Читать книгу "Развод. Суррогатная"

– Результаты анализов будут готовы завтра к обеду, – говорит Каюцкая, провожая нас к выходу. – Если все в порядке, уже завтра мы сможем начать подбор семьи.

Завтра. Завтра я узнаю, подхожу ли для того, чтобы стать живым инкубатором. Завтра моя судьба может измениться навсегда.

Мы выходим на улицу, и я вдыхаю свежий воздух полной грудью. Он кажется особенно чистым после стерильной атмосферы клиники.

София крепко держится за мою руку. Моя девочка, ради которой я готова пройти через все это. Ради которой я готова выносить чужого ребенка и отдать его навсегда.

Знаете, есть вещи, которые невозможно простить себе. И есть вещи, которые невозможно себе не простить. Продажа собственного тела – это то, что я никогда себе не прощу. Но отказ от шанса спасти дочь – это то, что я не смогу простить себе никогда.

И я выбираю первое. Потому что материнская любовь сильнее гордости.

Потому что София важнее моего достоинства.

Потому что иногда единственный способ остаться человеком – это перестать им быть.

___________________

Глава 4

Алексей

Ненавижу стерильную белизну стен, которая режет глаза хуже, чем отчеты о падении прибыли. Ненавижу запах антисептика и лицемерные улыбки персонала, готового продать родную мать за хорошую комиссию. Но больше всего я ненавижу то, что мне, Алексею Викторовичу Гордееву, наследнику металлургической империи "Северсталь-Инвест", приходится покупать то, что должно доставаться мужчине бесплатно – продолжение рода.

Сорок два года, черт возьми. Сорок два года, а наследника до сих пор нет.

Дед перевернулся бы в могиле, если бы знал, что его внук, унаследовавший сталелитейные заводы от Урала до Дальнего Востока, не может обзавестись потомством. "Гордеев без сына – не Гордеев", – любил повторять старик, затягиваясь сигарой в своем кабинете.

Кабинет Каюцкой давит роскошью, но не той, к которой привык я. Моя роскошь – это власть над тысячами людей, способность одним звонком обрушить акции конкурентов, заставить министров ждать в приемной. А здесь торгуют человеческими функциями, как я торгую металлом на биржах.

– Алексей Викторович, – голос Альбины Сергеевны прерывает мои размышления, – понимаю, как сложно принять решение о суррогатном материнстве...

– Чушь, – отрезаю я, закуривая сигарету прямо в кабинете. – Ничего сложного. Нужен товар – плачу деньги. Все просто.

Каюцкая моргает, но не протестует. За мои деньги можно и потерпеть хамство.

Рядом Виктория напрягается. Она всегда напрягается, когда я веду себя "неподобающе". Жена. Скорее, партнер по контракту, подписанному три года назад под давлением отца.

"Эта девочка тебе подходит, – сказал тогда Виктор Алексеевич, указывая на фотографию Виктории. – Из хорошей семьи, образованная, амбициозная. И главное – не такая шлюха, как твоя Анька."

Анька. Он всегда называл Анну именно так, с презрением в голосе. Потому что она была простая, без связей, без денег. Потому что любила меня, а не мой банковский счет.

Потому что я был счастлив с ней, а отец этого не понимал.

– У нас есть несколько кандидаток, – продолжает Каюцкая, открывая папку. – Но одна особенно выделяется. Тридцать пять лет, отличное здоровье, уже рожала...

Тридцать пять. Как Анне сейчас. Забавно, что я до сих пор помню ее возраст. Хотя с тех пор, как выгнал ее, прошло пять лет.

Пять лет назад отец принес мне фотографии. Анна в объятиях какого-то мужика в кафе. "Видишь, как она тебя любит?" – ехидно сказал он. "Пока ты работаешь, она развлекается с первым встречным."

Я тогда поверил. Поверил, потому что боялся поверить в обратное. Поверил, потому что Анна была слишком красива, слишком желанна для других мужчин. Поверил, потому что где-то в глубине души всегда знал – такие женщины, как она, не остаются верными одному мужчине. Даже если этот мужчина – Гордеев.

Самая большая ошибка в жизни.

– Какие мотивы у кандидатки? – спрашивает Виктория ледяным тоном.

Виктория Алексеевна Любимова. Теперь Гордеева. Дочь депутата, экономист с красным дипломом, женщина, которая хочет ребенка больше, чем воздуха. И которая не может его иметь.

Справедливость, в конце концов.

