Читать книгу "Месть старого особняка"
Автор книги: Валерий Шарапов
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Валерий Георгиевич Шарапов
Месть старого особняка
* * *
© Шарапов В., 2026
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
Пролог
Надсадный рев дизеля ЯАЗа рвал тишину арбатских переулков. Экскаватор Э–153, лязгнув гусеницами по битому кирпичу, вгрызся в остатки стены особняка. Ковш, клацнув, выдрал кусок штукатурки, обнажив старую почерневшую кладку.
Сидорчук стоял в стороне и прикуривал «Беломор». Пахло известковой пылью, ржавчиной и поздней осенью – прелыми листьями, что кучами сгребали вдоль Смоленской набережной. Низкое октябрьское небо давило серостью. График сноса висел на волоске: к первому ноября площадка должна быть чиста.
– Николай Иваныч! – заорал экскаваторщик, высунувшись из кабины. – Тут металл! Ковш не берет!
Сидорчук сплюнул окурок в пыль и махнул рукой: «Глуши». Дизель, всхлипнув, затих. В наступившей тишине отчетливо стал слышен лязг цепи – ветер гонял по пустырю обрывок арматуры.
– Что там? – Он подошел ближе, запрыгнул на груду обломков.
Экскаваторщик, пожилой мужчина в промасленной телогрейке, ткнул пальцем вниз. Из-под груды битого кирпича и гнилых балок торчал край проржавевшего металла. Угол, обитый почерневшим железом, с выпуклостями клепки.
– Сейф, – сказал Сидорчук. Он спрыгнул вниз, обошел яму. Сейф лежал на боку, наполовину уйдя в подвальный грунт. Старый, еще дореволюционной работы, с затейливыми литыми ручками, давно съеденными коррозией. – Чей-то схрон. Давай его наверх, Семеныч. Только аккуратно.
Ковш экскаватора, лязгнув, поддел сейф. Металл противно заскрипел, но выдержал. Сейф, покачиваясь, поплыл в воздухе, рассыпая ржавую труху. Его опустили на утрамбованную площадку, где обычно складировали арматуру.
К месту уже стягивались рабочие. Бригада была небольшая: Сазонов, Артем Басов да двое молодых подсобников. Сазонов, мужик лет сорока с нагловатым прищуром, подошел первым, пощупал замок.
– Ни хрена себе хозяйство! Тяжелый, зараза! Там червонцы, что ли?
– А ну отойди, – отодвинул его плечом Сидорчук и сам обошел находку. Сейф был вмазан в стену подвала, это ясно. Значит, дом ставили на сейф, а потом заложили кирпичом. Хозяева прятали добро основательно.
– Вскрывать будем? – подал голос Басов. Худой, небритый, с затравленным взглядом, он стоял чуть поодаль, пряча руки в карманы ватника.
Сидорчук посмотрел на него, потом на Сазонова и кивнул:
– Вскроем. В присутствии всей бригады, чтобы потом вопросов не было. Тащи кувалду, Басов.
Басов метнулся к вагончику. Вернулся с тяжелой кувалдой, на ходу перехватывая черенок.
– Бей по замку, – посоветовал Сидорчук и показал на проржавевшую личинку.
Басов со всей силы размахнулся. Удар пришелся вскользь – металл высек искру, но замок даже не дрогнул. Руки у Басова дрожали – то ли от холода, то ли от нервов.
– Дай сюда! – вырвал у него кувалду Сазонов. Сплюнул на ладони, поплевал, размахнулся шире, и тяжелый, сочный удар обрушился на замок. Лязг металла разнесся по пустырю. Сазонов бил еще и еще, уже с ожесточением. Пот градом катился по его лицу, прочерчивая светлые дорожки на серой от пыли коже. Искры летели во все стороны. Наконец замок, жалобно хрустнув, отвалился.
– Есть! – выдохнул кто-то из подсобников.
Сазонов отбросил кувалду, рванул дверцу. Та поддалась не сразу, пришлось дергать с силой, обдирая пальцы о ржавчину. Наконец дверца, проскрипев, распахнулась, и в полумраке сейфа тускло блеснуло золото. Внутри, на дне, аккуратными стопками лежали монеты – царские червонцы. Поверх монет – несколько ювелирных украшений: брошь с камнями, серьги, пара колец. А в углу, на самом верху, лежал небольшой футляр из темно-синего бархата – потертый, но с четким золотым вензелем на крышке.
