Читать книгу "«Поболтаем и разойдемся»: краткая история Второго Всесоюзного съезда советских писателей. 1954 год"
Автор книги: Валерий Вьюгин
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Вывод же, вполне политический по характеру, предлагался такой: относительная смелость прозвучавших на съезде оппозиционных высказываний показала, что «либеральная» атмосфера, зародившаяся в 1953 и 1954 годах, приобрела известную устойчивость и препятствовала возвращению к существовавшим при Сталине жестким ограничениям в интеллектуальной сфере. Выражаясь словами авторов доклада, «очевидно, что режим не хотел переустанавливать стрелки часов слишком далеко назад». Вместо этого в условиях усиливающейся власти Хрущева режим попытался использовать съезд как средство для развития «литературной креативности» под опекой партийного руководства и при опоре на «критику и самокритику» среди самих писателей.
Итак, борьба политических группировок, ограниченная либерализация, акт реакции, критика бюрократии, выражение раздражения, попытка отказаться от понятия «советский человек» в пользу, говоря условно, «человека-как-экзистенции» – таков спектр основных оценок значения съезда, предложенных наблюдателями извне. В то же время как советская, так и вся несоветская «экзегетика» съезда сходились в признании факта, что не разногласия делегатов, а давление партийно-государственного аппарата оказывало решающее влияние на ход съездовской дискуссии.
Если говорить о наиболее значимых открытиях последних десятилетий, для воссоздания истории Второго съезда крайне ценны первопроходческие публикации P. М. Романовой и Т. В. Домрачевой 1993 года[23]23
Романова Р. Союз писателей перед своим вторым съездом: По материалам Центра хранения современной документации // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 215–259; Документы свидетельствуют… «Съезд должен мобилизовать писателей…» / Публ. Т. Домрачевой // Там же. С. 260–301. В «Вопросах литературы» публиковались и другие документы, имеющие отношение к истории Второго съезда писателей. См., напр.: Информация Ленинградского обкома КПСС в ЦК КПСС о закрытом собрании партийной организации Ленинградского отделения Союза советских писателей СССР / Публ. Т. Домрачевой и Т. Дубинской-Джалиловой // Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 232–234.
[Закрыть], содержащие ряд свидетельств, которые позволяют составить представление о подготовке к этому масштабному собранию с точки зрения закулисных сюжетов. Романова, в частности, обнародовала, по-видимому, первый из известных до самого недавнего времени официальных документов, где упоминается съезд, – датируемую августом 1953 года записку А. А. Суркова, К. М. Симонова и H. С. Тихонова H. С. Хрущеву с просьбой о его скорейшем проведении.
Внушительную фактографическую базу, касающуюся неафишируемой части предсъездовской кампании, содержит вышедший в 2001 году том документов под редакцией В. Ю. Афиани «Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957»[24]24
Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: документы / Сост. Е. С. Афанасьева, В. Ю. Афиани (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 2001.
[Закрыть]; он частично вобрал в себя и публикации Романовой и Домрачевой.
В связи с фактографией съезда заслуживает внимания опубликованная в 2005 году книга В. А. Антипиной «Повседневная жизнь советских писателей». Несмотря на то что Антипина большей частью анализирует обстановку вокруг Первого съезда, некоторые интересные данные, касающиеся Второго, в ее работе тоже представлены. Например, сопоставляя списки делегатов, Антипина приводит следующие цифры:
В 1934 году члены партии составляли около трети Союза. В РСФСР из числа 1535 писателей было 438 членов и кандидатов партии и 103 комсомольца. В последующем в писательской организации число партийцев росло неуклонно. Если на первом съезде они составляли 52,8 процента от делегатов, то на втором – 72,5 процента[25]25
Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–50-е гг. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 27.
[Закрыть];К своему второму съезду (1954 год) Союз советских писателей насчитывал 3695 человек (3142 члена и 553 кандидата);
Подавляющее число членов ССП составляли мужчины. Доля женщин выросла от 3,6 до 10 процентов (ко второму съезду писателей)[26]26
Там же. С. 28.
[Закрыть].
В. А. Антипина справедливо отмечает, что «спустя 20 лет I съезд стали рассматривать как эталон при подготовке второго писательского форума», причем бытовавшие в писательской среде сравнения оказывались не в пользу последнего. В частности, главный докладчик Второго съезда Сурков мог претендовать лишь на ироническое сближение с М. Горьким, выступавшим в той же роли в 1934 году[27]27
Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. С. 47.
[Закрыть].
Пониманию политик съезда, безусловно, способствуют работы систематико-хроникального характера – в первую очередь подготовленная С. И. Чуприниным еще в 1989 году публикация «Оттепель: хроника важнейших событий 1953–1956 годов»[28]28
Хроника важнейших событий // Оттепель. 1953–1956. Страницы русской советской литературы / Сост., автор вступ. статьи и «Хроники важнейших событий» С. И. Чупринин. М.: Моск. рабочий, 1989.
[Закрыть], в 2020 году вышедшая вторым, существенно расширенным, изданием[29]29
Чупринин С. И. Оттепель: события. Март 1953 – август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020.
[Закрыть]. Что касается собственно исследований и интерпретаций, в том же 1989 году тема съезда прозвучала в обобщающей монографии Р. Г. Суни «Советский эксперимент». Отведя на фоне разговора о хрущевской оттепели всего несколько строк самому съезду, Суни выделил в качестве его достижения борьбу с бесконфликтностью[30]30
Suny R. G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. New York: Oxford University Press, 1998. P. 405.
