Текст книги "Мессианский квадрат"
![](/books_files/covers/thumbs_240/messianskiy-kvadrat-196149.jpg)
Автор книги: Ури Шахар
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Может, ты и прав, – задумался Андрей. – Находка моя вполне могла оказаться очень ценной. Впрочем, я все равно того места не нашел…
Так мы и распрощались. Я к рукописи был уже совсем равнодушен. Да и Андрея почти убедил – по крайней мере, озадачил…
Я и представить себе не мог, как серьезно я тогда ошибался.
1993
Я демобилизовался в марте 1993 года. За время моей службы в Израиле сменилась власть. На выборах летом 1992 года победил Ицхак Рабин.
Долгие пятнадцать лет левые были отлучены от власти, и первым делом Рабин пожелал провести ревизию проводившейся за это время поселенческой политики. Уже не только в газетах и на телевидении, а с высоких правительственных и парламентских трибун началось каждодневное шельмование тех, кто заселял и осваивал территории Иудеи и Самарии, освобожденные Израилем в 1967 году.
В ту пору я совершенно не опасался Рабина. Все его заявления о Голанах и о «территориях» я воспринимал лишь как желание задеть и оскорбить своих политических оппонентов. Я не думал, что он сможет реально что-то разрушить. Арабы, как всегда, не позволят ему этого сделать, не раздумывая оттолкнут протянутую руку… Так я думал тогда.
***
Демобилизовавшиеся израильские солдаты обыкновенно разлетаются по всему свету: на пару месяцев, на полгода или даже на год отправляются в Латинскую Америку, в Европу, Индию или Африку. Несколько раз мне предлагали ехать вместе, но я ни о чем таком даже и слушать не хотел. Не в Америку мне надо было, не в Лондон, Рио и не на Гоа. Мне надо было в Москву.
Долгие годы я жил безо всякой надежды побывать в родном дворе. Когда же такая возможность представилась, я сперва учился в йешиве, а потом ушел в армию. Теперь время, наконец, пришло: в конце апреля я вылетел в Москву.
***
Узнав о моем приезде, школьные друзья организовали встречу в чьей-то большой квартире на Ленинском проспекте. Пришло больше половины класса. Было странно видеть столько лиц из своего детства внезапно повзрослевшими.
Дяди и тети, которые когда-то были моими невинными советскими одноклассниками, очень много пили, очень громко смеялись, говорили сальности. И с каким-то ожесточением вели самые скучные разговоры – когда они заканчивались, наступала минутная глухая тишина, в течение которой все ерзали, потом кто-то рассказывал анекдот, и тогда скучные разговоры шли по второму кругу. Я даже не в состоянии точно назвать тему, вокруг которой все время крутилась наша беседа. Если отступали от общих детских воспоминаний, то либо в сторону половой, либо в сторону экономической жизни. Сергей Егоров выглядел единственным, которому было интересно что-то кроме этого.
Он был одним из моих ближайших детских друзей. Мы лепили из пластилина армии и города и устраивали грандиозные сражения с использованием катапульт. Снаряды – шарики, обильно начиненные головками от спичек, – горели, безжалостно расплавляя пластилиновых бойцов противника и оставляя после себя ужасную вонь. На вонь сбегались родители, и нам здорово влетало.
Теперь же оказалось, что Сергей проявлял живой интерес к религии. Он сказал, что принадлежит к православной церкви, но в то же время взглядов придерживается самых широких. Интересовался он и жизнью в Израиле. В какой-то момент он вытащил меня на лестничную клетку покурить.
– Ну, как там ваши оккупированные территории? Говорят, что заселение проходит успешно?
– Если бы так, – горестно заметил я, поморщившись от слова «оккупированные» (за этим словом хорошо слышалась антиизраильская пропаганда, мы называли территории «освобожденными» или «контролируемыми»). – Приехали чуть ли не миллион человек, а расселились все на той же прибрежной полоске.
– А как же американские санкции? Они же наложены как раз из-за заселения территорий!..