– Мать честная… – прошептал Сазонов, и рука его сама потянулась внутрь. Пальцы дрожали мелко, противно, он это чувствовал, но остановиться не мог.
– Стоять! – рявкнул Сидорчук.
Сазонов замер, но руку не убрал. Дыхание у него сбилось, стало частым, поверхностным.
– Всем отойти! – скомандовал Сидорчук и шагнул к сейфу. – Это государственное имущество. Надо составить акт, вызвать…
– Кого вызвать? – перебил его Сазонов. – Милицию, что ли? Ты чего, Николай? Это же клад, по закону – нам четвертая часть. Делить надо.
– Кто тебе сказал, что четвертая? – подал голос Басов. – Там за «рыжье» монет сорок дают.
– А ты уже сидел, тебе виднее, – огрызнулся Сазонов. – Молчи уж, фраер.
– Заткнулись оба! – повысил голос Сидорчук, но уверенности в нем поубавилось. Сазонов прав – часть причиталась. Но оформлять официально – это недели волокиты, опись, прокуратура, эксперты. График снова встанет, а сверху давят: к дате надо площадку сдать.
– Я предлагаю, – начал Сидорчук медленно, – по-рабочему. Составляем опись, сдаем начальству, а там пусть разбираются.
– Так и разберутся, – хмыкнул Сазонов, запустил руку в сейф, выгреб пригоршню монет. Затем ссыпал их в карман ватника и сгреб еще со словами: – Мне за вредность положено.
– А ну, положь! – рванулся к нему Басов. – Ты чего, паскуда? Всем поровну!
– Пошел ты! – Сазонов толкнул Басова в грудь. Тот отлетел к груде кирпича, поскользнулся и упал.
– Работает он тут… Руки коротки, – хмыкнул Сазонов.
Сидорчук видел, как Басов вскочил, побелев от злости, как сжал кулаки. Остальные рабочие замерли, не зная, что делать. Двое подсобников пятились к экскаватору.
– Хватит! – заорал он, выхватил из рук Сазонова монеты, которые тот еще держал в руках, и швырнул их обратно в сейф. Часть упала мимо, покатилась по пыльной земле. Рабочие бросились их подбирать.
Сазонов уже никого и ничего не слышал, он совал монеты во все карманы. Басов, поднявшись, тоже полез в сейф, торопливо хватая червонцы дрожащими пальцами.
– Все, хорош! – Сидорчук рявкнул так, что даже экскаваторщик вздрогнул. – Работу закончили! Завтра утром решим, что с этим делать. Сейф оттащите в вагончик. Все, разошлись!
Он шагнул к сейфу, оттесняя рабочих, взял в руки футляр и открыл.
Пусто. Внутри, на белом атласе, осталось только углубление – след от давно исчезнувшего украшения. Футляр был старый, но бархат еще хранил запах духов. Или показалось? Вензель – буквы, переплетенные в затейливую вязь. «А. Б.»? Дорогая работа, еще дореволюционная.
Где-то было само украшение. То, что ценнее всех этих монет.
Сидорчук незаметно сунул футляр за пазуху и обернулся на скрип.
В окне дома напротив, того, что еще не снесли, колыхнулась занавеска. Дом был старый, с облупившейся лепниной, с чугунным козырьком над подъездом – такие еще держались в арбатских переулках. В окне третьего этажа стояла женщина. Невысокая, сухонькая, в темной кофте. Она не отрываясь смотрела на стройку, будто видела не экскаватор и груду кирпича, а что-то другое. Из открытой форточки доносился голос Левитана, который читал сводку.
Сазонов перехватил взгляд Сидорчука и хмыкнул:
– А, Ксения Львовна, учительница старая. Всю жизнь здесь прожила. Говорят, еще тех хозяев помнит. Я у нее позапрошлый год полы стелил – она мне сама рассказывала. Вот, все смотрит, как дом ломают. Скоро и ее выселят.
– Помолчи! – отвернулся от него Сидорчук.
Когда он поднял глаза снова, окно было пусто. Только занавеска еще колыхалась, словно кто-то только что отошел в темноту комнаты.
– Сазонов, – окликнул Сидорчук, – тащи сейф в вагончик. Остальные – по домам. Завтра в семь, как обычно. Опоздаете – вычту.
Довольно ухмыляясь, тот взвалил сейф на тачку и покатил к бытовке. Басов пошел следом, злобно косясь на него. Остальные, переглядываясь, потянулись к выходу со стройплощадки.
