замер. Все звуки исчезли: выстрелы, колокол, топот людей. Осталась только Ольга за дверью, живая, обезумевшая от горя, и мое сердце, которое вдруг вспомнило, что умеет болеть.

– Отойди, рыжая.

Тишина.

– Ману?.. – так тихо, что я скорее прочел имя по движению собственной крови, чем услышал.

– От двери отойди. Сейчас войду.

– Нет.

Я прикрыл глаза. Вот она. Даже запертая, избитая и загнанная в угол, первым словом для меня выбрала отказ. Моя проклятая гордость едва не рассмеялась от облегчения.

– Не беси меня, Ольга.

– Там Мира. Они забрали ее. Найди дочь.

– Сначала вытащу тебя.

– Я сказала – Миру!

– А я сказал – тебя. Ты еще не поняла, кому принадлежишь?

– Поняла. Себе.

Я выстрелил в замок.

Дверь распахнулась, ударившись о стену. Ольга стояла у окна босая, в черном платье, с растрепанными огненными волосами, похожими на пламя после пожара. Худая до боли. Белая кожа почти просвечивала, на скуле наливался синяк, губа была разбита, на запястьях темнели следы пальцев. Ее глаза – те самые, бирюзовые, невозможные – казались огромными на измученном лице.

Красота ударила под дых. Не нежная, не беспомощная – страшная в своем разрушении. Так выглядит храм после осквернения: разбитый, залитый кровью, но все еще способный заставить грешника упасть на колени.

Она увидела синюю краску на моем лице, автомат в руке, кровь на одежде и отшатнулась. Всего на полшага, но я заметил. Меня будто протащили голым телом по битому стеклу. Раньше она боялась монстра во мне. Теперь смотрела так, словно я и был тем чудовищем, которое пришло добить ее после всех остальных.

– Где Мира? – спросила она.

Не «ты жив». Не «почему пришел». Даже не «сын умер». Только дочь.

– Мои люди ищут.

– Твои люди умеют только отнимать.

– Мои люди сейчас умирают во дворе, чтобы открыть твою дверь.

– Я не просила.

– Ты вообще никогда не просишь. Просто исчезаешь, врешь, уносишь моего ребенка, а потом ждешь, что я догадаюсь, где тебя хоронят.

Она вздрогнула, как от пощечины. Я понял, что сказал, но поздно. Ее лицо стало пустым.

– Не произноси о нем ни слова.

– Почему? Он был моим сыном.

– Был? – губы задрожали. – Для тебя он стал сыном возле могилы. А до нее был помехой, которой я должна была избавиться, чтобы твоя месть оставалась чистой.

– Я не знал.

– Потому что не захотел услышать!

Ее крик разрезал меня от горла до паха. Она схватила со стола стакан и швырнула. Я не уклонился. Стекло разбилось о плечо, вода стекла по куртке.

– Ты сказал, что убьешь моего ребенка! – Ольга двинулась ко мне, пошатываясь, но каждое слово било точно. – Я слышала тебя, Ману. Я носила его под сердцем и каждую ночь представляла, как ты вырвешь его у меня из рук. Я бежала не от тебя – от отца, который заранее ненавидел собственного сына!

– Я говорил в ярости.

– А я рожала в крови. Разницу чувствуешь?

Я схватил ее за плечи. Не чтобы причинить боль – чтобы удержать, потому что она качнулась, а вместе с ней накренился весь мир.

– Где он умер? Кто был рядом?

– Отпусти.

– Ответь.

– Ты опоздал.

Два слова. Всего два, а внутри меня что-то лопнуло с таким звуком, будто рухнул дом, в котором я собирался когда-нибудь жить. Я притянул ее ближе. От Ольги пахло холодом, кровью, молоком и ладаном. Грудь под платьем была влажной, тело горело лихорадкой. Она ударила меня в грудь, потом еще раз, но я не отпустил.

– Ненавижу тебя, – прошептала она.

– Поздно. Я уже приехал.

– За чем? За своей вещью?

– За всем, что мое.