– В этом-то и весь бред. Никто территорий репатриантами не заселял, ничего для них там никто не строил. В общем порядке кто пожелает, селиться может, но проектов по заселению не существует…
И дальше я выплеснул все, что было на сердце. Что мол лучше бы Америка числилась в открытых врагах Израиля, чем в таких «друзьях», которые только подножки ставят.
– Да ладно! Брось! Вы селитесь на оккупированных территориях совершенно незаконно. И чего же вы при этом хотите? Чтобы вас на руках качали? Здесь закономерно все. И не только США – все вас за это осуждают.
– Мы селимся в Иудее и Самарии совершенно законно. Во-первых, по мандату Библии, а во-вторых, по Британскому мандату.
– Вспомнил про Британский мандат! Какое он к вам имеет отношение?
– Имеет некоторое. По завершению этого мандата должно было быть образовано два государства – еврейское и палестинское. Арабские страны отказались признавать это решение ООН, напали на Израиль, однако не смогли его уничтожить и согласились на прекращение огня. Предназначенными под Палестинское государство территориями – Иудеей и Самарией, тем временем, овладела Иордания. Причем, заметь, никто никогда от нее не требовал прекратить оккупацию и предоставить независимость Палестине. В 1967 году Израиль занял Иудею и Самарию, Но третья страна, которая занимает оккупированную территорию, во-первых сама не считается оккупантом, а во-вторых автоматически получает мандат предшествующего правления, в нашем случае Британского. Вот и выходит, что Израиль фактически уполномочен на присутствие в Иудее и Самарии мандатом выданным Лигой Наций Великобритании. Я уже не говорю о том, что этот мандат был выдан Англии как раз для создания еврейского государства.
– Ловко сплел. Но если это и впрямь так, то почему все вас оккупантами почитают? – недоверчиво пробурчал Сергей.
– Тут все по Геббельсу: чем наглее вранье, тем охотнее в него верят.
В этот момент шумная компания затащила нас обратно за стол.
Выбравшись, наконец, на улицу, мы зашли в какой-то сквер и проболтали часа полтора, сидя на скамейке.
Сергей стал расспрашивать меня об иудаизме, какие в нем существуют направления и к какому из них я себя отношу? Я рассказал ему о «вязаных кипах», о религиозном сионизме, о раве Аврааме Ицхаке Куке, бывшем первым главным раввином Израиля еще в подмандатной Палестине, рассказал, что он считал светский сионизм частью процесса Избавления, а светская культура, по его учению, содержит в себе искры Божественного света.
Однако, уяснив, что при всей своей открытости религиозные сионисты не отказались ни от одного «еврейского обряда», Сергей впал в некоторое раздражение.
– Не могу поверить, что кто-то в наше время, – эти слова он произнес с особым ударением на слове «наше», – может всерьез относиться к ветхозаветным заповедям: не есть свинину и воображать, что этим он становится ближе к Богу!.. Ты хоть Новый завет-то читал? – скосился он на меня.
Нельзя сказать, что многие йешиботники могут похвалиться близким знакомством с христианскими источниками. Но в библиотеке моих родителей русская Библия присутствовала, и в свое время я действительно заглянул в «Новый завет».
– Читал, – честно ответил я.
– Ну и как впечатление?
– С некоторыми оговорками, положительное. Но только все, что там выдается за «новое», на самом деле хорошо забытое старое. Практически все поучения, приведенные в Евангелиях, я встречал в наших источниках.
– И заповедь подставлять вторую щеку?
– В книге пророка Иеремии «Эйха» сказано: «подставь бьющему щеку». Посмотри там в третьей главе… По-моему, в Евангелии просто собран и отражен тот моральный план, который общий и для иудеев, и для народов. Для христиан, точнее.
– А зачем какой-то другой план нужен, кроме этого общего, морального, очевидного для всех нормальных людей?
– Народам он, наверное, действительно не нужен. Тора дана только евреям, как народу – священнику.
– Господи ты Боже мой! Какой-то ты отсталый стал! Тора – это временный ограниченный закон, который Иисус Христос демонстративно нарушал.