[Закрыть].
Дж. и К. Гаррарды в книге «Внутри Союза советских писателей» (1990)[31]31
Garrard J., Garrard С. Inside the Soviet Writers’ Union. New York: Free Press; London: Collier Macmillan, 1990. P. 49.
[Закрыть] фокусируются большей частью на выступлениях оппозиционно настроенных литераторов, а кроме того, указывают на соотношение между участниками форумов 1934 и 1954 годов, которое демонстрирует, насколько эта профессия была опасна: только 123 из приблизительно 600 делегатов Первого съезда выжили, получив возможность побывать на Втором, причем война в данном случае являлась, по оценке авторов, далеко не главной причиной смерти[32]32
Ibid. P. 49, 242.
[Закрыть].
На событиях Второго съезда и его предыстории сравнительно подробно останавливается В. Эггелинг в монографии «Политика и культура при Хрущеве и Брежневе» (1999). Эггелинг выделяет важнейшие из дебатировавшихся на нем тем: итоги развития советской литературы за двадцать лет после Первого съезда писателей, недостатки современной советской литературы, литературная критика и литературоведение, организация союза писателей[33]33
Эггелинг В. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953–1970 гг. М.: АИРО-ХХ, 1999. С. 47.
[Закрыть]. Согласно его точке зрения, съезд
М. Р. Зезина в книге «Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–60-е годы» (1999), описав институциональные неблагополучия в Союзе писателей, особенно обострившиеся к осени 1952 года[35]35
Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–60-е гг. М.: Диалог-МГУ, 1999. С. 70, 71 и далее.
[Закрыть], высказала мнение, что «Второй съезд советских писателей, собравшийся после двадцатилетнего перерыва в декабре 1954 года, не стал событием в литературной жизни страны».[36]36
Там же. С. 145.
[Закрыть]
Некоторые наблюдения, связанные с историей съезда, собраны в работе С. Г. Сизова «Интеллигенция и власть в советском обществе в 1946–1964 годах: на материалах Западной Сибири» (2001)[37]37
Сизов С. Г. Интеллигенция и власть в советском обществе в 1946–1964 гг.: на материалах Западной Сибири. Ч. 2. Оттепель (март 1953–1964 гг.). Омск: СибАДИ, 2001. С. 3 и далее.
[Закрыть]. Сизов, правда, пишет о том, что из обновленного на Втором съезде Устава ССП «было фактически изъято положение» «об обязательности метода социалистического реализма»[38]38
Там же. С. 3–4.
[Закрыть], восстановленное лишь через пять лет на Третьем съезде. В действительности же в обоих случаях дело обошлось, как представляется, лишь некоторой переформулировкой этого тезиса[39]39
См. подробней наст. изд. С. 158–160.
[Закрыть].
К. Левенштайн в статье «Идеология и ритуал: как сталинские ритуалы формировали „оттепель“» (2007) описал взаимоотношения между литераторами и партийным руководством накануне съезда в координатах вышедшего из-под контроля политического ритуала, который в результате приобрел подрывной для системы характер и очень скоро был вновь подчинен жесткому регулированию[40]40
Loewenstein К. Е. Ideology and Ritual: How Stalinist Rituals Shaped The Thaw in the USSR. 1953–1954 // Totalitarian Movements and Political Religions. 2007. Vol. 8. № 1 (March). P. 111.
[Закрыть].
Изложению съездовской полемики в связи с проблемой трансформации социалистического реализма отводит несколько страниц К. Б. Соколов в монографии «Художественная культура и власть в постсталинской России: союз и борьба» (2007)[41]41
Соколов К. Б. Второй съезд писателей и метод социалистического реализма // Соколов К. Б. Художественная культура и власть в постсталинской России: союз и борьба (1953–1985 гг.). СПб.: Нестор-история, 2007. С. 169–172.
[Закрыть]. С точки зрения Соколова, совпадающей в этом отношении с позицией Эггелинга, конгресс писателей продемонстрировал «модель ограниченного плюрализма», но серьезно на коррекцию культурной политики не повлиял[42]42
Там же. С. 169.
[Закрыть]. Вторая часть «формулы», впрочем, невольно провоцирует вопрос, а не явился ли сам съезд следствием такой коррекции[43]43
Временами ракурсы, в которых предстает Второй съезд писателей в пособиях для высшей школы, удивляют. Так, в «Истории русской литературной критики» под редакцией В. В. Прозорова среди всех возможных фигур на первый план выведен Б. С. Рюриков, на тот момент главный редактор «Литературной газеты», тогда как остальные лидеры литературного процесса практически забыты. Сам сдвиг можно объяснить профилем учебника, но получить даже самое общее представление о съезде в результате сложно (История русской литературной критики: Учебник для вузов / Под ред. В. В. Прозорова. М.: Высшая школа, 2002. С. 311 и далее).
[Закрыть].
Из немногочисленной литературы о писательском форуме следует выделить специально посвященную ему статью С. И. Кормилова «Второй съезд советских писателей как преддверие „оттепели“» 2010 года[44]44
Кормилов С. И. Второй съезд советских писателей как преддверие «оттепели» // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 2010. № 4.