– Финансовые, – отвечает Каюцкая. – Дочь с особенностями развития, нужны дорогие реабилитационные программы. Мать работает на нескольких работах, но денег не хватает.

Мать-одиночка, продающая свое тело за деньги на лечение ребенка. История достойная мелодрамы. И почему-то она отзывается болью где-то в груди.

– А отец? – спрашиваю я, затягиваясь сигаретой.

– Развелись до рождения ребенка. Отец не знает о дочери.

Развелись до рождения. Ребенок шести лет. Тридцать пять лет матери.

Хронология вроде бы сходится, но это не мое дело. У Гордеевых не бывает больных детей. Чистая кровь, отборная генетика, проверенная веками. А эта девчонка с особенностями – явно не из нашего рода.

– Имя? – хрипло спрашиваю я.

– Анна Сергеевна Миронова.

Сигарета выпадает из онемевших пальцев, оставляя на ковре черную дыру. Как в моей груди.

Анна. Моя Анна. Та самая женщина, которую я выгнал из дома, поверив подставе отца. Но разве я мог поступить иначе? Разве можно было не поверить фотографиям? Светловолосая красавица в объятиях чужого мужчины – картина, которая жгла мне глаза и душу. Я любил ее до безумия, но любовь и доверие – разные вещи. Любовь слепа, а доверие требует гарантий. А каких гарантий могла дать Анна? Молодая, красивая, желанная для всех мужчин... Рано или поздно она бы все равно предала.

Что ж, каждому свое. Она выбрала свою дорогу, я – свою.

Меня выворачивает не от мысли об отцовстве, а от понимания – придется иметь дело с женщиной, которая когда-то значила для меня слишком много. Мурашки бегут по коже от предвкушения встречи. В горле пересыхает, будто я выпил стакан песка.

– Алексей? – голос Виктории доносится откуда-то издалека. – Что с тобой?

Что со мной? Да все в порядке, дорогая жена. Просто выяснилось, что моя бывшая любовница готова стать инкубатором для нашего ребенка. С дополнением в виде больного отпрыска от неизвестного отца.

Прекрасная ситуация.

– Покажите фото, – требую я.

Каюцкая протягивает документ. И мое сердце, которое я считал давно мертвым, вдруг начинает биться.

Анна. Черт возьми, она даже не постарела. Светлые волосы, как жидкое золото, серо-голубые глаза, в которых когда-то тонул. Идеальная осанка – наследие гимнастического прошлого. Даже на этой дерьмовой фотографии видно, что тело осталось таким же шикарным.

Идеальный контейнер для моего наследника.

– Мы берем ее, – говорю я, не отрывая глаз от фотографии.

– Алексей, может, сначала рассмотрим других...

– Заткнись, Виктория, – обрываю я жену. – Я сказал – берем ее.

Виктория вздрагивает, но молчит. Она привыкла к моему характеру. К тому, что я не терплю возражений.

– Отлично, – улыбается Каюцкая. – Компенсация стандартная – пятьдесят тысяч долларов...

Пятьдесят тысяч долларов. Для меня это сумма, которую я трачу на бензин для яхты. Для Анны – спасение ее больной дочери.

Справедливый обмен.

– Есть одно условие, – вмешивается Виктория. – Зачатие только естественным путем. Никакого ЭКО.

Естественное зачатие. Я должен буду заниматься с Анной любовью. Входить в нее, как раньше, когда мы были вместе. Только теперь она просто красивый контейнер для производства наследника.

Работа как работа.

Знаете, есть вещи, которые способны довести мужчину до безумия. Необходимость использовать красивую женщину как контейнер для наследника, зная, что когда-то она была твоей – одна из них.

Но бизнес есть бизнес.

– Также она должна жить в нашем доме, – продолжает Виктория. – Под постоянным контролем.

Под контролем. Виктория хочет держать Анну как пленницу. Наблюдать, как этот идеальный контейнер толстеет, вынашивая наследника Гордеевых.

– Согласится ли она? – спрашивает Каюцкая.

– За эти деньги любой контейнер согласится на что угодно, – цинично отвечаю я.

И это правда. Отчаяние заставляет людей идти на все. Я это знаю лучше других – построил империю на чужом отчаянии.

– У нее есть дочь, – напоминает Каюцкая.

– Пусть приводит, – говорю я. – В доме хватит места.

Дочь будет жить в моем доме. Больная девочка, которая не говорит и не смотрит в глаза. Отличное дополнение к беременной бывшей любовнице.