– Не знаю, откуда ты это взял. Евангелия, во всяком случае, ни о каких нарушениях не сообщают… Почитай Флуссера.
– Ну как же не сообщают? Иисус исцелял в субботу, не омывал рук…
– Исцелять в субботу вовсе не запрещено! А обычай омовения рук перед будничной трапезой в качестве закона утвердился уже после разрушения Храма, то есть после 70 года новой эры. Да и как ищущий Бога еврей может не соблюдать Тору? Это же нонсенс.
Сергей молчал, как будто обдумывая мои слова, я решил, что он услышал меня, и, вдохновленный этим, стал говорить то, что не доверил бы первому встречному:
– В Торе скрыта тайна Всевышнего, Тора – это Божественная инженерия. Знал бы ты, с какой ревностью евреи постигают эту премудрость! В йешивах учатся по четырнадцать – шестнадцать часов в сутки, а ведь Гемара, если ее учить, как положено, со всеми комментариями – сложнее любой светской науки. Сам я, во всяком случае, ни с чем более сложным не сталкивался.
– Божественная инженерия, говоришь? – повторил за мной Сергей. Выражение это ему явно понравилось, но по какой-то странной ассоциации направило ход его мысли в совершенно другую сторону. Сергей начал рассказывать мне о карме и астральных телах.
Пора было уходить, но Сергей потащил меня в общежитие к своим друзьям, которых описал как университетскую группу ведущих интеллектуалов, опережающих свое время.
Все интеллектуалы оказались в сборе. В комнате, куда мы вошли, находилось человек десять, было страшно накурено, причем женщины курили, а мужчины терпели. Все бурно о чем-то спорили и нашего прихода не заметили, лишь двое вяло кивнули головами Сергею. Мы молча присели на кровать. Я прислушался, удивляясь тому, что совершенно перестал понимать русскую речь. Несколько раз прозвучало слово «примордиальная традиция».
В какой-то момент кудрявый молодой человек вытащил журнал, в котором печаталась книга «Царь мира» некоего Рене Генона, и стал делиться впечатлениями.
– Понятие «Царь мира» – это одно из самых «примордиальных» понятий, которое присутствует во всех древних религиях и культурах. К этому Царю восходят все традиции, причем в нем всегда отмечаются два аспекта – священнический и собственно царский; священнический аспект ассоциируется с мостом, высшим выражением которого служит радуга. Связь с центром осуществляется посредством глубинных пещер…, – излагал молодой человек.
Многое в его докладе показалось мне интересным, однако вскоре я опять полностью потерял нить.
– Первозданная традиция – это структура, – заговорила сидевшая у окна миловидная блондинка с короткой стрижкой, когда кудрявый прервался для того, чтобы подтвердить свою мысль цитатой. – Во всех мифах повторяется одна и та же структура – она и является основой. Вот, например, Штайнер обращает внимание, что и Кришну, и Моисея, и Иисуса Христа властители стремились убить еще при их рождении. Это именно структура, которая сопровождает явления в этот мир Великих посвященных. И еще я вам скажу, что Пятое Евангелие Штайнера – это в собственном смысле слова примордиальное Евангелие…
Все разом переключились на Рудольфа Штайнера. Стали обсуждать какую-то его теорию…
– Иисус Христос – это последующая инкарнация Заратустры, – убежденно заверил парень в совершенно темных солнечных очках.
В ответ заговорили сразу несколько человек. Я вслушивался, но по-прежнему не очень понимал, о чем речь.
– Иисус – аватара Вишны. Вы читали о жизни Иисуса в Индии? Есть книга, в которой очень интересно говорится об общей этимологии слов «христос» и «кришна», – вставил мой сосед по дивану.