[Закрыть]. Справедливо сетуя на его недооцененность и говоря о его значении, Кормилов противопоставляет в этом отношении Первый и Второй съезды всем последующим литераторским собраниям союзного уровня и, рассмотрев основные положения ряда прозвучавших на нем выступлений, приходит к выводу о том, что,
Стоит, правда, сразу отметить, что упомянутые «антилакировочная» и «антипроработочная» тенденции не были инновацией общесоюзной встречи литераторов 1954 года. А раз так, невольно возникает искушение переформулировать название статьи в форме вопроса: а был ли на самом деле Второй съезд преддверием оттепели, то есть был ли он хотя бы в какой-то степени «либеральным» явлением?
Предсъездовскую атмосферу емко реконструирует М. Н. Золотоносов в книге «Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями» (2013), хотя его исследование в целом посвящено другим проблемам[46]46
Золотоносов М. Н. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (из истории советского литературного быта 1940–60-х гг.). М.: Новое литературное обозрение, 2013. О съезде см. с. 371–372, 398–399, 586.
[Закрыть]. В своей характеристике съезда, серьезно отличающейся по модальности от осторожно оптимистической позиции Кормилова, Золотоносов устанавливает преемственность между дискурсом, доминировавшим на писательском собрании 1954 года, и «ждановским текстом» 1946 года[47]47
Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 372.
[Закрыть].
Притом что съезд не ускользает от внимания авторов новых историй советской литературы и критики, этот жанр исследований по понятным причинам ограничивается лишь скупыми оценками проявившихся на нем тенденций. К дискуссионной ситуации накануне съезда обращаются Е. А. Добренко и И. А. Калинин в соответствующей главе «Истории русской литературной критики» (2011)[48]48
Добренко Е. А., Калинин И. А. Литературная критика и идеологическое размежевание эпохи оттепели // История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпоха / Под ред. Е. Добренко и Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 425–426.
[Закрыть]. Рассматривая ее в терминах «атака» – «контратака», Добренко и Калинин пишут о весьма ощутимой «нейтрализации критического пафоса», присущего «оттепельным» выступлениям по поводу искусства, накануне Второго съезда[49]49
Там же. С. 426.
[Закрыть]. А В. В. Петелин в «Истории русской литературы второй половины XX века» (2013), останавливаясь на предшествующей этому событию активности писательской и политической верхушек, концентрируется на съездовских дебатах о «лакировочной» литературе и на существенном в рамках персональных «политик выживания» противостоянии между М. А. Шолоховым и Ф. В. Гладковым[50]50
Петелин В. В. История русской литературы второй половины XX века. Т. 2. 1953–1993 гг. М.: Центрполиграф, 2013. С. 49 и далее.
[Закрыть].
Как показывает даже беглый обзор, оценки значения Второго Всесоюзного съезда писателей варьируются от признания его мероприятием маловлиятельным (и уж точно многократно уступающим по своей важности первому всесоюзному форуму советских литераторов) до закрепления за ним статуса вполне различимой на общем фоне публичной инициативы, от упреков скептиков, видящих в нем только казенщину, до более оптимистических суждений о писательском собрании 1954 года как о преддверии оттепели.
Глава 2
Вождь умер. Да здравствует писатель?
(Перед Вторым съездом ССП)
Советская литература после 5 мартаПосле смерти И. В. Сталина 5 марта 1953 года обезглавленная советская верхушка оказалась перед стратегическим выбором, ответственность за который впервые за долгое время нужно было взять на себя. Переведенная в «режим ожидания» общественность внимала заверениям о том, что «бессмертное имя» вождя «всегда будет жить в сердцах всего советского народа», и призывам еще теснее «сплотиться вокруг коммунистической партии»[51]51
Правда. 1953. 6 марта (№ 65). С. 1.
[Закрыть], но прикрываемую скорбными лозунгами паузу рано или поздно предстояло заполнить чем-то более прагматичным. Отсутствие единовластного диктатора волей-неволей заставляло думать над тем, как сохранить или как модифицировать начерченную им генеральную линию.
По-настоящему авторитетные политические декларации о «потеплении», как известно, прозвучали не сразу. Хотя пробуксовка хорошо отлаженных механизмов контроля и репрессий почувствовалась буквально в течение нескольких недель, все, что происходило на публичной сцене в «транзитивный период» – от похорон Сталина до XX съезда, – было подчинено сильнейшей идеологической инерции и нежеланию говорить о недавнем прошлом. Уже 26 марта Л. П. Берия подал секретную записку Г. М. Маленкову о бессмысленности содержания «большого количества заключенных в лагерях, тюрьмах и колониях, среди которых имеется значительная часть осужденных за преступления, не представляющие серьезной опасности для общества»[52]52
Исторический архив. 1996. № 5–6. С. 143.
[Закрыть], однако эта «гуманизация» пенитенциарных практик не сопровождалась открытым и четко артикулированным осуждением государственного террора как системы. Период неопределенности формально длился почти три года, до 25 февраля 1956 года – до того дня, когда H. С. Хрущев на XX съезде Коммунистической партии выступил с докладом «О культе личности и его последствиях». Поскольку разоблачение состоялось на закрытом заседании, даже спустя три года осуждение сталинизма прозвучало не совсем гласно.