Интересно, что подумает персонал?

Если Анна не врала тогда, пять лет назад, когда кричала мне вслед: "Ты еще пожалеешь! Ты потеряешь самое дорогое!"

Тогда я думал, что самое дорогое – это она. Теперь понимаю – она просто грозилась местью. Ну что ж, получила по заслугам.

– Когда встреча? – спрашиваю я, раздавливая окурок в хрустальной пепельнице.

– Сегодня после обеда, – отвечает Каюцкая. – Если анализы в порядке.

Сегодня. Через несколько часов я увижу Анну. Впервые за пять лет посмотрю в глаза женщине, которая когда-то была моей слабостью.

Интересно, что я почувствую? Ностальгию? Презрение к тому, кем она стала?

Мы выходим из центра, и я сразу достаю пачку "Мальборо". Нервы на пределе, руки дрожат, хочется выпить. Много выпить.

– Алексей, – Виктория садится в "Мерседес" рядом со мной, – ты странно себя ведешь. Что в той женщине особенного?

Что особенного? Да ничего особенного. Просто красивый контейнер класса люкс, который когда-то грел мою постель. Удобно и практично.

– Ничего, – отвечаю я, заводя мотор. – Просто хочу поскорее получить наследника.

Наследника. Ребенка, которого выносит Анна и который будет носить фамилию Гордеев. Который станет моим законным сыном, в отличие от ее больной дочки.

– Мне нужно переоборудовать гостевой домик, – планирует Виктория. – Установить камеры, нанять охрану. Этот контейнер будет носить нашего ребенка, нужен полный контроль.

Контроль. Камеры. Охрана. Виктория превратит Анну в заключенную, а я буду ее тюремщиком и одновременно – любовником по принуждению.

Доезжаем до дома молча. Особняк в Рублевке, двадцать комнат, бассейн, теннисный корт. Все, что полагается миллиардеру. Все, кроме счастья.

В кабинете наливаю себе двойной виски и включаю Metallica на полную громкость. Джеймс Хетфилд орет о том, что nothing else matters, и это как никогда актуально.

Ничто не имеет значения. Ни деньги, ни бизнес, ни статус. Потому что сегодня я столкнусь с призраком прошлого. С женщиной, которая когда-то заставляла меня чувствовать себя живым.

А теперь будет просто выполнять свою работу. Элитный контейнер для производства наследника.

А я в это время трахал модель за моделью, строил бизнес и считал себя успешным.

Телефон звонит. Отец.

– Сын, как дела с наследником? – голос Виктора Алексеевича звучит довольно.

– Нашли суррогатную мать, – отвечаю я, допивая виски.

– Отлично! Кто она?

Кто она? Бывшая гимнастка с шикарным телом, которая родила больного ребенка от какого-то мужика. Теперь готова работать элитным контейнером ради денег на лечение.

– Ничего особенного, – говорю я. – Просто качественный контейнер.

Контейнер. Я называю Анну контейнером. Светловолосую красавицу с шикарным телом, которая когда-то сводила меня с ума, а теперь стала товаром.

После разговора с отцом наливаю еще виски. И еще. Пока мир не становится размытым, а боль в груди – терпимой.

Сегодня днем я увижу Анну. Скажу ей, что хочу, чтобы она выносила моего ребенка. Буду заниматься с ней любовью по расписанию, как племенной жеребец.

И буду смотреть на ее больную дочку, радуясь, что это не мой ребенок. У Гордеевых не бывает брака.

Знаете, есть вещи хуже смерти. Встретиться лицом к лицу с прошлым, которое ты считал похороненным. Использовать красивую женщину как дорогой контейнер, зная, что когда-то она была твоей.

__________

Глава 5

Анна

Мои руки дрожат так, что я едва могу удержать конверт с результатами анализов. София идет рядом, молча, как всегда, но я чувствую ее напряжение. Дети с аутизмом очень тонко улавливают эмоции окружающих, и моя паника передается ей волнами.

Центр "Надежда" встречает меня той же стерильной роскошью, что и вчера. Но сегодня эти белые стены кажутся мне стенами операционной, где будут вскрывать не тело, а душу. Где я окончательно продам то, что осталось от моего достоинства.

– Анна Сергеевна? – голос администратора звучит приторно-вежливо. – Альбина Сергеевна ждет вас. И... ваши потенциальные заказчики тоже прибыли.