– Заратустра прошел множество других инкарнаций, прежде чем воплотился в Христа, – подтвердили с дивана напротив. – Все дело в том, что Иисус представлен не только древней душой Заратустры, но и свежей небесной душой… Иисусов двое…
Я бросил красноречивый взгляд на Сергея и кивнул головой на дверь. Сергей подмигнул мне и направился к выходу. Прикрыв дверь, я прошептал:
– Какие еще Вишны и Заратустры, Сергей? Этот Генон, не спорю, интересные вещи говорит, но какие еще два Иисуса? Куда ты меня привел? Какая-то квартира заговорщиков!..
– Извини, дорогой, – перебил меня Сергей, – но это все серьезные люди, занятые поиском истины! Истины, понимаешь! А не замшелой традиции. Это студенты лучшего в стране университета. А закрываться в какую-то одну религию как в скорлупу, – это признак легкомыслия и даже, извини, скудоумия.
Я тут же попрощался с Сергеем, сославшись на срочные дела, но расстались мы вполне дружелюбно.
***
На следующий день я был в гостях у Андрея. Он как-то возмужал, держался бодро. Во всяком случае я не видел в его взгляде той растерянности и тоски, которые подмечал иногда в Израиле.
Жил Андрей в Сокольниках в однокомнатной квартире добротного многоэтажного дома, по всей видимости, сталинских времен, с большим внутренним двором. Располагался дом у самого парка, недалеко от центрального входа.
Обустроился Андрей со вкусом: мебель была хоть и не антикварная, но старая, с историей, такую хотелось разглядывать – комоду, письменному столу, буфету и стульям на вид было лет по сто. По периметру комната была обставлена книжными шкафами и стеллажами, причем один стеллаж комнату перегораживал, деля ее на «приемную» и «кабинет», как возвышенно именовал два образовавшихся помещения Андрей.
Книги на этих стеллажах были самые разные: по философии, математике, биологии, но особенно много по истории. Художественная литература тоже присутствовала, но большинства не составляла. Имелись и какие-то старинные на вид книги, некоторые на английском и французском языках, но большей частью церковные требники, которые, как выяснилось, Андрей собрал еще школьником, путешествуя по северным деревням.
Мы уселись на кухне пить чай.
– Ну, как тебе Москва?
– Трудно судить объективно. Москва – город моего детства…
– Уверяю тебя, москвичи мало изменились. Квартирный вопрос по-прежнему занимает их в первую очередь…
– Ну, а как ты? Кончил институт? Работаешь?
– Да… Я исследовательской деятельностью занимаюсь.
– Чем конкретно, если не секрет?
– Конкретно всем. Всем, что интересно. Но об этом потом. Ты рассказывай.
И я заговорил о своей службе, о минах, о замках крестоносцев, служащих укреплениями для нашей армии в Южном Ливане, о ситуации в Израиле, наконец, о последней встрече с Халедом.
– Ну, а как Сарит? Ты ее так и не разыскал?
– Как же я ее найду!..
– Как жалко! Неужели нет никакой возможности?
– В общем-то, нет. Но ты не бойся, Израиль – страна маленькая. У нас невозможно рано или поздно не столкнуться на улице.
Пока Андрей жарил картошку, я рассматривал его книги и на многих обнаружил экслибрис: «Андрей Безродин».
– Без каких таких родин? – удивился я, а вслух спросил: – Это что, фамилия твоя – Безродин?
– Она же и псевдоним.
– Какой еще псевдоним?
– Это моя настоящая фамилия, но если бы я родился каким-нибудь Ивановым или Романовым, я взял бы себе псевдоним Безродный. Но я родился Безродиным, а от добра добра не ищут.
– Чего ж тут «доброго»? На самом роду нести клеймо безродности.
– А мне нравится. Безродин или Безродный – это значит критически относящийся к истокам, готовый всегда начинать все сначала. Словом, как Адам… У него ведь не было рода.
– Верно, – оживился я. – Но не фамилия все же красит человека, а наоборот… Тот же Пушкин, скажем. Не Бог весть как звучит, какой-то Кошкин – Мышкин, Пистолеткин – Пулеметкин, но это не помешало ему занять исключительное место в русской литературе.
