Текст книги "Завещание Казановы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zaveschanie-kazanovy-127780.jpg)
Автор книги: Вера Колочкова
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Хотя свекровь, помнится, недавно бросила такую фразу: бедный, мол, Родя, в жертву себя принес. Жену выучил, а сам без диплома остался. Арина проглотила, конечно, смолчала вежливо. Ей ведь не объяснишь, как она уговаривала мужа учиться! Но он сам не захотел. Ни в какую! Упорно стоял на своем – не хочу, не буду! Пять лет из жизни вычеркивать – да ни за что!
Хотя ее мама по-другому истолковала такое упорство:
– А что ты от него хочешь, Ариш?.. Уж честно бы заменил свое «не хочу» на «не могу», и голову бы не морочил. Ты вспомни, он и в школе был двоечником. Ты вышла замуж за двоечника, раскрой глаза, наконец. Эта малогабаритная двушка в спальном районе – все, что тебе светит в жизни. И то – бабушке спасибо скажи.
Арина тогда с мамой спорила, конечно. Защищала Родю. Защищала свою семью. Потом тема учебы сама собой сошла на нет. А жизнь покатилась дальше – клубком безусловного счастья. И ничего ей не надо было… И в малогабаритной двушке прекрасно жилось, и Васька подрастал, здоров был и смышлен не по годам. Что еще нужно, господи? Может, свеженького ребеночка? Жаль, долго не получалось… Но теперь-то!.. На тебе свеженького, радуйся! И мужа обрадуй, пора, пора… Вот он, уже нарисовался в дверном проеме. В халате. Лица не видно – полотенце свисает вдоль щек. Поднял руку, поелозил полотенцем по макушке, сбросил на плечо. Тряхнул головой, отгоняя мокрые пряди.
– Чего ты? – Поймал он взгляд Арины, удивленно подняв брови. – Чего так смотришь?
– Ничего… Просто ты очень красивый. А с годами все лучше становишься. Все-таки несправедливо природа устроила женскую и мужскую зрелость, правда? У меня морщинки на лице вылезли, а тебя хоть в кино снимай.
– Так я не понял… Это что сейчас было? Комплимент в мою сторону или недовольство?
– Да комплимент, комплимент.
– А чем у нас все-таки пахнет, а? Чем-то таким… Отвратительным…
– Это подсолнечное масло, я хлеб с чесноком жарила.
– Не понял… Какой хлеб?
– Черный… С чесноком…
– Зачем жарить хлеб да еще и с чесноком?!
– Ну как же, Родя… Ты забыл, наверное! Конечно, забыл…
– Что я забыл?
– Ну помнишь тот вечер?.. У нас тогда ничего не было, и денег совсем не было… Ты пришел домой весь в отчаянии, а я… То есть мы вдвоем… Мы жарили черный хлеб с чесноком на жутком подсолнечном масле… Помнишь?
– Ну, помню… И что? Сегодня у нас вечер плохих воспоминаний? Вообще-то я голодный. Я с работы пришел и рассчитываю на нормальный ужин.
– Родь, ты чего?.. Я ж хотела…
– Чего ты хотела? Чтобы я сел за стол, прослезился от умиления и начал жевать корочку хлеба? Что ты выдумываешь все время, а? Ну ладно, раньше… А сейчас! В детство впадаешь, что ли? Так рановато вроде!
– Родь… что с тобой?..
– Да ничего! Просто надоело, Арин, правда! Ну нельзя так жить, пойми, наконец. Что умилительно в сопливой девчонке, то смешно в зрелой женщине. Ну какой хлеб с чесноком, какие воспоминания? Сама подумай! Нельзя же все время нырять в прошлое, это смешно и глупо выглядит, поверь мне.
– Смешно? Глупо? Наше прошлое – это смешно и глупо, по-твоему? И наша с тобой любовь – тоже смешно и глупо?
– Ну, пошло-поехало… – с раздражением воздел он руки к затылку. – Чуть что – сразу любовь. У нас же великая любовь, я же забыл! Просто неземная любовь! У нас же ничего больше нет, кроме любви! Мы едим черный хлеб с чесноком, пучим друг на друга глаза и мычим французскую мелодию из этого старого придурочного кино… Как его… Забыл, черт!
– «Шербургские зонтики». В тот вечер мы слушали пластинку с той самой мелодией, Родя. Значит, все-таки помнишь. У нас была большая такая пластинка – оркестр Поля Мориа исполняет музыку Мишеля Леграна…
– А, ну да, конечно. Нет, а чего ты сейчас-то оплошала, интересно? Где? Где знакомые мелодии? Почему не звучат? Надо же их присобачить к воспоминаниям! Давай! Я требую музыку нашей любви!
Арина стояла спиной к окну, ухватившись сзади за подоконник. Так сильно ухватилась, что онемели пальцы. Казалось, они совсем чужие… И рука чужая. И плечо. И ноги, вдруг задрожавшие в коленях.