Оставшись один, Сидорчук достал футляр, еще раз осмотрел. Про этот дом говорили разное: что владелец был ювелиром, что перед революцией спрятал ценности, да так и не вернулся. А неделю назад сотрудник архитектурного бюро Суханов сказал ему, когда он чертежи старой планировки смотрел: «Там, батенька, не один тайник был. При перестройке в двенадцатом году второй сделали, потайной. Хозяин хитрый был». Тогда Сидорчук не придал словам Суханова значения. А теперь футляр лежал в кармане. Значит, где-то рядом и само колье, или брошь, или диадема.
Тем временем Басов шел через пустырь, сжимая в кармане монеты. Тяжелые, круглые, с двуглавым орлом. Он то и дело оглядывался – не смотрит ли кто? – и спотыкался о битый кирпич.
Стройка осталась позади. Впереди, за дощатым забором, начинались переулки – кривые, темные, с редкими фонарями. Там, в полуподвале, была его комната в общежитии. Сосед храпел, пахло щами и сыростью. Денег на метро не было – пришлось идти пешком через весь Арбат.
Он сунул руку в карман, нащупал монету, поднес к глазам. В свете дальнего фонаря блеснуло золото. Царский червонец. На одной стороне – профиль, на другой – двуглавый орел. Басов не разбирался, кто там нарисован, но монета была тяжелая, настоящая.
– Эй, гражданин! – вдруг окликнул его кто-то из темноты.
Басов вздрогнул, выронил монету. Она покатилась по асфальту, звякнула. Он бросился на колени, шарил руками в пыли, пока не нащупал. Сердце колотилось где-то в горле. А из темноты вышел мужчина с собакой. Пес фыркнул, клацнул зубами о намордник. Мужчина посмотрел на ползающего Басова, покачал головой, прошел мимо.
Басов поднялся, отряхнул колени. Дыхание не унималось. Он пошел быстрее, почти бегом, и то и дело хватался за карман: там ли монеты, целы ли?
В подворотне, перед входом в общежитие, он остановился. Прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. В ушах все еще стоял лязг кувалды и голос Сазонова: «Мне за вредность положено».
– Чтоб ты подавился, – прошептал Басов.
Вечерело. Низкое небо темнело, фонари на набережной еще не зажглись. Со стороны стройки доносился лязг – Сазонов возился в вагончике. Сидорчук пошел на звук.
Вагончик стоял в углу площадки, рядом с грудой строительного мусора. Внутри горел свет – Сазонов включил голую лампочку под потолком. На столе, рядом с грязной кружкой и номером «Вечерней Москвы» за четырнадцатое октября, были разложены монеты, а сам он сидел на табурете, перебирал их, слюнявил пальцы, складывал столбиками. Глаза у него блестели, дыхание сбивалось – он то и дело облизывал губы.
Сидорчук приоткрыл дверь, шагнул внутрь.
– Николай, – Сазонов поднял голову. – Ты глянь, золото, царское. Червонцы. Тут на квартиру хватит, а то и на две. Заживем!
– Слушай, Сазонов, – Сидорчук закрыл за собой дверь. – Там был футляр. Что в нем было?
– А?
– В футляре, говорю, что было? Ты ж его первым взял. Украшение где?
Сазонов поморгал, потом ухмыльнулся:
– А, футляр. Пустой был, Николай, я ж глянул. А че?
– Куда дел?
– Да никуда. В сейфе оставил. А че? Ты за него переживаешь?
Сидорчук промолчал. Взгляд его скользнул по вагончику. На гвозде у двери висела монтировка.
– Ты не темни, Сазонов. Украшение где? Колье? Брошь?
– Да нет там ничего, говорю же! – Сазонов встал, лицо его стало злым. – Ты че, мент, что ли? Мне мое причитается, и баста. А футляр… может, Басов спер, пока мы тут? Он шустрый, хоть и трус.
– Басов не брал, – Сидорчук шагнул ближе. – Я видел, как ты футляр в карман сунул, когда сейф открыли.
Сазонов замер. Глаза его забегали.
– Ну, сунул. Пустой же. Выкинул где-то.
– Врешь!
Тишина в вагончике стала плотной, как известковая пыль, осевшая на губах. Слышно было, как за стеной ритмично стучит двигатель экскаватора – Семеныч прогревал машину перед ночной сменой. Стук был ровным, как метроном, только медленный.