Она засмеялась, и этот смех оказался хуже плача.

– Твоего больше нет. Сын лежит в земле. Миру забрали. А я… – ее пальцы впились мне в куртку, не то отталкивая, не то удерживаясь, – я умерла там вместе с ним.

– Нет. Мертвая ты была бы послушной.

Ее глаза вспыхнули. На секунду я увидел прежнюю Ольгу – дикую, гордую, готовую вонзить мне нож под ребра. Потом веки дрогнули, зрачки поплыли.

– Что они тебе дали?

– Не знаю… укол…

Я подхватил ее прежде, чем колени коснулись пола. Она вскрикнула и начала вырываться, царапая мне шею.

– Не трогай! Не смей снова меня забирать!

– Уже забрал.

– Я не поеду с тобой.

– Поедешь.

– Ману, я тебя ненавижу!

– Ненавидь в моей машине. Здесь оставлять не стану.

Она ударила меня по лицу. Слабая пощечина, почти детская, но я почувствовал ее до костей. Потом Ольга обмякла, прижавшись лбом к моему плечу, и тихо застонала. Я держал женщину, которую когда-то украл и назвал своей, и впервые понимал: присвоить тело легко. Достаточно силы, людей и закрытой двери. Но ее боль не подчинялась мне. Она жила внутри Ольги отдельным зверем и могла сожрать нас обоих.

В коридоре появился Савелий.

– Миру нашли. Она внизу, жива. Даниил пытался вывезти ее через кухню.

Ольга дернулась у меня на руках.

– Отдай… мне…

– Принесут.

– А Даниил? – спросил я.

Савелий усмехнулся.

– Тоже жив. К сожалению для него.

– Хорошо.

Я понес Ольгу к лестнице. Люди расступались, увидев меня с рыжей женщиной на руках. Кто-то из старших ромалэ коснулся двумя пальцами лба, потом сердца – старый знак, которым встречали баро, вернувшего в табор украденную жену. Но Ольга не была возвращенной женой. Она была открытой раной, которую я прижал к себе, пачкаясь ее кровью и не понимая, как остановить собственную.

У арки Дани догнал нас, держа в руках документы.

– Нашел в кабинете Даниила. И вот это.

Он протянул мне больничный журнал. На раскрытой странице стояли две фамилии, два времени рождения и одна запись о смерти. Я прочел сначала один раз, потом второй. Буквы поплыли, но смысл вонзился в мозг раскаленным гвоздем.

«Егор Тихонов». Мертв.

Напротив имени Вадима графа была пустой.

Я посмотрел на темную дверь комнаты, где еще недавно лежал младенец, потом на рыжий волос, зажатый между моими пальцами.

Мой сын не был в могиле.

Глава 6

– Это не наш сын.

Я произнес эти слова за рулем, когда Храм уже исчез за черными деревьями, а в зеркале заднего вида вспыхнули первые фары погони. Сказал не тогда, когда должен был. Не в ту ночь, когда принес Вадима Ларисе и вложил чужого младенца ей в руки. Не утром, когда она плакала от счастья, целовала его крошечные пальцы и благодарила Бога за чудо. Я сказал правду сейчас – на скользкой дороге, под рев двигателя, когда моя жена прижимала ребенка к груди, а люди Ману Алмазова приближались к нам с каждой секундой.

Лариса не сразу поняла.

– Что?

Ее голос был тихим, почти спокойным. Именно это спокойствие напугало меня сильнее крика. Я стиснул руль, чувствуя, как холодный пот течет между лопаток.

– Малыш… его зовут Вадим.

– Его зовут Егор.

– Нет.

– Я его мать, Тихон. Я знаю имя своего сына.

Младенец завозился под шерстяным платком, открыл рот и заплакал. Лариса начала качать его, еще не сводя глаз с моего профиля. У нее было белое лицо, темные волосы выбились из-под шапки и прилипли к влажным щекам. Красота моей жены всегда была тихой, домашней, той, к которой привыкаешь, как к свету в окне. Сейчас этот свет погас, и в ее глазах медленно поднималось не понимание даже – ужас.

