Читать книгу "Коммуналка"

Глава 5
Квадратные метры

Октябрьское солнце мягко прогревало широкую аллею, выстланную палыми, влажными листьями. В воздухе плыл тот особенный, терпкий запах увядания и дыма от сжигаемой листвы, который бывает в Москве только короткой порой бабьего лета.

Аркадий и Варя шли не спеша. Машенька, смешно переваливаясь в своих осенних ботиночках, топала впереди, то и дело нагибаясь за особенно ярким кленовым листом или блестящим желудем. Здесь, на воле, вдали от душных, пропахших жиром стен сорок третьей квартиры, дышалось удивительно легко. Но напряжение, которое они почувствовали сразу после заселения, так и не отпускало.

Никитин шел, засунув руки глубоко в карманы куцего пиджака. Он щурился на солнце, но взгляд его оставался тяжелым, отсутствующим. Варя, поправив на плечах шаль, с тревогой покосилась на мужа.

– Знаешь, Аркаша, меня эта Клавдия пугает, – тихо сказала она, следя глазами за дочерью. – Помнишь, как она на меня смотрела на кухне… словно ножом буравила. Я в этих кастрюлях начала разбираться, а она стоит за спиной, сопит, молчит. И все трет эту плиту, трет. У нее глаза какие-то… неживые. Как у рыбы сушеной.

Никитин достал папиросу, чиркнул спичкой.

– Клавдия Шмырева? Да, кость сухая, – задумчиво хмыкнул он, выпуская дым. – В таких коммуналках всегда одна такая заводится, ее и назначают старшей. Хозяйка Медной горы местного разлива. Чуть что не так – сживет со свету. А ты видела, как этот пижон, Валик, на Коркина смотрел?

– Видела, – Варя зябко передернула плечами. – Исподлобья, как побитый, но укусить готовый. А Коркин… тяжелый он мужик. Когда заорал на кухне, у меня от его голоса аж мурашки по коже. И Петька этот, Зинкин мальчонка, сразу за подол матери спрятался, словно этот Коркин уже его бил когда-то. Жизнь там у них, конечно… не приведи господь.

Они помолчали. Машенька с радостным визгом бросила в лужу охапку собранных листьев, и Варя торопливо шагнула к ней, чтобы оттащить от воды.

– А старуха эта, Капитолина Эдуардовна? – спросила она, вытирая дочке руки платком. – Сидит, как изваяние. Только мундштук в руке сверкает. И ведь ни с кем не здоровается даже. Барыня. А Сима эта… серая мышь. Я, когда в коридор выходила, чуть на нее не налетела. Стоит в темноте, затаившись, дышит тихо-тихо… Аркаша, ну и местечко нам досталось. Как в террариум попали. Никто никому в глаза не смотрит.

– Террариум и есть, – серьезно ответил Никитин. – Они там все друг друга на дух не переносят, да только помалкивают. Ладно, Варя. Ты за Машей поглядывай, а я тут на минутку забегу. Нужно в райжилотделе отметиться, да и вообще, уважение проявить.

Он осторожно прикоснулся к щеке жены и зашагал к массивному серому зданию райисполкома, над входом в которое тяжело свисал красный выцветший флаг.

Коридор райжилотдела был полон народу. Очередь страждущих гудела у дверей инспекторов. Виновато сутулясь и извиняясь, Никитин протиснулся в приемную. За массивным столом сидела дородная секретарша с начесом, грозно лязгая клавишами пишущей машинки «Ундервуд».

– Здравствуйте, товарищ, – Никитин снял кепку и застенчиво улыбнулся, положив на край стола сложенный вчетверо ордер. – Я вот, доложить. Никитин моя фамилия. Который из железнодорожного депо. Заселились мы, значит. Все в порядке, комната светлая, жалоб не имеем. Спасибо вам огромное за заботу о человеке труда.

Секретарша оторвалась от машинки, подозрительно смерила взглядом потертый рабочий вид Аркадия, но, увидев его искреннюю улыбку, смягчилась.

– Знаю, знаю, Никитин, в сорок третью квартиру въехали. Вместо покойного Зубкова. На метры личного фонда прокуратуры города. – Она выдернула из машинки отпечатанный лист, положила его в папку, зарядила каретку новым листом. – Я ваш ордер на подпись начальнице носила. Ну и хорошо. Обживайтесь там. Квартирка, конечно, шумная, да вы люди молодые, привыкнете.

– Привыкнем, конечно, – развел руками Аркадий. Он тяжело вздохнул и почесал затылок на манер простоватого деревенского мужика. – Соседи вот только… косо смотрят. Я уж грешным делом подумал: может, мы чье-то место заняли? Вдруг комната Зубкова кому-то из соседей по закону причиталась? Той же Клавдии Ивановне или, скажем, Зинаиде с ребенком? Они небось теперь на нас зуб точат, что мы их квадратные метры из-под носа увели?

Секретарша фыркнула и снисходительно поправила начес.

– Да ладно! Что это вы пугливый такой, Никитин! Насчет вас было прямое распоряжение из прокуратуры города. А это ого-го какая сила! И мы все сделали по приказу. А ваши соседи, – она пренебрежительно махнула рукой, – никому из них эта комната не светила. Я лично проверяла историю сорок третьей. Там у всех нормативы удовлетворительные, по санитарным нормам проходят. У Коркина, например, жена ушла, так он один на своих метрах жирует. Залесский тоже один. Так что не бойся, кладовщик. Жируй, так сказать, в хоромах прокуратуры. Никто без особого распоряжения оттуда, – секретарша со смыслом показала пальцем в потолок, – тебя не выселит.