Сазонов дернулся к столу, попытался сгрести монеты в карман, но Сидорчук перехватил его руку:
– Сядь!
– Пусти! – рванулся Сазонов, но Сидорчук держал его крепко. В глазах Сазонова плеснулся страх, сменившийся злобой. – Ты че, начальник? Решил все себе забрать? Думаешь, самый умный?
– Я сказал, сядь!
И тут неожиданно Сазонов его ударил. Кулаком, наотмашь, целя в лицо. Сидорчук увернулся, и удар пришелся в плечо. Тогда Сазонов с силой толкнул его, пытаясь вырваться, и рванул дверь вагончика. Но Сидорчук уже схватил монтировку с гвоздя.
Сазонов обернулся, увидел монтировку в руке Сидорчука, и зрачки его расширились, рот приоткрылся.
– Ты… ты че, Николай? Спятил? Из-за футляра? Да на, забери его! – он полез в карман, вытащил футляр, швырнул на пол. – Забери и убирайся! Монеты мои!
Сидорчук не смотрел на футляр. Он смотрел на Сазонова.
– Мне Суханов, архитектор, говорил, – тихо сказал он, – что тайники в старых домах могли быть двойными. А Ксения Львовна – ну, та училка – рассказывала, когда я у нее ремонт делал, что в том доме и впрямь двойной тайник сделали. При перестройке, в двенадцатом году. Вроде она сама там то ли жила, то ли служила. Может, и родственница хозяев. Ты знал?
– Ничего я не знал! – закричал Сазонов. – Отпусти, гад!
Он рванулся к двери, Сидорчук шагнул вперед, и монтировка, описав короткую дугу, встретилась с затылком Сазонова. Звук был глухим, влажным. Сазонов осел на пол, даже не вскрикнув, и уткнулся лицом в грязный линолеум.
Сидорчук стоял над ним, тяжело дыша. Монтировка выскользнула из пальцев, упала рядом с телом. На металле, в сгустках пыли, темнело что-то влажное. Кровь медленно растекалась по линолеуму темной лужей, подтекая под монтировку.
Стук экскаватора за окном не смолкал, работал ритмично, как часы, так что Семеныч ничего не слышал.
Сидорчук наклонился, поднял футляр с пола, обтер его рукавом. Потом разжал мертвые пальцы Сазонова, все еще сжимавшие горсть монет. Золото глухо звякнуло, падая обратно на стол.
Он вытер руки о ветошь, что висела на спинке стула. На пальцах осталась кровь, смешанная с пылью. Потом тщательно снова вытер их и спрятал футляр во внутренний карман спецовки.
Еще раз посмотрел на тело. Сазонов лежал лицом вниз, раскинув руки. В луже крови отражалась тусклая лампочка. Рядом, наполовину в крови, валялась монтировка.
Сидорчук шагнул к двери, приоткрыл ее. Холодный воздух ударил в лицо. На стройплощадке было темно, только фары экскаватора светили вдаль, выхватывая из темноты груды кирпича и торчащую арматуру. Семеныч сидел в кабине и курил, глядя в ночь.
Сидорчук вышел из вагончика и закрыл за собой дверь.
Он шел через пустырь, и хруст остатков кирпича под ногами был единственным звуком, кроме ровного стука экскаватора. Пыль, поднятая за день, оседала на губы – горькая, известковая, скрипящая на зубах. В кармане, у самого сердца, лежал футляр. Тяжести в нем не было, но Сидорчук чувствовал его вес.
На середине пустыря он остановился. Обернулся.
Вагончик стоял в углу площадки. В его окне горел свет. Свет был желтым, тусклым, но в темноте горел ярко, как маяк.
Сидорчук смотрел на этот свет долго. Потом перевел взгляд на окна соседнего дома – того, где жила Ксения Львовна. Там было темно. Только на третьем этаже мелькнул огонек и погас. Что это было: спичка? Свеча?
Он отвернулся и пошел дальше.
А экскаватор все стучал. Ритмично, ровно, как будто ничего не случилось…
Глава 1
Телефон зазвонил резко, с металлическим дребезжанием, от которого на стене зашевелилась пожелтевшая бумажка с графиком дежурств.
Владимир Игнатьевич Родин мельком глянул на часы – стрелки показывали без пяти восемь – и снял трубку на втором гудке:
– Родин слушает.
– Товарищ майор, дежурный по городу. Труп на стройке, в районе Арбата. Сносимый квартал между Смоленской набережной и улицей Воеводина.