– Кто такой Вадим?

Я нажал на газ. Машину повело, задние колеса заскользили к обочине, но я выровнял ее. Фары за нами приблизились.

– Сын Ольги.

Лариса перестала качать ребенка.

– Какой Ольги?

– Рыжей женщины, которую я привез в Храм.

– Ее ребенок умер.

– Нет.

Это короткое слово разорвало салон. Лариса смотрела на меня так, будто мое лицо треснуло и из-под кожи показалось что-то гнилое, много лет притворявшееся человеком.

– Тогда чей младенец лежит в могиле?

В горле пересохло. Я пытался ответить, но язык не двигался. Можно украсть ребенка, поменять бирки, соврать священнику, жене и матери, но некоторые слова все равно не выходят наружу, потому что вместе с ними приходится выплюнуть собственную душу.

– Тихон, – прошептала Лариса. – Чей ребенок в земле?

– Наш.

Она ударила меня.

Машина рванулась вправо, я выкрутил руль и едва не влетел в сосну. Младенец закричал громче. Лариса прикрыла его телом, а потом снова замахнулась, но я перехватил ее запястье.

– Не сейчас!

– Ты похоронил моего сына?!

– Он умер до этого!

– А ты отдал его другой женщине! – ее крик стал нечеловеческим. Казалось, он содрал кожу со стен салона и теперь царапал меня изнутри. – Ты положил моего Егора ей на грудь, позволил ей оплакивать его, а мне принес живого ребенка и сказал, что Бог услышал мои молитвы!

– Ты лежала без сознания. Врач сказал, что если проснешься и увидишь его мертвым, твое сердце может не выдержать.

– И ты поверил врачу?

– Я видел, как ты угасала всю беременность. Как считала каждый его вдох, как перестала спать, потому что боялась не услышать следующий. Когда Егор умер, ты держала его так крепко, что мы не могли разжать тебе пальцы. Ты повторяла, что пойдешь за ним. Я знал: проснешься – сделаешь это.

– Поэтому ты вышел в коридор и выбрал мне другого?

Вопрос был произнесен почти шепотом. Я увидел ту ночь так ясно, будто она не закончилась. Тусклая лампа, два младенческих крика – один уже оборвавшийся, второй слабый, голодный. Ольга лежала в соседней комнате в горячке, не узнавая людей. Мира плакала над ней. Вадим бил крошечными пятками по пеленке и тянулся ртом к пустоте. А мой сын остывал у меня на руках, легкий, словно тело уже покинула не только жизнь, но и весь его вес.

– Я не выбирал, – сказал я. – Я сошел с ума.

– Нет. Безумцы не меняют бирки так аккуратно. Не договариваются с повитухой. Не закрывают гроб прежде, чем мать увидит лицо ребенка. Ты все продумал.

– Я думал только о том, чтобы ты открыла глаза.

– И увидела ложь.

– Увидела сына.

– Чужого сына!

– Он был один, Лара. Ольга умирала. В Храм ее не пускали. Младенец голодал. Я сказал себе, что спасаю двоих: его – от смерти, тебя – от самоубийства.

– А Ольгу от чего ты спасал? От материнства?

Я замолчал.

– Ответь! – Она ударила кулаком по панели. – Когда отдавал ей мертвого Егора, что ты сказал себе о ней?

– Что она не поймет.

– Потому что была без сознания?

– Потому что… – слова царапали горло, – потому что она все равно думала, что сын умирает.

Лариса отпрянула, словно я ударил ее.

– Значит, ты решил, что ей можно помочь поверить в худшее.

– Я не знал ее.

– Но украл у нее больше, чем у врага. Ты хоть раз видел, как она плакала?

Я вспомнил Ольгу у маленького гроба. Ее рыжие волосы на белой простыне, губы, прижатые к холодному лбу Егора, молоко, проступившее на платье. Вспомнил, как она просила оставить их вдвоем, а я вышел за дверь и слушал вой женщины, похоронившей чужого ребенка вместо собственного. Тогда я держался за стену обеими руками, потому что ноги не выдерживали тяжести содеянного. Но все равно не вернулся. Не признался. Отнес живого Вадима к Ларисе и позволил ее радости заглушить тот вой.