– Не скажи, иногда фамилия ведет диалог с судьбой человека. Например, Пугачев – он всех в России до смерти перепугал. Распутин был распутный и сбил Россию с пути, Козловский пел козлиным голосом, Похлебкин написал замечательные книги по кулинарии… А, Плисецкая? А, Малевич? А, Лобачевский? А, Скрябин? Да вот и Солженицын, кстати…
Андрей прервался и посмотрел на меня.
– Что еще Солженицын?
– Солженицын, говорю, эту особенность в «Архипелаге ГУЛАГе» отмечает. Он там пишет, что чекистов как будто по фамилиям на работу брали, и приводит немало имен. Помню следователя Скорохватова… Так вот я – Безродин, то есть потомственный экзистенциалист и самобытный мыслитель!
– Хорошо, ну а кто тогда выходит Ломоносов? Чемпион по боксу? Или Грибоедов?
Андрей начал что-то плести про дом Грибоедова и про то, как там славно кормились советские литераторы.
– А ведь и я, кстати, тоже собственную фамилию в псевдоним превратил! – сообразил я вдруг. – Из Черного сделался Шахар. В Израиле я зовусь Ури Шахар…
– Шахар – это вроде черный?
– Черный – это шахор, если быть точным. Но корень «ШХР» на иврите означает не только черноту, но и зарю – да, в первую очередь зарю.
***
Когда мы сели за стол, я приметил странную металлическую коробку с еще более странным содержимым. Что это была за необычная коллекция! Здесь лежали монеты. Но по какому принципу их отбирал нумизмат – угадать было совершенно невозможно. Здесь были старинные и, по всей видимости, весьма ценные монеты, давно вышедшие из употребления, среди которых выделялся внушительный медный пятак 18 века, а рядом с ним нагло лежала простонародная современная копейка, шиллинг соседствовал с российским четвертаком. Чего там только не было! Объединенные странной причудой коллекционера-демократа, благородные скудо терлись об обычную медь… Увидел я там и израильские монеты.
– Что это? – удивился я.
– О! – с достоинством ответил Андрей, – это очень необычная коллекция! Угадай, по какому принципу здесь собраны деньги!
– Без принципа! – заверил я Андрея.
– А вот и нет! – торжествующе сказал Андрей, – ответ неверный! Коллекционные монеты у меня в другом месте хранятся… А это – монеты памятные! Вон тут твои пять шекелей лежат, видишь? И старый шекель Сарит. Я у всех своих друзей прошу на память монету. Не важно какая, слежу только за тем, чтобы они не повторялись. Люблю вечерами перебирать эти денежки как скупой рыцарь.
– И сколько у тебя набралось?
– Пятьдесят восемь. Пятьдесят восемь друзей. Благодаря этой коллекции я всегда знаю число людей, запавших мне в душу, начиная ближайшими родственникам и кончая случайными знакомыми. И знаешь, откуда я взял эту идею?
– Неужто из Библии?
– Угадал, книга Исход, глава 30, там Бог подсчитывает численность еврейского народа посредством монет. Как Бог знал всех своих, так и я знаю всех своих. Но если задуматься, то ведь это в природе монеты заложено – представлять человека.
– В природе монеты? В ее природе, по-моему, прямо противоположное заложено! Деньги деформируют людские отношения. Кстати, сам подсчет с помощью полушекелей, жертвовавшихся на храм, производился по причине того, что монеты любят счет, а людей нельзя считать. Монета – это скорее символ обезличивания, чем личности.
– В первом приближении это так. Но тем почетней во втором приближении усмотреть в монете человеческие черты. Посуди сам. Монета всегда несет на себе герб, инициалы или профиль царя, то есть знаменует собой первичное человеческое свойство – суверенность. Кроме того, она носитель и образ универсальной ценности, то есть так же, как и человек, монета – это мера всех вещей. Ну и, наконец, монета – это самый широко распространенный малогабаритный круглый предмет, но круг – это символ бесконечности, а значит, и человека.