Родин уже доставал блокнот, раскрывал на чистой странице. Шариковая ручка привычно легла в пальцы.
– Адрес точный?
– Улица Воеводина, дом семь. Но фактически – стройплощадка, снос. В бытовом вагончике обнаружен труп, предварительно – Сазонов Григорий Михайлович, рабочий. Сообщил прораб участка в семь двадцать.
– Кто на месте?
– Участковый лейтенант Ильин. Криминалиста вызвали, едет. Ваши уже в курсе.
Родин записал адрес, фамилию погибшего. Блокнот был старый, в коленкоровом переплете, страницы испещрены мелким убористым почерком.
– Мои – это кто?
– Сотрудники МУРа. Мы им сообщили, товарищ майор. Капитан Зайцев в списке на выезд.
– Хорошо. Соедините меня с Зайцевым.
– Есть!
В трубке зашуршало, щелкнули контакты, потом дальний женский голос сказал: «Третий, на линии». И почти сразу – знакомый, чуть хрипловатый голос Зайцева:
– Слушаю.
– Петр, это Родин. Ты где?
– На Петровке, Владимир Игнатьевич. Только что получил ориентировку. Еду?
– Едем. Адрес: Воеводина, семь. Стройка на месте сноса. Я выезжаю, встретимся на месте.
– Понял. Буду через двадцать минут.
Родин положил трубку. На столе слева – стопка заявлений, требующих резолюции, справа – вчерашние протоколы, не подписанные. Но все это подождет. Он накинул плащ – темно-серый, еще довоенного покроя, но добротный, – проверил, на месте ли удостоверение во внутреннем кармане. Протер запотевшие очки и надел.
В коридоре прокуратуры было тихо – начало рабочего дня, народ только подтягивался. Из-за двери напротив доносился голос секретарши, диктующей кому-то по телефону исходящий номер. Родин прошел к лестнице, спустился, кивнул вахтеру, дремавшему в своей стеклянной будке.
Машина ждала у подъезда – старенький «Москвич–412» с блеклым номером, закрепленный за прокуратурой. Шофер, молодой парень в кителе без погон, дремал за рулем.
– На Воеводина, Сережа, – Родин сел на заднее сиденье, захлопнул дверцу. – Стройка на месте сноса, за Арбатом.
Машина, чихнув, завелась и тронулась с места, разбрызгивая лужи.
«Москвич» приткнулся у забора через двадцать минут. Рядом уже стояли милицейский «уазик» и темно-синяя «Волга» – Зайцев приехал раньше.
Родин вышел, огляделся. От некогда сплошной застройки между Смоленской и Арбатом остались лишь фрагменты стен, торчащие, как больные зубы. Два дома разобрали до фундамента, третий – угловой, с остатками лепнины на фронтоне, – стоял полуживой, с проваленными окнами и снесенной крышей. Везде громоздились кучи битого кирпича, арматуры, гнилых балок. Экскаватор замер у груды обломков, его ковш, вгрызшийся в кладку, застыл на месте. Дождь моросил, и пыль, обычно поднимавшаяся от работы, оседала, превращаясь в липкую грязь под ногами. Губы сразу стали горькими от известковой взвеси.
Зайцев стоял у раскрытой двери строительного вагончика, переговариваясь с участковым. Увидев Родина, шагнул навстречу. Капитан был в кожаной куртке, кепка надвинута на глаза, из-под нее торчал мокрый нос.
– Владимир Игнатьевич! – он крепко пожал руку майору. – Ильин уже опросил тех, кто нашел: прораба и двоих рабочих. Сейчас они там. – Зайцев кивнул в сторону экскаватора, где маячили фигуры в спецодежде. – Вагончик не трогали, только дверь открыли.
– Криминалист?
– Внутри. Ждет вас.
Родин подошел к вагончику. Обычная строительная бытовка: обитая ржавым железом, с одним зарешеченным окном. Дверь была распахнута. Он шагнул внутрь и сразу ощутил тяжелый сладковатый запах – кровь, смешанная с махоркой и потом. В полумраке свет давала только голая лампочка под потолком, включенная, видимо, кем-то из тех, кто нашел труп. Сразу бросилось в глаза тело. Мужчина лет сорока, в ватнике, лежал на спине поперек вагончика, раскинув руки. Голова повернута набок, в сторону двери. Под затылком – лужа крови, уже почти черной, загустевшей. Кровь пропитала опилки, рассыпанные по полу, и казалась маслянистой, неестественно темной при свете лампочки.