– Видел.

– И смог уйти?

– Да.

Она отвернулась к окну. Этот короткий честный ответ сделал то, чего не смогли оправдания: уничтожил во мне мужа, которым я себя считал.

– Я спасал тебя.

– От чего? От правды?

– От могилы, в которую ты собиралась лечь вместе с ним!

– Ты не спас меня, Тихон. Ты закопал меня живьем, только я об этом не знала.

Она выдернула руку и прижала младенца сильнее. Вадим захлебывался плачем, его маленькое лицо покраснело, кулачки выбрались из одеяла. Лариса машинально поцеловала его в лоб – и тут же застыла, будто собственная нежность стала предательством.

– Забери, – прошептала она.

Я посмотрел на нее.

– Что?

– Я сказала, забери его у меня.

– Я веду машину.

– Остановись. Забери. Сейчас же.

– За нами гонятся.

– Мне плевать! – Она вскрикнула так, что ребенок вздрогнул. И сразу зажала рот ладонью, испугавшись себя. Слезы потекли по ее лицу беззвучно, тяжело. – Господи… он пахнет моим молоком. Я целовала его. Называла сыном. Я просила у него прощения за то, что не сумела выносить… другого. Что ты со мной сделал?

Я не ответил. Любое оправдание звучало мерзостью рядом с ее слезами.

Сзади взревел мотор. Черная машина вышла на прямую, догоняя нас. В ее свете салон нашей старой развалюхи стал ослепительно ярким, будто мы ехали не по дороге, а по операционному столу, где мою ложь наконец вскрыли без наркоза.

– Пригнись, – приказал я.

– Кто это?

– Люди Алмазова.

– Его отец?

Я кивнул.

Лариса посмотрела на Вадима. В ее лице что-то изменилось. Ужас не исчез, но под ним возникло другое – звериное, материнское. То, что не спрашивает, чья кровь течет в ребенке, когда над ним нависает опасность.

– Они заберут его?

– Да.

– И что сделают с нами?

– Не знаю.

– Ты всегда все знаешь. Знал, кого хоронить. Знал, кого украсть. Решал за живых и мертвых, как маленький самозваный Бог. А теперь вдруг не знаешь?

– Можешь ненавидеть меня потом.

– Потом у меня уже ничего не останется.

Пуля разбила заднее стекло.

Лариса закричала и накрыла младенца собой. Осколки посыпались на сиденье, ледяной ветер ворвался внутрь. Я пригнулся, выкрутил руль и свернул на лесную дорогу. Машину подбросило на яме. Из-под капота донесся скрежет.

– Они стреляют по колесам, – сказал я. – Держись.

– Не смей говорить мне держаться! Я держалась, когда хоронила в себе каждую надежду. Держалась, когда врачи сказали, что ребенок не выживет. Держалась за этого мальчика, потому что ты заставил меня поверить в чудо. А теперь выясняется, что я держалась за чужое горе!

– Я видел тебя с Егором на руках. Ты не дышала, Лара. Ты уже уходила вслед за ним.

– И ты решил убить другую мать вместо меня?

Слова попали точно. Я сжал зубы, но боль все равно расползлась под ребрами.

– Я не думал о ней.

– Вот именно. Ты думал только о том, что принадлежит тебе. Какая разница, чье сердце вырвать, если мое продолжит биться?

Машина снова дернулась. Руль стал тяжелым. Пробито колесо. Я еще несколько сотен метров удерживал дорогу, потом нас развернуло. Капот ударился о дерево, Лариса вскрикнула, младенец завопил. Мир на секунду погас, а когда вернулся, во рту было полно крови.

– Лара?

Она не ответила.

Я повернулся. Жена была в сознании, но сидела неподвижно, обняв ребенка. На виске появилась тонкая красная полоска.

– Ты ранена?

– Не трогай меня.

– Дай посмотреть.

– Сначала ребенок.