***
Таким примерно образом мы проболтали допоздна, и как-то само собой получилось, что я остался на ночь, а потом и вовсе переехал к Андрею (от малознакомой мне папиной кузины).
Через несколько дней я обнаружил, что Андрей вовсе не такой уж ревностный баптист, каким представлялся мне в Израиле. За эти дни к нему заглянули несколько человек: еврейского вида философ Гриша, которого Андрей представил как «блестящего специалиста по Плотину»; назвавшийся «буддистом» хипповатый Глеб с огненно-рыжей подругой и, наконец, два соседа лет сорока: тренер по кик-боксингу Боб и профессор биохимии Тихон. Но ни одного евангелиста среди его гостей не оказалось. Как я понял, Андрей действительно бывал иногда в молитвенном доме баптистов, но особо близких отношений у него там ни с кем не сложилось.
Еще раньше я понял, что Андрей вовсе не такой уж преуспевающий научный сотрудник. Я расспросил его подробней и узнал, что институт он бросил сразу после поездки в Израиль (от армии ему удалось избавиться благодаря астме, которой он болел в детстве). Оказалось, что все, что он исследует, делается вовсе не в рамках институтского проекта, а исключительно «по свободному зову сердца».
Работал Андрей в охране. Пару раз в неделю, а то и реже, он стерег здесь же в лесопарке какой-то санаторий. Но основная статья его дохода состояла в дивидендах с какой-то роскошной квартиры в центре Москвы, оставшейся после бабушки. Доходы делились между Андреем и его братом. Андрей утверждал, что этих средств ему на жизнь хватает.
– Ну а что ж ты все-таки исследуешь? – спросил я его как-то раз.
Андрей подвел меня к полке, целиком уставленной папками, каждая из которых, по словам Андрея, представляла собой отдельный исследовательский проект. Я слегка испугался, но вида не подал и наугад вытянул одно «досье».
«Звездное небо как осмысленный текст», – прочитал я ошарашенно и, заглянув внутрь, обнаружил с десяток карт, на которых самым причудливым образом были обведены разные звезды.
– Как это прикажешь понимать?
– Пытаюсь выделить наиболее повторяющиеся «созвездия» правильной формы.
– Зачем?
– Некоторые чудаки ждут сигналов из космоса от братьев по разуму. Ну, а я больше верю в Отца по разуму. Подумай, как бы Он мог не зашифровать в наблюдаемой нами картине звездного неба какое-нибудь послание?
Шизофрения! – промелькнула у меня в голове страшная догадка.
– Разве не чем-то близким занимается астрология? – дружелюбно заметил Андрей, от которого не ускользнул мой испуг. – И разве не это самое предположила астрофизика, сформулировав антропный принцип? Поверь, вполне естественно отнестись к карте звездного неба как к криптограмме. Во всяком случае, мы обязаны это проверить.
– Ну, если только проверить… – пробормотал я и, вернув карты на место, вытянул другую – одну из наиболее пухлых папок. Надпись гласила: «Дихотомическая стандартная теория».
– Не верю я в эти кварки. Я пытаюсь все свести к классическому бинарному началу: свет и тьма, – кратко прокомментировал Андрей, наблюдая за тем, как я уперся в лист, испещренный какими-то схемами и математическими преобразованиями.
– Откуда ты так математику знаешь? Ты же историк.
– Всегда интересовался. В Малом Мехмате учился.
Поставив папку на место, я взял другую, в которой оказалось много журнальных вырезок с фотографиями.
– Здесь подобраны материалы по Туринской плащанице, – пояснил Андрей. – Я несколько гипотез проверяю или, точнее, пытаюсь их отвести.
– А это что? – спросил я, вытянув папку, на которой была наклеена какая-то странная гравюра.
– Ну это как раз не исследование, это просто ксерокопия манускрипта Войнича.
– Что это за манускрипт?