Половинчатый и всячески камуфлируемый отказ от тоталитарной политики вызвал к жизни полный неопределенностей способ говорения и письма, который утвердился в СССР надолго. Он решал как задачу отмены уже сложившихся принципов легитимации советского режима, так и задачу его оправдания на подновленных основаниях без казавшихся еще недавно неизбежными апелляций к авторитету Сталина.
Чтобы представить себе темп происходивших с советскими писателями в этой связи перемен, достаточно сравнить два декабрьских номера «Литературной газеты», выпущенных с дистанцией в один год. Последний номер «Литературки» за 1952 год содержал крайне показательную подборку вдохновенных стихов, героем которых являлся Сталин. Расположенные слева от заголовка – под названием «Нашей партии» за авторством К. Я. Ваншенкина – завершались словами: «Да будет бессмертно твое знамя! / Да будут бессмертны твои дела!». Расположенные справа, принадлежащие А. Мамашвили и озаглавленные «Теплоход „Иосиф Сталин“» (перевод А. П. Межирова), представляли своего рода эмблематическую картографию СССР:
Над Волго-Доном ветер веет влагой
(Всей грудью тороплюсь его вдохнуть!),
И по каналу Ленина
Под флагом
Корабль «Иосиф Сталин» держит путь.
И пять морей, работая согласно,
Его винтами двигают, бурля,
И коммунизма берег
Виден ясно
Седому капитану корабля.
Вдоль юных рощ и молодых полей,
Победный путь свершая величаво,
Идут за ним
Шестнадцать кораблей –
Могучая советская держава.
Ниже на той же странице помещались стихотворение М. Ф. Рыльского «Родному народу» в переводе А. Якушева, где декларировалось: «В нас – вера в Партию и к Сталину любовь»; стихотворение А. Жукаускаса «Маяк коммунизма» в переводе Л. А. Озерова, в котором прославлялось неустанное подвижничество кормчего: «Темнеют ели у Кремля. / Стихает шум столицы ‹…› / Приходит ночь. А у него рабочий день все длится»; поэтическое послание А. Усенбаева «Солнце народов» (пер. В. В. Державина): «Сталин – солнце народов ты, / Озаряющее весь мир. / О тебе – и лучшая песнь, / Облетающая весь мир»[53]53
Литературная газета. 1952. 30 декабря (№ 156). С. 1.
[Закрыть].
Когда в следующем последнем декабрьском выпуске газеты писатели В. М. Бахметьев, А. А. Бек, Р. Г. Гамзатов, В. В. Иванов, А. Б. Ваковский и другие делились своими планами на ближайшее будущее, среди их замыслов можно было найти все что угодно, кроме актуальной еще недавно панегирической патетики в адрес диктатора. Типичным, напротив, выглядело такое признание писателя С. М. Муканова:
На упомянутом Мукановым пленуме 1953 года избранный первым секретарем ЦК КПСС Хрущев объявил о новом сельскохозяйственном курсе.
Имя Сталина и его тело еще не были устранены из публичного пространства совершенно – о чем можно судить по выступлениям на Втором съезде писателей тоже. Но как маркеры советской идентичности они все же постепенно отходили на второй план.
На фоне не слишком афишируемой десталинизации происходили сдвиги, с которыми в первую очередь собственно и связывается понятие «оттепель». Как отмечал И. Н. Голомшток в книге «Тоталитарное искусство», уже
в первом же после смерти Сталина номере журнала «Архитектура СССР» (март 1953 г.) появляется критика сталинской архитектуры, которая при Хрущеве выливается в так называемую «широкую кампанию борьбы с архитектурными излишествами»[55]55
Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. М.: Галарт, 1994. С. 252.
[Закрыть].
Если же вспоминать о событиях, чей резонанс непосредственно отразился в коллизиях состоявшегося вскоре писательского съезда[56]56
Детально об основных событиях оттепели см., напр.: Чупринин С. И. Оттепель: события. Март 1953 – август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020. Что же касается хронологической привязки к самому съезду, как взгляд изнутри процесса интересна хроника «Между двумя съездами», опубликованная в № 11 и № 12 «Нового мира» за 1954 год.
[Закрыть], первым должен быть, вероятно, назван скандал, связанный выходом романа В. С. Гроссмана «За правое дело», который был напечатан в «Новом мире» А. Т. Твардовского еще в 1952 году (№№ 7–10).
Роман получил одобрение сверху, более того, он был выдвинут на Сталинскую премию, однако уже в середине января 1953 года на фоне кампании по разоблачению так называемого заговора врачей и текст, и автор попали в немилость[57]57
См. об этом, напр.: Сталинские премии. Две стороны одной медали: Сб. документов и художественно-публицистических материалов / Сост. В. Ф. Свиньин, К. А. Осеев. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2007. С. 616.
[Закрыть]. «Высочайшее» недовольство нашло выражение в статье М. С. Бубеннова, которая появилась в «Правде» в феврале того же года[58]58
Бубеннов М. О романе В. Гроссмана «За правое дело» // Правда. 1953. 13 февраля (№ 44). С. 3–4. Критикам, уже высказавшимся по поводу романа, пришлось спешно менять оценки. Так, записанный «Литературной газетой» в январе в разряд «наиболее значительных», хотя и не лишенных недостатков (Новый литературный год // Литературная газета. 1953. 6 января (№ 3). С. 1), роман был осужден за «идеалистические взгляды» и «субъективный произвол» в феврале, о чем сообщала редакционная статья «На ложном пути» (Литературная газета. 1953. 21 февраля (№ 23). С. 4). См. также: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 24.