У стены, с фотоаппаратом наготове, стоял эксперт-криминалист Михаил Борисович – сухой старик с вечно недовольным лицом, в очках с толстыми линзами. Он кивнул Родину, не здороваясь:
– Ждал вас, Владимир Игнатьевич. Осматривать будем?
– Давай. Понятые есть?
– У входа двое подсобников, которые с прорабом пришли. Я их уже предупредил, чтоб не уходили.
Родин остановился у порога, не заходя внутрь, достал блокнот, ручку.
– Осмотр места происшествия производится… – он глянул на часы и записал время. – Понятые: Егоров Сергей Петрович, Васильев Иван Иванович – рабочие стройуправления. Что видишь, Михаил Борисыч?
– Тело в позе, не характерной для падения, – заговорил криминалист, поправляя очки. – Лежит на спине, руки раскинуты. При падении с высоты собственного роста человек либо группируется, либо падает лицом вниз, выставляя руки. Здесь же – как бросили.
– Следы борьбы?
– Есть, – ответил эксперт и повел рукой. – Стол сдвинут, табурет опрокинут. Вон у стены, на гвозде – монтировка. Следов крови на ней не вижу, но отправлю на экспертизу.
Родин шагнул чуть ближе, стараясь не наступать на предполагаемые следы. Взгляд скользнул по столу – дощатому, покрытому клеенкой в запекшихся пятнах. На столе – россыпь золотых монет. Царские червонцы. Часть рассыпана, часть сложена в столбик, будто их пересчитывали. Рядом – пустая пачка сигарет, спички, граненый стакан с недопитым чаем.
– Монеты, – негромко сказал Зайцев. – Царские. Откуда они на стройке?
– Сейф нашли вчера при сносе, – подал голос участковый Ильин. – Прораб говорит, в стене был вмурован, дореволюционный. В нем это все и лежало.
Родин подошел к телу и опустился на корточки, стараясь не задеть лужи. Лицо Сазонова – осунувшееся, небритое, с навеки застывшей гримасой то ли боли, то ли удивления. Глаза открыты, зрачки расширены. На затылке – рваная рана, волосы слиплись от крови. Ударили его тупым тяжелым предметом.
Он перевел взгляд на руки. Пальцы сжаты, в складках ладоней – въевшаяся грязь, цементная пыль. Но на правой руке, на указательном и среднем пальцах, – свежие ссадины, кожа содрана и странное покраснение, будто пальцы что-то с силой сжимали.
– Следы на пальцах зафиксируй отдельно, Михаил Борисыч, – сказал он, поднимаясь. – И под ногтями посмотри.
Криминалист кивнул, щелкнул затвором фотоаппарата. Вспышка вырвала из полумрака лицо убитого, на секунду сделав его похожим на живого: глаза блеснули, тени на щеках дрогнули. Потом свет погас, и лицо снова ушло в серость. Михаил Борисович перемотал пленку, счетчик кадров щелкнул – двенадцатый, тринадцатый.
Родин подошел к столу. Монеты лежали неровной горкой. Он не трогал их, только смотрел. Червонцы с профилем Николая Второго. Золото тускло поблескивало даже при этом скудном свете.
– Сколько, примерно?
– На глаз – десятка два, – сказал Зайцев.
Родин повернулся к понятым, стоящим у входа:
– Подойдите. Видите монеты на столе? Сколько их?
Рыжий парень, переминаясь с ноги на ногу, заглянул внутрь:
– Двадцать три штуки. Я вчера считал, когда в сейфе лежали.
– Запомните, сейчас внесем в протокол.
Он снова повернулся к столу. Взгляд упал на край – под монетами что-то белело. Родин осторожно сдвинул червонец ручкой. Клочок бумаги, вырванный из тетради, с карандашной записью: «Сид. – 3, Саз. – 10, Ос. – 5».
– Что это?
Зайцев заглянул через плечо:
– Похоже, раскладка, кто сколько взял: Сидорчук – три, Сазонов – десять, остальным – по пять.
– Зафиксируй, – Родин передал листок криминалисту, – и сними отпечатки.
Михаил Борисович взял бумагу пинцетом, упаковал в конверт, расписался на нем, передал Родину. Тот тоже поставил подпись и обратился к понятым:
– Распишитесь, что видели факт изъятия.
Рыжий и второй парень, близоруко щурясь, расписались.
– Теперь монеты. Пересчитайте при всех и упакуйте.