– Неизвестные буквы неизвестного языка. Установлено лишь, что это осмысленный текст. Существуют лингвистические критерии, позволяющие это утверждать. Но никто до сих пор не смог его расшифровать! При всех современных возможностях, при всех современных знаниях! Никто! Я, конечно, всерьез не рассчитываю это сделать. Тут надо быть лингвистом, нужно знать десятки языков. Но рассматривать эти страницы могу часами. Эти загадочные буквы, эти странные детские рисунки… Душа просто куда-то улетает.
Я вспомнил, как пару дней назад, лежа в постели, я сквозь дрему видел, что Андрей зажег свечи и над чем-то склонился. Видимо, это был манускрипт…
Я просмотрел еще несколько папок: в некоторых были математические вычисления, в некоторых таблицы с датами. Поначалу мне показалось все это довольно странным и несерьезным. Но в первую очередь странным.
– Как можно быть специалистом во всем? Какая может быть наука вне академического мира? – спросил я Андрея.
– А по-моему, только такая наука и бывает. Настоящий ученый – всегда кустарь.
Этот ответ еще более усилил мои сомнения в доброкачественности научных занятий моего друга. Я всегда испытывал неприязнь к дилетантству, и было досадно, что Андрей, поначалу показавшийся мне ищущим и основательным, на деле был человеком этой породы. Похоже, что его фантазии на тему древних рукописей в районе Мертвого моря не были чем-то случайным, чем-то спровоцированным стрессом и сотрясением мозга, а вытекали из его общего характера, из пристрастия к поверхностной «научной деятельности».
Я скептически пожал плечами.
– Настоящий ученый всегда кустарь? Это, мягко говоря, как бы это сказать… оригинально.
– А что говорил Эйнштейн, ты знаешь? Он говорил, что идеальная работа для ученого – это надзирать за маяком. Это Эйнштейн сказал. Не Геккельбери Финн, не Портос. Эйнштейн!.. А я почти на такую самую работу устроился. Я это и родителям своим объясняю.
– А они что?
– А что они могут сказать? Они говорят: все лучше, чем пить. Довольны мною, короче.
Андрей потянул меня на кухню и, извлекая из буфета стаканы в мельхиоровых подстаканниках, сказал:
– Я тебе рассказывал, что поехал тогда в Израиль отчасти для того, чтобы развеяться. Ну, то есть, для того, чтобы отвлечься от одной особы?
– И, как я вижу, поездка тебе действительно пошла на пользу. Ты в лучшую сторону изменился. Бодро выглядишь.
– Но все же по-настоящему помогла не поездка… Видишь ли, я и по приезде в Россию иногда очень страдал. Любая радость была мучительна, потому что я не мог разделить ее с ней… До конца никакие молитвы не помогали, никакие впечатления. Жизнь моя была совершенно отравлена… Такое чувство, как будто в душе твоей дырку проели… Словом, «и понял я, что горше смерти женщина»…
– Так как же ты исцелился? Ты действительно другой стал, – заинтересовался я.
– Ты не поверишь… Я случайно узнал, что всякое четное число является суммой двух простых чисел, то есть тех, что делятся только на самих себя…
Связь между этими двумя фактами – неизлечимой любовью и четными числами – была такой невероятной и неожиданной, что я едва не охнул от такого сюрприза, инстинктивно посмотрел сперва на дверь, высчитывая пути бегства, а потом с опаской на Андрея, в чьей голове такая связь стала возможной. Но виду не подал.
– Неужели? – сказал я, стараясь не улыбаться и не моргать. – Давай посмотрим, например, 36…
– 36 можно представить как сумму 13 и 23, как 17 и 19 или еще как-нибудь.
Я задумался, выходило вроде все правильно.
– И что, так действительно любое четное число раскладывается?
– В том-то и дело, что это экспериментально так установлено, но никто не доказал. Как это выходит из природы самих чисел никому не известно.
– Ну, хорошо. И какая связь с любовью? – осторожно сказал я, на всякий случай широко и дружественно улыбаясь.