[Закрыть], а затем, в конце марта, – в постановлении президиума Союза советских писателей СССР «О романе В. Гроссмана „За правое дело“ и о работе редакции журнала „Новый мир“» от 24 марта 1953 года[59]59
Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 26–28.
[Закрыть]. Эта интрига стала одним из болезненных предметов дискуссий во время съездовской кампании наряду с действительно (то есть в данном случае спровоцированными непосредственно смертью Сталина) «оттепельными» литературными и общекультурными событиями.
Обычно к «оттепельной» литературе причисляют серию очерков В. В. Овечкина «Районные будни». Однако стоит, наверное, учитывать, что первый из них, как и роман Гроссмана, тоже появился еще до 5 марта 1953 года. Очерк «Борзов и Мартынов» вышел в 1952 году под заголовком «Районные будни», дав, таким образом, название всему циклу[60]60
Новый мир. 1952. № 9.
[Закрыть]. В июле 1953 года появился очерк «На переднем крае»[61]61
Правда. 1953. 20 июля (№ 201); 23 июля (№ 204).
[Закрыть], в 1954 году – «На одном собрании…»[62]62
Правда. 1954. 26 февраля (№ 59); 1 марта (№ 60).
[Закрыть], «В том же районе»[63]63
Новый мир. 1954. № 3.
[Закрыть] и «Своими руками»[64]64
Правда. 1954. 27 августа (№ 239); 30 августа (№ 242); 1 сентября (№ 244).
[Закрыть], в 1956 году – «Трудная весна»[65]65
Новый мир. 1956. №№ 3, 5, 9. Очерк «Без роду, без пламени», вошедший в издание: Овечкин В. Районные будни. Курск: Книжное изд-во, 1953, – подписанный к печати 5 марта 1953 года, датировался автором 1940 годом и впервые был опубликован в 7–8 книжке «Красной нови» за тот же год. А издание: Овечкин В. Районные будни. М.: Правда, 1953 (Библиотека «Огонек», № 1) было подписано к печати 1 января 1953-го. Так что, несмотря на репутацию «прогрессивных», знаменитые очерки Овечкина генетически никакого отношения к оттепели не имели.
[Закрыть]. В отличие от других критических высказываний, прозвучавших в пограничное время, до писательского съезда, публицистические тексты Овечкина о неудовлетворительном состоянии дел в деревне воспринимались литераторами-управленцами одобрительно.
Смерть Сталина спровоцировала целую волну собственно «оттепельных» выступлений писателей, эпатировавших консервативное крыло литературного истеблишмента. И хотя с точки зрения сегодняшнего дня они могут показаться не такими уж радикальными, факт остается фактом: в течение многих месяцев почтенные «инженеры человеческих душ» спорили о них старательно и страстно.
16 апреля 1953 года в «Литературной газете» О. Ф. Берггольц выступила со статьей «Разговор о лирике», в первом абзаце которой трижды встречалось местоимение «я»:
Одним из основных могущественных свойств лирики является то, что ее героем является сам поэт, личность, ведущая речь о себе и от себя, от своего «я»; одновременно героем лирического произведения является читатель, который это «я» произносит, как «я» собственное, свое, личное (курсив мой. – В. В.)[66]66
Берггольц О. Разговор о лирике // Литературная газета. 1953. 16 апреля (№ 16). С. 3.
[Закрыть].
Вслед за этой манифестацией индивидуализма Берггольц решительно упрекнула советскую поэзию в пренебрежении «лирическим героем», который, во-первых, ответственен за «самовыражение» автора, а во-вторых, в том желаемом случае, когда стихи воздействуют на читателя, – и за «самовыражение» читателя тоже. Наконец, она обвинила советскую поэзию в изгнании из сферы своих интересов любовной лирики.
Где многообразная любовная лирика? – спрашивала Берггольц. – Я просмотрела 4 основных толстых журнала за весь 1952 год и не нашла в них ни одного лирического стихотворения о любви, такого, где бы поэт от себя говорил о любви, за исключением стихотворения опять-таки С. Щипачева «На ней простая блузка в клетку»[67]67
Там же.
[Закрыть].
Свои упреки Берггольц, конечно, сопроводила обязательными для советской публицистики напоминаниями о заслугах советской литературы, о значении темы труда, коммунистического строительства и коллективизма, но, несмотря на все оговорки, ее «месседж» был прочитан как индивидуалистский, вызвав бурную реакцию отторжения. Против Берггольц выступили И. Л. Гринберг[68]68
Гринберг И. Оружие лирики // Знамя. 1954. № 8.
[Закрыть], Б. И. Соловьев[69]69
Соловьев Б. Поэзия и правда // Звезда. 1954. № 3.
[Закрыть], наконец, очень развернуто и категорично – H. М. Грибачев и С. В. Смирнов[70]70
Грибачев К., Смирнов С. «Виолончелист» получил канифоль… // Литературная газета. 1954. 21 октября (№ 126). С. 3.
[Закрыть]. В ответ, не вняв укорам и предупреждениям, Берггольц опубликовала еще одну апологию «самовыражения» – статью «Против ликвидации лирики»[71]71
Берггольц О. Против ликвидации лирики // Литературная газета. 1954. 28 октября (№ 129). С. 3–4. О предсъездовской дискуссии по поводу лирики см., напр.: Добренко Е. А., Калинин И. А. Литературная критика и идеологическое размежевание эпохи оттепели // История русской литературной критики: советская и постсоветская эпоха / Под ред. Е. Добренко и Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 426–427.