Нет, обиды почему-то не было. Были испуг и удивление, приправленные подступающей тошнотой. В конце концов, она на этом и сосредоточилась – чтобы отодрать онемевшие пальцы от подоконника и шагнуть в сторону двери. Да, молодец, правильно… И рот зажать рукой… До ванной совсем немного осталось!
– Куда ты? – послышался за спиной голос мужа, то ли по-прежнему раздраженный, то ли уже испуганный. – Тебе плохо, что ли? Я ж говорю – отвратный запах…
Желудок долго исходил тягучими спазмами, словно испуг и удивление были теми самыми чужеродными субстанциями, которые он хотел исторгнуть. Наконец, плеснув в лицо холодной водой, Арина села на край ванны, отерла мокрые щеки дрожащими руками.
Господи, что это было? Это что, у них с мужем сейчас такой хамоватый разговор был? С Родей? С любимым?! Не может быть…
– Эй, Арин… С тобой все в порядке?
Арина вздрогнула от легкого стука в дверь.
– Да нормально… Я сейчас… – проговорила она тихо и не узнала своего голоса.
Выходить было страшно. По спине все еще шел холодок от снов Роди и от его взгляда.
У Роди были другие глаза. Чужие. Но ведь так не бывает, чтобы выражение глаз поменялось в один момент? Или бывает?
А может, не заходить на кухню вообще, сразу шмыгнуть в постель, сказаться больной? Лечь, отвернувшись к стене, перетерпеть, перемолчать… А завтра все само собой устроится, и никто из них не вспомнит о черном жареном хлебе…
Но, черт возьми, что такого страшного она сделала? Откуда взялись раздражение и холод в глазах любимого мужа? Надо выяснить, надо поговорить откровенно. Никогда они камней за пазухой не держали, чтобы кидать их друг в друга… Тем более она же ему главного не сказала! Из-за чего затеяла весь сыр-бор!
Арина поднялась с бортика ванны, оправила на бедрах юбку, глянула на себя в зеркало. Бледная, как смерть. Ну и ладно.
Арина вскинула вверх подбородок, лихо сдула упавшую на лоб тонкую прядь, даже попыталась улыбнуться. Нет, улыбка не получилась…
Родион жарил яичницу с колбасой. Когда она шагнула в кухонный проем, муж глянул на нее настороженно, мотнул головой в сторону сковородки:
– Будешь?
– Нет… Не хочу.
– А чего так? С хлебом-то с жареным вприкуску… Зря старалась, что ли? Не пропадать же добру! Вот садись и ешь свой хлебушек…
– Родь, я не понимаю… Откуда взялись издевательские нотки в голосе, а? Такое чувство, будто ты от них удовольствие получаешь! А мне, знаешь, как-то непривычно… Я не умею в такой тональности разговаривать, тем более с тобой. Давай напрямую – у тебя, наверное, что-то случилось, да? Что-то из ряда вон?
– Почему ты так решила?
– Потому, что ты никогда со мной так не разговаривал. Ни разу в жизни.
– Ну, всегда что-то бывает в первый раз.
– Прекрати хамить. И давай поговорим, наконец.
– Что ж, поговорим, если хочешь. Только я сначала поем, ладно? Ужин, конечно, не ахти, но уж какой есть. Хоть червячка заморить.
Он ловко выложил яичницу на тарелку, сел к столу, начал есть с аппетитом и немного торопливо. Ей даже показалось, с излишней демонстрацией аппетита и торопливости – глянь, мол, неумеха-жена, какой я голодный. Она пожала плечами, проговорила с тихой досадой:
– Между прочим в холодильнике борщ есть… И котлеты… Мог бы нормально поужинать, если уж такой голодный. Я ведь не ради еды этот жареный хлеб затеяла, а чтобы… Чтобы…
– Да ладно, не объясняй, Арин. Я ж все твои романтические затеи наперед знаю, чего там. А только, знаешь… И в самом деле – надоело. Вот надоело, и все! Нет, как тебе самой-то не противно, а?
– Что мне должно быть противно, Родь?
– Ну черный хлеб этот, масло с запахом… Где ты его только раздобыла, интересно… Не противно романтизировать всякую убогость из прошлого? Все нормальные люди забыть пытаются, а ты…
– Я не убогость романтизирую, Родь. Я хотела тебе напомнить, как мы боролись с трудностями. Если бы мы не любили друг друга так сильно… И особенно в тот злополучный день… Ты вспомни, как мы были счастливы в тот день, когда ели этот хлеб!
– Не знаю. Может, и счастливы. А что нам оставалось делать, как не быть счастливыми? И вообще… Тебе никогда не приходило в голову, что я, может, ужасно комплексовал тогда… Когда заставил тебя, беременную, есть этот черный хлеб… Оттого что заработать не смог… Не приходило в голову, нет?
– Нет… Не приходило… Я не думала об этом. Да я и предположить не могла.
– Вот видишь!