Криминалист достал чистый конверт и пинцетом, стараясь не касаться пальцами, переложил монеты со стола в пакет. Пересчитал вслух: двадцать три. Заклеил, описал, и понятые снова расписались.
– Составляем протокол, – Родин достал бланк. – Михаил Борисыч, диктуй.
Эксперт, поглядывая в блокнот, начал диктовать:
– При осмотре места происшествия – строительного вагончика на стройплощадке по адресу…
Родин записывал, изредка поднимая глаза.
– Обнаружен труп мужчины… предварительно, Сазонова Г. М. На полу лужа крови диаметром… На затылочной части головы рана… На столе обнаружены и изъяты золотые монеты в количестве 23 штук…
Родин писал быстро, но разборчиво – привычка за двадцать лет работы. Закончив, передал понятым:
– Прочтите вслух.
Рыжий парень, шевеля губами, прочитал, кивнул и расписался.
– Тело можно увозить в морг, – сказал Родин криминалисту. – К вечеру постарайся дать предварительное заключение.
– Сделаем.
Они вышли из вагончика. Дождь почти перестал, небо чуть посветлело. Родин вдохнул сырой воздух – после запаха крови он казался почти сладким.
– Где прораб? – спросил он участкового.
– У экскаватора, с рабочими.
– Зови.
К ним подошел коренастый мужчина в ватнике, с прорабской папкой через плечо. Лицо простое, открытое, с крупными чертами, обветренное. Глаза серые, спокойные. Обычный рабочий человек, передовик, каких много.
– Сидорчук Николай Иванович, – представился он, протягивая руку.
Родин руку пожал, но представился официально:
– Майор Родин, прокуратура. Расскажите, как нашли тело.
– С утра пришли, как обычно. Я вагончик открыл – а он лежит. Я сразу назад, ребятам крикнул, чтоб не заходили, и побежал звонить. В семь двадцать позвонил, точно.
– Когда в последний раз видели Сазонова живым?
– Вчера, под вечер. Рабочий день кончился, все по домам разошлись. Он в вагончике остался. Говорил, перекурит и пойдет. Я ушел около шести. Экскаваторщик еще грел машину, я ему сказал, чтоб к утру заправил. А Сазонов остался.
– Один?
– Один. Ну, не знаю. Может, кто заходил потом, я не видел.
– Про сейф расскажите. Когда нашли, кто вскрывал?
Сидорчук вздохнул, потер щетинистый подбородок.
– Вчера днем, около трех. Экскаваторщик задел металл. Я распорядился вытащить. Сейф старый, дореволюционный, вмурованный в стену подвала. Вскрыли при всех. Там монеты, украшения кое-какие. Золото царское.
– Кто вскрывал?
– Басов сначала пробовал кувалдой, но у него руки дрожат. Потом Сазонов взялся, он и сбил замок.
– Сазонов, значит.
– Да. Он первый и полез. Я крикнул: «Стой, надо по закону, опись составить». Куда там – золото глаза застит. Сазонов монеты – в карман, Басов – за ним, начали толкаться. Я еле растащил.
– Дрались?
– Ну, не дрались, толкались. Басов говорит: «Всем поровну». Сазонов ему: «Я нашел, мне больше». Я велел сейф в вагончик оттащить, монеты туда же ссыпать. Сказал, утром решим, с начальством свяжемся. Ну, и разошлись. А утром – вот.
Родин слушал, записывал в блокнот. Взгляд его цеплялся за детали. Сидорчук говорил ровно, без запинки. Для человека, у которого на стройке убили рабочего, держался спокойно. Хотя, может, привык – работа нервная.
– Где Басов сейчас?
– А нет его. Утром не вышел. Я его и не видел с вечера.
– Адрес знаете?
– В общежитии он живет, на Смоленской улице, дом двадцать. Там строительное общежитие.
– Сами монеты брали?
Сидорчук помолчал секунду, потом полез во внутренний карман спецодежды, достал три золотых червонца:
– Взял, грешен. Думал, сувенир, на память. Дом старый, красивый был. – Он протянул монеты Родину и добавил: – Вот, сдать хотел сегодня начальству. А тут такое…
Родин взял монеты, повертел в пальцах, передал криминалисту:
– Изыми, Михаил Борисыч, оформи как добровольную выдачу.
Криминалист достал еще один конверт, упаковал монеты, составил акт, Сидорчук расписался.
– Опишите, что еще было в сейфе, кроме монет.