[Закрыть].
В ноябре 1953 года «Новый мир» начал печатать роман В. Ф. Пановой «Времена года»[72]72
Новый мир. 1953. №№ 11–12.
[Закрыть], поначалу воспринятый, казалось бы, положительно, но очень скоро уличенный в грехах объективизма и натурализма. В мае 1954 года В. А. Кочетов, возражая благосклонным оценкам М. С. Шагинян[73]73
«…Со страницы на страницу, разворачивая перед нами жизнь обыкновенных, простых людей, показывают „Времена года“ смерть всякой обывательщины в нашем советском быту» (Шагинян М. «Времена года»: Заметки о романе В. Пановой // Известия. 1954. 28 марта (№ 75). С. 3).
[Закрыть], поместил в «Правде» статью под названием «Какие это времена?», где задавался следующими отнюдь не безобидными вопросами:
…почему ‹…› она написала роман «Времена года», по духу его, по проблемам и персонажам лежащий вне нашего времени? Почему в ее романе оказались искаженными образы наших современников – советских людей, в особенности коммунистов?[74]74
Кочетов В. Какие это времена? // Правда. 1954. 27 мая (№ 147). С. 2. Кочетов заключал: «Читая роман, наглядно видишь всю порочность объективистского и натуралистического подхода писателя к изображению жизни. ‹…› С моей точки зрения, этот роман не только не движет нашу литературу вперед, – он может толкнуть некоторых писателей на путь мещанской беллетристики, чуждой духу советской литературы». После выпада Кочетова Панова обратилась с письмом к Хрущеву, возражая против «тона» его критики – «небывало грубого и высокомерного, абсолютно рапповского» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 221).
[Закрыть]
В декабре 1953 года в «Новом мире» появился знаменитый «манифест» В. М. Померанцева «Об искренности в литературе», который был очень сочувственно принят многими, особенно молодыми, читателями и произвел самое негативное впечатление на охранителей соцреалистической эстетики. Свою статью Померанцев начал невинным вроде бы утверждением: «Искренности – вот чего, на мой взгляд, не хватает иным книгам и пьесам»[75]75
Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир. 1953. № 12. С. 218.
[Закрыть]. Затем он покритиковал стилизаторство и шаблонность, поговорил о «лакировке действительности», о перестраховщиках и о необходимости «подлинного» конфликта, что отнюдь не выглядело новостью. Неожиданным было то, что Померанцев в своей статье противопоставил друг другу две нарративные традиции – «проповедь» и «исповедь», не только напомнив о самом существовании последней, но и признав за ней статус по меньшей мере равноправного по отношению к «проповеди» жанра:
Таким образом, фундаментальное, открыто манифестируемое свойство советского искусства, а именно служить проповедью и поучением, было отодвинуто на периферию. Ни о какой политико-идеологической крамоле в прямом смысле слова Померанцев не помышлял. Он писал исключительно о разнице в формах выражения, об особого типа эмотивности, проявляемой автором в отношении топосов, принадлежащих тому же самому советскому дискурсивному пространству, и лишь об очень ограниченном расширении их ряда. По существу, он всего лишь предложил еще один способ интериоризации советских ценностей[77]77
Эта ситуация напоминает случай с повестью М. Зощенко «Перед восходом солнца», частично опубликованной в 1943 году в «Октябре» и забракованной Сталиным за публичный «самоанализ», то есть за своего рода «искренность» – за демонстрацию процесса ломки приватной идентичности в угоду идентичности коллективной, советской.
[Закрыть]. Этого оказалось достаточно, чтобы обвинение в неискренности оценили как покушение на институт советского писательства в целом, а как следствие – и на саму советскую государственность[78]78
Немногочисленные поддерживающие Померанцева голоса видели достоинство его статьи в том, что «ее автор в полный голос заявляет, что и бесконфликтность, и лакировка действительности губят любое произведение» (Бочаров С., Зайцев В., Панов В., Манн Ю., Аскольдов А. Замалчивая острые вопросы // Комсомольская правда. 1954. 17 марта. С. 3).
[Закрыть].
Идея «искренности» Померанцева напоминала «самовыражение» Берггольц, но удар по его статье вышел намного более сконцентрированным и резким. В январе 1954 года в качестве ответа на нее «Литературная газета» поместила статью В. Василевского «С неверных позиций»[79]79
Василевский В. С неверных позиций // Литературная газета. 1954. 30 января (№ 13).
[Закрыть], которая удовлетворила далеко не всех приверженцев порядка мягкостью тона. Как следует из «Записки отдела науки и культуры ЦК КПСС о „нездоровых“ настроениях среди художественной интеллигенции» от 8 февраля 1954 года, это «выступление было беззубым. Статья Померанцева нуждается в более серьезной и резкой критике»[80]80
Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 200.
[Закрыть].
Восполняя недостаток остроты, в мае А. А. Сурков писал в «Правде»:
…вредное выступление В. Померанцева направлено по сути против основ нашей литературы;
…прикрываясь неким, абстрактно взятым требованием «искренности в литературе», автор всем тоном своей статьи, всей направленностью ее ориентирует писателей на то, чтобы обращаться главным образом к теневым, отрицательным сторонам нашей действительности[81]81
Сурков А. А. Под знаменем социалистического реализма (навстречу Всесоюзному съезду писателей) // Правда. 1954. 25 мая (№ 145). С. 3.