Лицо Никитина растянулось в простодушной улыбке.

– Вот спасибо, успокоили. А то жена прямо извелась вся. Ну, пойду я, не буду отрывать от государственных дел. Здоровья вам.

Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой массивную дверь. Коридор продолжал гудеть как улей, и чтобы выйти на улицу, Аркадию пришлось протискиваться сквозь толпу усталых и грустных людей.

Выйдя на крыльцо, Никитин натянул кепку. Улыбка слетела с его лица, как содранный пластырь. Кислым взглядом он уставился на свои стоптанные рабочие ботинки. Значит, никто из проживающих в сорок третьей квартире не мог претендовать на комнату Матвея Зубкова. Следовательно, у четы Никитиных нет причин для конфликтов с соседями.

Ну и следующий вывод. Если, конечно, он был кому-то интересен: никто из семерых жильцов квартиры не мог желать смерти Матвея Зубкова ради его двадцати квадратных метров.

Глава 6
Серая моль

Никитин зашел в комнату, как можно плотнее прикрыв хлипкую фанеру двери, и замер у порога. Воздух по-прежнему был затхлым, с тяжелым привкусом старой мастики, въевшейся в паркет. Пришлось снова раскрывать окно нараспашку. В коридоре слышалась привычная суета, звуки шагов, звон ведер, кто-то переругивался из-за таза в уборной. Но Никитин этого не замечал.

Его взгляд медленно и цепко изучал тесное пространство, переходя от окна к дивану, оттуда к трюмо и детской кроватке. В этой комнатушке еще недавно обитал странный одинокий человек, умерший странной смертью.

Из головы не уходила Клавдия. То короткое, наполненное испугом мгновение, когда он застал ее у своей двери. Сомнений не было: сухая, маниакально трущая плиту соседка заходила сюда, пока Варя суетилась на кухне с кастрюлями, а он сам курил у раковины. Но что ей здесь было нужно? Почему скрытно?

После внезапной смерти Матвея Зубкова милиция опечатала комнату, заперев дверь на ключ и наклеив бумажку с чернильной печатью. Для соседей эта дверь стала непреодолимым препятствием. Никто из них не мог проникнуть внутрь вплоть до сегодняшнего утра, когда Никитин сорвал бумажку и внес трюмо. И вот старшая по квартире Клавдия Шмырева, выгадав секунду, скользнула в комнату покойника.

Никитин подошел к своему пожелтевшему чемодану, который он задвинул под колченогий стол. Присел на корточки, оглянулся на дверь. Пальцы быстро пробежались по ремням. Он расстегнул замок, поднял крышку. Внутри блеснула ледяная сталь табельного «ТТ». Пистолет был на месте, обоймы – тоже. Документы уложены так, как он их оставил. Клавдия не рылась в его вещах. Ей не было дела до имущества кладовщика.

Тогда что?

Никитин выпрямился, прошелся вдоль стен, оглядывая каждый миллиметр подоконника и старого трюмо. Варины расчески, недорогая пудра, стопка детских пеленок, несколько книг, прислоненных к мутному стеклу, – все было нетронутым.

Никитин подошел к окну и тяжело оперся ладонями о подоконник. Провел шершавой ладонью по облупившейся краске, задержался взглядом на углу трюмо. И вдруг нахмурился.

На кружевной салфетке, брошенной Варей для уюта, сиротливо лежал деревянный рожок для детских ботиночек.

– Погоди-ка, – пробормотал Никитин себе под нос, прищурившись. – Тут же еще стояла деревянная матрешка…

Он помнил ее отчетливо. Небольшая, из полированного, почти мореного дерева деревяшка, с рельефным, тонко вырезанным личиком, явно вышедшая из-под резца умельца. Это была не игрушка, а скорее брелок или талисман. Тяжелый и гладкий, выточенный из цельного куска дерева. Без секретов и пустот внутри. Матрешку первой нашла Варя. Не придав ей значения, щелкнула по ней пальцем, загнала под раму.

Никитин еще раз обшарил пол под трюмо, заглянул за батарею. Пусто.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Варя. Она несла в руках дымящуюся глубокую тарелку с манной кашей для Машеньки, которая тут же начала радостно улюлюкать.

– Варя, – спросил Никитин негромко. – А где матрешка, которая стояла на подоконнике? Маленькая такая, деревянная. Ты ее вроде брала…

Варя замерла с ложкой в руке, перевела удивленный взгляд с мужа на подоконник.

– Нет, Аркаша, не брала. Кажется, она под раму закатилась. А что?

– Пропала, – констатировал Никитин. – Нигде нет. Маша ее заиграть не могла?

Варя помотала головой, присаживаясь рядом с дочерью на диван и начиная дуть на горячую кашу.

– Да как же она ее заиграет? С дивана Маша не слезала. Да и не достала бы она до подоконника. Вон, сидит, зайца своего мусолит. Куда бы она матрешку дела?

Никитин устало потер подбородок, глядя в окно.