Заказчики. Люди, которые купят меня, как породистую корову на ярмарке. Которые будут девять месяцев владеть моим телом, контролировать каждый мой вздох, каждый глоток воды, каждый шаг.

– Софочка, – шепчу я дочери, – сейчас мы встретимся с людьми, которые... которые помогут нам. Ты только посиди тихо, хорошо?

Она не отвечает, но я знаю – она понимает. Всегда понимает больше, чем кажется.

Идем по коридору к кабинету Каюцкой, и каждый шаг дается мне как через силу. Ноги ватные, в животе крутит от нервов, во рту пересохло так, что язык прилипает к небу.

Знаете, есть моменты, когда ты понимаешь – сейчас твоя жизнь изменится навсегда. Когда ты стоишь на пороге и знаешь: как только переступишь его, дороги назад не будет. И ты идешь, потому что у тебя нет выбора. Потому что любовь к ребенку сильнее страха за собственную судьбу.

Дверь кабинета открывается, и Каюцкая встречает нас с профессиональной улыбкой.

– Анна, проходите. Результаты анализов отличные, поздравляю. – Она ведет нас внутрь. – Позвольте представить ваших заказчиков...

Я поднимаю глаза и мир останавливается.

Алексей.

Мой Алексей сидит в кресле напротив стола, и смотрит на меня теми же темными глазами, в которых я когда-то тонула. Чуть постаревший, более жесткий, с новыми морщинками у глаз. Но все тот же мужчина, которого я любила больше жизни.

Мужчина, который выгнал меня из дома, назвав шлюхой.

Рядом с ним – Виктория. Моя бывшая лучшая подруга, которая теперь носит его фамилию. Она смотрит на меня с тем же высокомерием, с каким смотрят на прислугу.

Меня буквально выворачивает наизнанку. Мурашки пробегают по коже, как тысячи ледяных иголок. В горле пересыхает так, что я не могу сглотнуть. Ломит все кости, словно я заболела гриппом за секунду.

Это не может быть правдой. Это чудовищный сон, кошмар, который должен сейчас закончиться.

– Познакомьтесь, – продолжает Каюцкая, не замечая моего состояния, – Алексей Викторович и Виктория Алексеевна Гордеевы. А это Анна Сергеевна Миронова и ее дочь София.

Алексей встает из кресла, и я вижу, как он напрягся. Его лицо – маска, но глаза... в глазах я читаю шок, который он пытается скрыть.

Виктория рядом с ним белеет, словно увидела призрака. Ее губы дрожат, руки сжимаются в кулаки. Она узнала меня. Конечно, узнала – мы же были лучшими подругами, подружилис в универе...А потом появился Алексей и оказывается его захотела не только я. А потом она разрушила мою жизнь.

В ее глазах вспыхивает паника, потом ярость. Она смотрит на мужа, потом на меня, и я вижу, как в ее голове складывается пазл. Она понимает, что Алексей выбрал меня специально. Что это не случайность.

– Анна, – говорит он, и его голос звучит так же, как пять лет назад. Низкий, хрипловатый, с легкой усталостью. Голос, который когда-то шептал мне слова любви.

– Алексей Викторович, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Виктория.

Виктория встает рядом с мужем, и я вижу, как она с трудом сдерживается. Ее лицо искажается от ярости, но она не смеет возразить мужу. Боится его гнева больше, чем моего присутствия.

– Очень... приятно, – говорит она сквозь зубы, едва сдерживая истерику. – Надеюсь, вы понимаете всю серьезность предстоящей работы.

Я чувствую, как она борется с желанием закричать, обвинить меня во всех грехах, устроить скандал. Но боится Алексея. Боится его реакции на любые возражения.

Работы. Она называет вынашивание ребенка работой. И в этом слове – весь ужас моего положения.

– Понимаю, – шепчу я.

София жмется ко мне, чувствуя напряжение. Она не поднимает глаз, но я вижу, как она покачивается – ее способ справляться со стрессом.

Алексей смотрит на нее, и я перехватываю его взгляд. В нем любопытство, но не узнавание. Он не видит себя в ней. Не понимает, что смотрит на собственную дочь.

И это, наверное, к лучшему. Потому что если бы он узнал правду...

Представьте, каково это – стоять в одной комнате с отцом своего ребенка, который не знает о его существовании. Смотреть, как он изучает свою дочь взглядом постороннего человека. Понимать, что твоя тайна – это граната с выдернутой чекой, которая может взорваться в любой момент.