[Закрыть].
В июне «Литературная газета» поместила пространное высказывание Н. В. Лесючевского «За чистоту марксистско-ленинских принципов в литературе», где Лесючевский обвинил Померанцева в том, что он «извращает задачу борьбы литературы со всем отрицательным в нашей действительности»[82]82
Лесючевский Н. За чистоту марксистско-ленинских принципов в литературе // Литературная газета. 1954. 24 июня (№ 75). С. 2.
[Закрыть]. А еще несколько позже в «Октябре» так и не успокоившийся Сурков, имея в виду не только Померанцева, но и других приверженцев перемен, истерически вопрошал:
Кто дал право на тридцать седьмом году революции Померанцеву и пригревшей его редакции журнала «Новый мир» подвергать допросу с пристрастием насчет искренности литературу, которая украшена именами Горького, Маяковского, Алексея Толстого, Демьяна Бедного, Янки Купалы, Хамзы, Упита, Шолохова, Фадеева и сотен и сотен любимых народом писателей? Откуда почерпнут и Померанцевым, и Абрамовым, и Лифшицем, и отчасти молодым критиком Щегловым мрачный пафос озлобленного нигилистического неприятия, выдаваемый за смелую творческую критику? Разве для того, чтобы вывести на чистую воду несомненно имеющихся в литературной среде приспособленцев и холодных сапожников от литературы, надо было сеять в души читателей ядовитые семена недоверия к честности и искренности всего глубоко честного и преданного народу основного массива литераторов, трудами которого создана молодая, во всем мире трудящихся любимая советская социалистическая литература?[83]83
Сурков А. Идейное вооружение литературы // Октябрь. 1954. № 7. С. 139.
[Закрыть]
Далеко не самого известного литератора обременили сомнительного характера славой, безустанно честя в прессе и на всевозможных собраниях, так что во время съезда он закономерно занял одно из центральных мест на воображаемой «скамье подсудимых».
Провокационные тексты поставляли не только «Новый мир» и «Литературка». В № 2 журнала «Театр» за 1954 год появилась пьеса Л. Г. Зорина «Гости», посвященная, на первый взгляд, вполне частному сюжету: Зорин рассказывал о родственниках, встретившихся после долгой разлуки и выясняющих отношения. Такая пьеса вполне могла пройти по разряду «мелкотемья», заслужив свою порцию недовольства и миновав чрезмерной шумихи. Проблема заключалась в том, что отец семейства, помимо того чтобы быть только отрицательным персонажем, оказался еще и высокопоставленным работником юстиции. В мае «Литературная газета» высказалась о «Гостях» определенно:
А 1 июня состоялось специально посвященное «Гостям» собрание секции московских драматургов, где на Зорина обрушились В. В. Ермилов и К. М. Симонов. Поначалу же ситуация с «Гостями», как и в случаях с романами Пановой и Гроссмана, обещала благополучное развитие: еще до публикации пьесы, в октябре 1953 года на XIV пленуме правления ССП тот же К. М. Симонов и Б. А. Лавренев занесли ее «в актив советской драматургии»[85]85
Там же. См. подробней: Симонов К. Проблемы развития советской драматургии // Литературная газета. 1953. 22 октября (№ 125). С. 3; Лавренев Б. Новые пьесы и перспективы театрального сезона // Там же. С. 4.
[Закрыть].
Вместе с зоринской, хотя и с меньшим размахом, выявляли порочность пьес «Наследный принц» А. Б. Мариенгофа (1954), «Дочь прокурора» Ю. И. Яновского (1954)[86]86
Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 228.
[Закрыть], «Деятель» И. Городецкого (1954), «Ухабы» (1954) В. И. Пистоленко[87]87
Ермилов В. В. За социалистический реализм // Правда. 1954. 3 июня (№ 154). С. 3; Литератор. О конфликтах подлинных и мнимых // Литературная газета. 1954. 10 июня (№ 69). С. 3.
[Закрыть]. Серьезных нареканий заслужил H. Е. Вирта за комедию «Гибель Помпеева» (1950, переработана в 1952-м)[88]88
Творческие планы советских писателей // Литературная газета. 1 января 1953 (№ 1). С. 1.
[Закрыть], в которой он, по оценке Е. Д. Суркова, не удосужился
в соответствии с жизненной правдой показать людей, активно борющихся с Помпеевым. Сейчас же по пьесе разгуливает распоясавшийся наглец, откровенно демонстрирующий все свои пороки…[89]89
Изложение доклада Е. Д. Суркова в статье «На пути к сатирической комедии» (Литературная газета. 1953. 11 апреля (№ 44). С. 3).
[Закрыть]
Рядом с Виртой фигурировал С. В. Михалков, чья сатирическая комедия «Раки» признавалась талантливой и одновременно вызывающей чувство неудовлетворения[90]90
Там же. Разбору нежелательных явлений в драматургии А. Сурков посвятил специальную статью «Идейное вооружение литературы» в рубрике «Слово писателя: ко Второму Всесоюзному съезду писателей» журнала «Октябрь» (1954. № 7).
[Закрыть].