– Меня, понимаешь, это так поразило, так заинтриговало, что я все на свете позабыл… Я стал проверять, составлять таблицы.. Ну что мы вообще знаем о числах, если не понимаем природы связи простых чисел с четными? Где формула этого чуда? Как все это подстраивается? Все показалось мне тогда таким загадочным, как будто я к тайне мира напрямую приблизился, минуя ту мою сказочную девушку. Тогда я впервые и почувствовал, что знание – это такая же могущественная захватывающая сила, как и любовь… В тот момент, поверь, я впервые за эти годы стал самодостаточен, впервые смог ликовать и поражаться, не отравляясь сознанием, что лишен возможности делиться этими чувствами с ней. С той минуты меня как будто прорвало, я повсюду вижу загадки и загораюсь желанием их разрешить…
– Многим, наверно, знакомо это изумление, – согласился я, но как это мешает учебе в институте?
– Ах, университет, – усмехнулся Андрей. – Я понимаю, конечно. Сейчас высшее образование – это что-то вроде того, чем когда-то было римское гражданство. С дипломом, тем более со степенью, ты повсюду встречаешь уважительное отношение. Ты – человек с большой буквы… Но мне на все это времени жалко.
– Недавно я слышал по радио передачу о теореме Ферма, – вспомнил я вдруг. – В ней рассказали историю прямо такую, как у тебя случилась. Один состоятельный человек по имени Пауль Вольскель захотел покончить с собой из-за несчастной любви, он уже приступил к последним этапам своего замысла: то ли прощальное письмо пошел писать, то ли пистолет заряжать. Не помню. Но вот перед самым роковым этим шагом он вошел в свою библиотеку взял случайно с полки одну из книг, в которой как раз про теорему Ферма говорилось, и так увлекся задачей, что обо всем забыл. Теоремы он так и не доказал, но жив остался. Кстати, он так загорелся желанием найти решение, что назначил премию тому, кто теорему эту докажет. В той передаче говорилось, что учрежденная им комиссия рассмотрела сотни, если не тысячи решений, которые были признаны неверными. И вот как раз сейчас, представляешь, один математик заявил, что доказал теорему и обратился в эту комиссию. Но я так и не понял, приняла ли комиссия его доказательство.
– Неужели доказал? У меня, лично, эта теорема не очень продвигается.
– Ты и ее пытаешься?.. – улыбнулся я. – Ну а как, кстати, с этими четными числами? Тебе удалось что-нибудь выяснить?
– Это один из вопросов, над которыми я продолжаю биться. Пока результатов нет.
– А вообще какие-то успехи бывали?
– Смотря что понимать под успехом.
– Ну хорошо, а что ты вчера ночью вычислял?
– А! – обрадовался Андрей. – Это очень интересное исследование, я назвал его «Научная эсхатология».
– Эсхатология? Это что-то про конец света? Высчитываешь, когда солнце погаснет, что ли?
– Нет, так далеко я не заглядываю… Но по моим расчетам, что-то не менее знаменательное стрясется гораздо раньше, между 2030 и 2400 годами… Я, видишь ли, ищу нулевое время, точку «омега», к которым стремится история. Ты, наверное, обращал внимание на то, что темпы прогресса все время ускоряются?
– Ну, обращал. Это, по-моему, ясно всем.
– Так вот, я заметил, что ускорение это нарастает порядками. Иначе говоря, историю надо мерить, как мерят силу землетрясения по шкале Рихтера или как кислотность по рН. Причем это касается не только технического прогресса, но и биологической эволюции. Кстати, как иудаизм к теории эволюции относится?
– Некоторые отрицают, но рав Кук воспринимал ее очень положительно. Он говорил, что благодаря Дарвину человечество приняло Божественную идею развития.
– Ясно. Так вот, на смену биологической эволюции, завершившейся возникновением человека, приходит культурный и технический прогресс, ускоряющийся в той же прогрессии.
– Подожди, что значит «в той же прогрессии»? Как можно измерять эволюцию и технический прогресс в одних и тех же единицах?
– Я тебе сейчас все покажу.
Андрей подошел к шкафу, вытащил оттуда папку, раскрыл свои таблицы и графики, исписанные разными датами, и выбрал какой-то лист.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?