– Садитесь, пожалуйста, – Каюцкая указывает на кресла. – Обсудим детали сотрудничества.

Сотрудничества. Еще одно красивое слово для описания продажи человеческого тела.

Мы садимся, и я оказываюсь прямо напротив Алексея. Он смотрит на меня в упор, не скрывая изучающего взгляда. И в этом взгляде нет тепла, которое было раньше. Только холодная оценка.

– Анна полностью подходит по всем медицинским показателям, – говорит Каюцкая. – Отличное здоровье, уже рожала, никаких противопоказаний.

– А психологическое состояние? – спрашивает Виктория, и в ее голосе слышится плохо скрываемая злоба. – Сможет ли она выносить ребенка и отдать его без истерик?

Она делает акцент на слове "истерик", словно намекая на что-то. Возможно, вспоминает мой срыв пять лет назад, когда я узнала о ее предательстве.

Без истерик. Она спрашивает, смогу ли я отдать ребенка, которого выношу девять месяцев, не сойдя с ума.

– Анна прошла полное психологическое тестирование, – отвечает Каюцкая. – Она понимает суть программы и готова к ней.

Готова. Никто не может быть готов к тому, чтобы отдать своего ребенка. Но когда на кону жизнь другого ребенка, готовность становится роскошью.

– У меня есть вопросы, – говорит Алексей, не отрывая от меня взгляда. – Почему суррогатное материнство? Есть же другие способы заработать.

Его вопрос как пощечина. Он прекрасно знает, в каком положении я оказалась после того, как он выгнал меня. Знает, что у меня нет образования, связей, денег. И спрашивает, почему я дошла до продажи собственного тела.

– У моей дочери особенности развития, – отвечаю я, стараясь держать голос ровно. – Ей нужна дорогостоящая реабилитация. Я работаю на двух работах, но этого недостаточно.

– Аутизм? – уточняет Алексей.

– Расстройство аутистического спектра, – подтверждаю я.

Он кивает, и в его глазах я читаю... облегчение? Словно он рад, что ребенок не его. Что у его "чистой крови" не может быть дефектов.

Если бы он знал...

– А отец ребенка? – продолжает Алексей. – Почему он не помогает?

Отец ребенка сидит прямо передо мной и спрашивает, где отец его дочери. Ирония ситуации настолько чудовищна, что хочется засмеяться. Или зарыдать.

– Он... он не знает о дочери, – говорю я тихо. – Мы развелись до ее рождения.

– Понятно, – Алексей откидывается в кресле. – Значит, вы полностью одна. Это хорошо – никто не будет мешать выполнению контракта.

Выполнению контракта. Он говорит о вынашивании ребенка, как о поставке товара.

– Теперь о условиях, – вмешивается Виктория, стараясь взять ситуацию под контроль. – Вы будете жить в нашем доме весь период беременности. Под постоянным наблюдением.

В ее голосе слышится вызов. Она хочет показать мне, кто здесь хозяйка. Хочет унизить меня, как когда-то унизила, разрушив мой брак.

Под наблюдением. Как заключенная. Как породистая сука, которую держат для получения щенков.

– А моя дочь? – спрашиваю я.

– Может жить с вами, – говорит Виктория, и я слышу в ее голосе ядовитые нотки. – Но с условием – никакого вмешательства в нашу семейную жизнь. Вы – временные жильцы, не более.

Она подчеркивает слово "нашу", словно метит территорию. Показывает, что Алексей принадлежит ей, а я здесь только по работе.

Временные жильцы. Мы с Софией – нежелательные гости в доме мужчины, который когда-то был моим мужем.

– Зачатие только естественным путем, – продолжает Виктория, и я вижу, как она с трудом выговаривает эти слова. Понимаю, что это требование далось ей нелегко. – Никакого ЭКО. Мы хотим, чтобы наш ребенок был зачат природно и натурально.

Она говорит о любви, но в ее глазах я читаю ненависть. Ко мне. К ситуации. К необходимости делить мужа с другой женщиной, пусть и по контракту.

В любви. Между мужчиной, который меня ненавидит, и женщиной, которую он не любит. Для женщины, которая меня презирает.

Какая любовь может быть в этом аду?

– Вы согласны на такие условия? – спрашивает Каюцкая.

Согласна ли я жить в доме с мужчиной, которого до сих пор люблю, и женщиной, которая разрушила мою жизнь? Согласна ли заниматься сексом с Алексеем ради зачатия ребенка, которого потом отдам? Согласна ли превратиться в живой инкубатор?