Майский, пятый номер журнала «Знамя» за 1954 год предложил читателю повесть «Оттепель», благодаря которой ее автор И. Г. Эренбург стал, наверное, самым популярным до и во время съезда писателем. Эстетическую, а в еще большей степени, согласно реакции оппонентов, этическую провокацию Эренбурга тут же попыталась дезавуировать «Комсомольская правда»[91]91
В жизнеутверждении – сила нашей литературы // Комсомольская правда. 1954. 6 июня. С. 2.
[Закрыть], причем взялась за дело настолько рьяно, что удивила даже кое-кого из верхнего эшелона литераторов-управленцев. Послышались голоса, хоть и возражающие «Оттепели», но одновременно, как характеризовал свою позицию Симонов, не желающие критиковать повесть Эренбурга «на уничтожение»[92]92
Симонов К. Письмо в редакцию // Литературная газета. 1954. 23 сентября (№ 114). С. 3.
[Закрыть].
Симонов посвятил «Оттепели» большую статью в «Литературке», начав «с хорошего, что есть в повести», то есть с «искреннего волнения, которое в ней чувствуется…»[93]93
Симонов К. Новая повесть Ильи Эренбурга // Литературная газета. 1954. 17 июля (№ 85). С. 3.
[Закрыть], и закончив нерадостными выводами:
…герои повести удивительны именно своей положительностью, и окружены они людьми, как правило, мало похожими на них[94]94
Там же.
[Закрыть];…в конечном итоге, когда кладешь на общие весы и эту сторону дела, вся повесть, несмотря на некоторые хорошие страницы, представляется огорчительной для нашей литературы неудачей автора[95]95
Симонов К. Новая повесть Ильи Эренбурга // Литературная газета. 1954. 20 июля (№ 86). С. 3.
[Закрыть].
Интересен своей амбивалентностью и ответ Эренбурга Симонову, помещенный в той же «Литературной газете»[96]96
Эренбург И. О статье Симонова // Литературная газета. 1954. 3 августа (№ 92).
[Закрыть]. С одной стороны, Эренбург, казалось бы, темпераментно и ловко парировал выпады коллеги, а с другой – все свои возражения свел практически к единственной мысли о том, что его замысел был волей или неволей превратно понят.
В результате Эренбург как будто устранялся от бунтарского эффекта, который произвел его текст, что в общем было характерно для сторонников перемен.
Наконец, в конце октября «Литературная газета» осмелилась опубликовать документ, воспринятый ни много ни мало как незамаскированное покушение на сам Союз советских писателей. Это было открытое письмо, озаглавленное «Товарищам по работе» и подписанное семью литераторами – В. А. Кавериным, Э. Г. Казакевичем, М. К. Лукониным, С. Я. Маршаком, К. Г. Паустовским, Н. Ф. Погодиным и С. П. Щипачевым. «Реформаторы» предлагали сузить правомочия верховных органов Союза и децентрализировать управление литературным процессом, доверив его редакциям отдельных журналов:
Настоящий творческий актив возникает там, – говорилось в послании, – где фактически делается литературное дело, то есть при журнале, издательстве, альманахе. Здесь – и живой интерес писателя, и обмен опытом, и прямая связь литературного производства с общественностью[97]97
Товарищам по работе (Открытое письмо) // Литературная газета. 1954. 26 октября (№ 128). С. 3.
[Закрыть].
Возглавить работу органов печати было предложено тем же высокопоставленным литературным администраторам – А. А. Фадееву, А. А. Суркову, Б. Н. Полевому, Л. М. Леонову, К. А. Федину, А. Е. Корнейчуку, H. С. Тихонову, К. М. Симонову.
Подписанты просили высказаться коллег по поводу этого предложения, и ответ не заставил себя ждать. С одной стороны, против инициативы сразу и решительно выступил В. Н. Ажаев, который усмотрел в ней «туманно выраженную и тем не менее явную мысль о ликвидации самого Союза»[98]98
Ажаев В. Н. Уважать свой «литературный цех» // Литературная газета. 1954. 11 ноября (№ 134). С. 2.
[Закрыть]. С другой стороны, несколькими днями позже в «Литературной газете» появилась статья Е. И. Катерли «Творческий союз или „литературный департамент“?», поддерживающая идею замены сугубо делопроизводственной активности аппарата союза писателей творческой, то есть редакторской[99]99
Прозвучавшая в письме «Товарищам по работе» «ликвидаторская» инициатива заразила и смежные с литературой области: 9 октября 1953 года «Правда» вышла со статьей Н. К. Черкасова, который предложил обходиться без участия органов Министерства культуры в формировании репертуара (Черкасов Н. Заметки о театре // Правда. 1953. 9 октября (№ 262). С. 3).
[Закрыть].
Ни о каком разгоне Союза Катерли не высказывалась; напротив, в заключении она писала:
Для того чтобы укрепить Союз писателей и повысить его значение как коллективной творческой организации, надо так поставить дело, чтобы живые, талантливые силы были прежде всего отданы производственным площадкам, туда, где делается самое главное и самое святое писательское дело – книга (курсив мой. – В. В.)[100]100
Литературная газета. 1954. 30 октября (№ 130). С. 3.
[Закрыть].
Тем не менее Отдел науки и культуры ЦК КПСС оценил ее позицию именно как ликвидаторскую, ухватившись за одну-единственную вырванную из контекста фразу.