– Украшения были. Брошь с камешками, серьги, кольца. И футляр.
– Футляр?
– Маленький, бархатный, темно-синий, с вензелем. Старый, потертый и пустой.
– Пустой?
– Пустой. Я открыл – ничего нет. Только ямочка от украшения, как будто долго лежало что-то, а потом вынули.
Родин записал: «Футляр бархатный, пустой, с вензелем».
– Где футляр сейчас?
– В сейфе оставил. А сейф в вагончик отнесли, должен там быть.
Родин повернулся к понятым:
– Зайдите, посмотрите, есть ли футляр в вагончике? Темно-синий, бархатный.
Парни заглянули внутрь, постояли, потом рыжий понятой высунулся:
– Нету, товарищ начальник, никакого футляра. Только монеты на столе, и все.
Родин посмотрел на Сидорчука, и тот пожал плечами:
– Странно. Может, Сазонов куда задевал или Басов взял.
– Возможно. Вы, Николай Иванович, никуда не уезжайте, еще вопросы будут.
– Да куда мне ехать? Работать надо, график горит, – кивнул Сидорчук.
Родин отошел, жестом подозвал Зайцева:
– Что скажешь, Петр?
– Басов сбежал – это плохо для него. Монеты у него наверняка есть. Если найдем с поличным – считай, дело закрыто. Ссора, драка, удар монтировкой… – Зайцев почесал затылок. – Но футляр этот… пустой, а пропал. И записочка с раскладкой: Сазонов десять взял, Сидорчук – три. А на столе – двадцать три. Значит, остальные либо при убитом, либо у Басова.
– Если Басов убил и забрал монеты, зачем ему футляр? Он ведь пустой. И куда делись остальные монеты? У Сазонова при себе ничего нет. Карманы проверяли?
– Проверяли. Пусто.
– Значит, либо убийца забрал, либо Сазонов их кому-то отдал до смерти. Зацепись за футляр, Петр. Это единственное, что не складывается.
Зайцев кивнул.
Родин перешел дорогу, лавируя между лужами. Трехэтажный дом напротив стройки еще не тронули сносом. Когда-то он был великолепен – купеческий особняк с местами сохранившейся лепниной, высокими окнами и чугунным козырьком над крыльцом. Но теперь представлял собой жалкое зрелище. Парадная дверь давно потеряла ручку, лестница пахла кошками и вареной капустой.
Ильин свесился через перила со второго этажа и доложил:
– Первый этаж уже расселили, не живет здесь никто. На втором – одна семья осталась, с маленькими детьми, двойней. Говорят, ничего не видели и не слышали вчера. Здесь всего год, переехали из Подмосковья. Но рассказали, что на третьем еще остались жильцы. И главное, в четвертой квартире, в восьмой комнате, обитает пенсионерка. Говорят, она здесь всю жизнь. Может, что-то и знает.
– Идем, – кивнул Родин и шагнул на лестницу.
На третьем этаже Ильин уже вошел в общий коридор, по обе стороны которого были двери.
– Здесь, товарищ майор. Квартира четыре, комната восемь. Ксения Львовна, пенсионерка.
– Почему квартира четвертая? – удивился Родин. – Здесь же три этажа, и вроде как по квартире на этаж.
– Не совсем, товарищ майор. На первом этаже два крыла: в одном – большая гостиная, во втором – комнаты прислуги. После революции, при национализации, им и присвоили номера – первый и второй. Второй и третий этажи – хозяйские, их просто поделили на отдельные комнаты. Общежитие сделали, в общем.
Родин кивнул, и Ильин постучал в комнату номер восемь.
Дверь открыла женщина. Невысокая, сухонькая, в темном платье и шерстяной кофте, с седыми волосами, убранными в пучок. Очки в тонкой металлической оправе. Лицо интеллигентное, спокойное, с мелкими морщинками у глаз.
Родин достал удостоверение и представился:
– Майор Родин, прокуратура. Разрешите войти, Ксения Львовна?
– Проходите, товарищи. – Голос у нее был тихий, но четкий.
Комната оказалась небольшой, но светлой – даже в пасмурный день. У окна стояло пианино, на крышке – стопки нот. На стене – фотографии в рамках, старые, еще дореволюционные. В углу – книжные полки. Пахло сухими травами – чабрецом или мятой, разложенными в марлевых мешочках. И аромат этот смешивался с едва уловимым запахом «Красной Москвы», теплым и пряным.