Я смотрю на Софию. Моя девочка сидит тихо, выстраивая в уме какие-то только ей понятные узоры. Она не знает, что сейчас решается ее судьба. Что мама готова пойти в ад ради ее будущего.

Знаете, есть решения, которые ломают тебя изнутри. Которые заставляют предать все, во что ты верила, все, что считала священным. Но когда альтернатива – смерть твоего ребенка, предательство становится формой любви.

– Согласна, – говорю я, и мой голос звучит как приговор.

– Отлично, – улыбается Каюцкая. – Тогда приступим к оформлению документов.

Документы. Контракт на продажу собственного тела. Договор, по которому я отказываюсь от права на ребенка, которого выношу.

Алексей встает и подходит к окну. Стоит спиной ко мне, и я вижу напряжение в его плечах. Ему тоже нелегко. Но по другим причинам.

– У меня еще один вопрос, – говорит он, не оборачиваясь. – Как мы будем... как произойдет зачатие?

Как произойдет зачатие. Как он будет входить в меня, думая о другой женщине. Как я буду принимать его в себя, зная, что это всего лишь работа.

– Мы предоставим вам отдельные апартаменты, – отвечает Каюцкая. – Приватность и комфорт гарантированы. Будете встречаться в дни овуляции, до наступления беременности.

До наступления беременности. Сколько раз мне придется лечь под мужчину, которого я когда-то любила? Сколько раз придется притворяться, что это ничего не значит?

– Хорошо, – коротко говорит Алексей.

– Отлично, – Виктория встает, и я вижу, как она дрожит от сдерживаемых эмоций. – Тогда можем подписывать контракт. Когда Анна сможет переехать?

Она произносит мое имя с таким отвращением, словно оно оставляет горький вкус во рту.

Когда я смогу переехать в свою тюрьму. В дом, где буду жить как пленница, вынашивая ребенка для людей, которые меня ненавидят.

– Завтра, – отвечаю я. – Нам нужно собрать вещи.

– Прекрасно, – Каюцкая достает толстую папку с документами. – Контракт стандартный. Компенсация пятьдесят тысяч долларов, медицинское обслуживание, проживание и питание. В случае выкидыша или медицинских противопоказаний – частичная компенсация.

Частичная компенсация в случае выкидыша. Они даже предусмотрели возможность того, что мое тело откажется выполнять свою функцию.

Читаю контракт, и каждый пункт как удар по лицу. "Суррогатная мать обязуется..." "Суррогатная мать не имеет права..." "Суррогатная мать отказывается от всех претензий..."

Суррогатная мать. Даже не по имени. Просто функция. Инкубатор для чужого счастья.

Подписываю документы дрожащей рукой. Каждая буква моего имени – это часть души, которую я продаю.

– Поздравляю, – говорит Каюцкая, когда все формальности завершены. – Добро пожаловать в программу.

Добро пожаловать в ад, хочется ответить мне.

Мы выходим из кабинета, и Алексей оказывается рядом. Идет молча, не глядя на меня. Но я чувствую исходящее от него напряжение.

– Аня, – тихо говорит он, когда мы оказываемся в коридоре.

Аня. Он называет меня так, как раньше. И от этого одного слова у меня сжимается сердце.

– Что? – оборачиваюсь я.

– Ничего, – он качает головой. – Увидимся завтра.

Увидимся завтра. В доме, где я стану живым инкубатором. Где буду заниматься с ним любовью ради зачатия чужого ребенка.

Мы выходим из центра на улицу, и я вдыхаю свежий воздух. Завтра этот воздух будет последним глотком свободы.

София крепко держится за мою руку. Моя девочка, ради которой я готова на все.

– Сонечка, – шепчу я ей, – завтра мы переедем в новый дом. Там будет хорошо, увидишь.

Она не отвечает, но сжимает мою руку крепче.

Знаете, есть жертвы, которые кажутся невозможными, пока не столкнешься с необходимостью их принести. Есть цены, которые кажутся слишком высокими, пока не поймешь, что альтернативы нет.

Завтра я начну платить самую высокую цену в своей жизни.

Ценой за будущее моей дочери станет мое прошлое, настоящее и то, что осталось от моего достоинства.

И я готова заплатить эту цену. Потому что материнская любовь не знает границ.

Даже если эти границы проходят через твое разбитое сердце.

___________