Я потянулся к Вадиму. Лариса отшатнулась и закрыла его руками.

– Не смей!

– Ты сама просила забрать.

– Я передумала.

– Он не наш.

– Я знаю! – Она ударила ладонью по двери, и голос сорвался. – Знаю, слышишь? Каждая клетка знает. Но он плачет моим молоком, Тихон. Он засыпал на моем сердце. Он смотрел на меня, когда больше никого не видел. Как мне теперь вырвать его из себя? Где у женщины находится место, которое надо вырезать, чтобы она перестала быть матерью?

Я замер. В этом и заключалось мое настоящее преступление. Я не просто украл Вадима у Ольги. Я заставил Ларису родить его любовью, и теперь возвращение ребенка настоящей матери должно было убить мою жену второй раз.

Фары остановились позади. Хлопнули двери. Мужские голоса разнеслись по лесу.

– Выходите! Руки держать на виду!

– Что делать? – прошептала Лариса.

Я достал пистолет.

Она побледнела.

– Нет.

– Они не оставят нас.

– Ты не знаешь.

– Я знаю Алмазова.

– А я теперь знаю тебя. Это страшнее.

Снаружи снова крикнули:

– Тихон! Баро велел взять всех живыми. Не вынуждай нас нарушать его слово!

Я вскинул оружие к разбитому окну. В ответ на снег легли красные точки прицелов. Не меньше четырех. Если выстрелю, меня убьют первым, а потом вытащат Ларису. Если сдамся – ребенка отдадут Ольге, а Ману, возможно, заставит меня смотреть, как моя жена остается с пустыми руками.

– Дай мне малыша, – сказал я.

– Зачем?

– Выйду с ним. Они не станут стрелять.

Лариса смотрела на меня несколько секунд, а потом ее лицо исказилось от отвращения.

– Ты хочешь прикрыться младенцем.

– Я хочу защитить тебя.

– Опять. Ты все называешь защитой. Кражу. Ложь. Мертвого сына в чужих руках. Живого – вместо щита на груди. Если ты еще раз скажешь, что делал это ради меня, я сама расскажу Алмазову, куда лучше всадить пулю.

Она распахнула дверь.

– Лариса!

Жена вышла в снег, прижимая Вадима к себе. Свет фар сделал ее тонкую фигуру почти прозрачной. Вокруг стояли мужчины с оружием и синими полосами на лицах. Цыгане. Люди отца ребенка. Они не кричали, не бросались вперед. Старший, седой, с золотой серьгой, опустил автомат и медленно поднял свободную руку.

– Не бойся, ромни. Баро велел ребенка не пугать.

– Я не ромни, – ответила Лариса. Голос дрожал, но спину она держала прямо. – И он не ваш.

– Он сын нашего баро.

– Он младенец. Сначала это, а потом уже чей-то сын.

Седой кивнул, будто она сказала нечто правильное.

– Дай посмотреть за левым ухом.

Лариса прижала Вадима крепче.

– Нет.

– Женщина, не заставляй мужчин делать то, чего никто из нас не хочет.

– Тогда не делайте.

Я вышел следом, оставив пистолет на сиденье. Красные точки скользнули по моей груди.

– Не трогайте ее. Я покажу.

– Ты к жене не подходи, – сказал седой. – Она на тебя так смотрит, что мы можем не успеть спасти.

Даже сейчас один из мужчин хмыкнул. Цыгане умеют шутить возле могилы, потому что иначе слишком часто пришлось бы плакать. Я медленно приблизился. Лариса отступила.

– Не отдам.

– Лара, они все равно заберут.

– Пусть убьют.

– Не говори так.

– Почему? Тебе можно решать, кому жить с чужим ребенком, а мне нельзя выбрать, как с ним умереть?

Я остановился. Ее слезы блестели в свете фар, но она не плакала – будто слезы просто вытекали из переполненного тела, которому больше негде было хранить боль.

– Он должен вернуться к матери.

– А я кто?

Я не нашел ответа.

Лариса рассмеялась – тихо, безумно – и сама отогнула край одеяла. Пальцами, которые дрожали так сильно, что не слушались, убрала мягкие волосы возле левого уха ребенка.

Красный полумесяц горел на нежной коже.

Седой цыган шумно выдохнул. Мужчины вокруг заговорили одновременно, кто-то произнес имя Ману, другой перекрестился. Один опустился на колено прямо в снег и коснулся кулаком сердца, приветствуя наследника баро.

Это движение добило меня. Для них Вадим не был просто найденным младенцем. Он оказался продолжением рода, кровью Алмазовых, мальчиком, ради которого десятки вооруженных мужчин готовы лечь под пули. Я украл не только ребенка у Ольги – я украл наследника у целого народа и спрятал его в маленькой комнате, назвав именем своего мертвого сына. Теперь цыгане смотрели на меня без крика, без брани, и в их молчании уже стоял приговор.

Старший снял с шеи серебряную цепочку с круглым медальоном и положил ее поверх одеяла. На металле чернела лошадь, вставшая на дыбы.

– Знак дома баро, – сказал он. – Чтобы мальчик вернулся к отцу не безымянным.

Лариса хотела сбросить украшение, но Вадим вдруг ухватился пальцами за цепочку. Мужчины тихо засмеялись – не зло, а так, словно увидели родную черту. У моей жены задрожали губы.

– Он просто ребенок. Он хватает все, что блестит.

– Конечно, – ответил седой. – Настоящий цыган сначала берет золото, потом спрашивает, кому оно принадлежало.

Лариса прижала его ладошку к губам и заплакала сильнее. Даже эта шутка отнимала мальчика, вписывала его в чужую кровь, в обычаи и будущее, где для нее не предусматривалось места.

Лариса посмотрела на них и словно впервые окончательно поняла, кого держит.

– Значит, правда, – прошептала она.

Я кивнул.

– Прости.

Она подошла ко мне и плюнула в лицо.

– Не смей просить прощения. Прощение нужно тем, кто случайно разбил чашку, а не тем, кто поменял детей в колыбелях.

Седой приблизился.

– Мальчик едет к отцу.

– Я поеду с ним, – сказала Лариса.

– Это решит баро.

– Нет. Это решила я.

– Лара…

– Если они отнимут его сейчас, я не доеду живой. Ты хотел меня спасти? Тогда впервые сделай это не ложью.

Я посмотрел на людей Ману. На оружие, синие лица, жесткие рты. Потом на ребенка, которого украл из рук больной матери, чтобы не услышать, как моя жена кричит над мертвым сыном. Судьба не вернула мне долг. Она привела за ним вооруженных мужчин.

– Она едет с младенцем, – сказал я.

Седой прищурился.

– Ты здесь не приказываешь.

– Тогда считай это просьбой человека, которого ваш баро все равно собирается убить.

Несколько секунд он молчал, потом открыл заднюю дверь своей машины.

– Садись, женщина. Ребенка держи крепко.

Лариса прошла мимо меня. Я попытался коснуться ее плеча, но она отшатнулась, будто моя рука была покрыта грязью.

– Не трогай. Ты уже достаточно сделал.

Цыган забрал у меня оружие, заломил руки и защелкнул наручники. Боль прострелила плечо, но я почти не почувствовал. Смотрел, как Лариса садится в машину с Вадимом, как наклоняется к его лицу и шепчет что-то сквозь слезы.

– Что теперь? – спросил я.

Седой ударил меня в живот. Я согнулся, воздух вырвало из легких.

– Теперь, монах, ты расскажешь матери, почему она целовала в гробу чужого сына.

Глава 7

– Мой сын не был в могиле.

Ману произнес это над моей головой, пока нес меня вниз по лестнице, и я решила, что лекарство окончательно разорвало мне разум. Слова не могли быть настоящими. Они были слишком жестокими даже для него. Так не говорят женщине, которая целовала холодный лоб ребенка, слышала, как мерзлая земля падает на крышку маленького гроба, и каждую ночь умирала заново, потому что утром сердце почему-то продолжало биться.