– Но ты бы сказал, Родь… Объяснил как-то… А ты раздражаться начал. Я испугалась. И глаза у тебя были чужие и злые. Мне даже в какой-то момент показалось, что ты меня разлюбил.
Она замолчала, глядя на мужа с надеждой. Бросила мостик-провокацию через обрыв, мысленно протянула руки – ну же… Ты должен шагнуть на этот мостик по всем канонам и правилам, должен! И опровергнуть сомнения должен, и сказать банальные, в общем, но такие необходимые слова, которые я от тебя жду и которые являются фактическим приложением к немудреной провокации – бог с тобой, дорогая жена, что ты всякую чушь несешь, как я могу тебя разлюбить.
Родион молчал – сосредоточенно поддевал на вилку скользкий недожаренный яичный белок, и ничего не получалось.
Арина тоже молчала. Вдруг поймала себя на том, что ничего не чувствует, лишь взглядом помогает мужу справиться с ускользающим комочком яичного белка на тарелке, будто наблюдает со стороны, как ее мостик летит вниз, на дно обрыва.
Наконец, Родион решительно отодвинул от себя тарелку, отер губы салфеткой, глянул Арине в глаза холодно и так же холодно произнес:
– А если я и впрямь разлюбил, Арин? Или ты такой вариант в принципе не допускаешь?
Она вяло пожала плечами, подняла брови, улыбнулась испуганно. И ответила почти автоматически:
– Да, я не допускаю… Такого не может быть, что ты… Просто не может быть…
– Да отчего же, Арина? Отчего ты так думаешь? Только, умоляю тебя, не говори сейчас о вечной любви, не надо! А то знаю я твой привычный репертуарчик. Погоди, как там? Дай-ка, я вспомню… Вечная любовь, верны мы были ей, но время зло для памяти моей… – пропел он смешливо, подняв глаза к потолку. Глянул на Арину коротко и продолжил, наддав еще трагической смешливости в голос: – …чем больше дней, тем глубже рана в ней…
– Не надо, Родь… Прекрати.
– Почему? Я смеюсь над святым, да?
– Это не ты, Родь…
– Да я это, Арин, я! Очнись, пожалуйста, не впадай в транс! Все кругом изменчиво, и люди, и время. И я уже другой. А ты осталась там, на розовом облаке вечной любви! Не бывает вечной любви, Арин… Не бывает, не верь в эту сказку. И отнесись, пожалуйста, здраво и благоразумно к тому, что я тебе сейчас скажу. Я полюбил другую женщину и ухожу к ней.
– Нет! Нет… Погоди… Ты не можешь… Ты же еще не знаешь… Я беременна, Родь!
– Ты это сейчас придумала, да?
– Я не придумала… Это правда…
– Правда, неправда… Что это меняет? Не мне же тебя учить, что надо делать со случайной беременностью. Не хочешь же ты мне сказать, что…
– Да, я хотела этого ребенка. Я и сейчас его хочу…
– Ну, сейчас… Я понимаю, что сейчас ты в шоке. Завтра все будет по-другому, поверь мне. Все наладится, Арин. Нам обоим пора начать другую жизнь… И спасибо тебе за все, конечно. Пойду я, ладно?
Вставая из-за стола, он улыбнулся, проговорил задумчиво, глядя на нее:
– Надо же, как все получилось… А я не знал, как и подступиться к этому разговору. Я самое необходимое сейчас возьму, ладно? А вещи мои сама собери, пожалуйста… Я потом заберу…
Он поднял плечи, попятился вон из кухни, глядя на Арину настороженно. Ждал, наверное, что она бросится за ним вслед. Она бы и бросилась, если бы силы были. Но Арина ощутила лишь страшное удивление. Сердце колотилось толчками: не может быть, не может быть…
Через какое-то время Родион, уже одетый, с большой спортивной сумкой в руках, заглянул на кухню:
– Я пошел, Арин… Ключи не беру, они в прихожей, на тумбочке. Да, вот еще что… Ваське я сам скажу, ладно? Прямо сегодня и скажу. И не смотри на меня так, ничего страшного не случилось! Вставай, живи дальше… Посуду вон помой… Пока! Счастья тебе…
И торопливо отступил в прихожую. Так торопливо, будто боялся, что вслед ему полетят чашка и тарелка – те самые, которые он оставил на столе после ужина. Те самые, которые Арина должна была помыть, следуя его совету «жить дальше».
Хлопнула входная дверь, Арина запоздало вздрогнула. И только в эту секунду поняла, что случилось. Разумом поняла, но сердце продолжало биться часто и сильно, сопротивляясь горькому пониманию – нет, нет, нет! Этого просто не может быть.
* * *
Она не помнила, сколько так просидела на кухонном стуле, глядя в заплывающее сумерками окно. Долго, наверное. Очнулась от боли в затылке – спина оставалась напряженной, словно каменная. Словно тело готовилось в любую минуту скользнуть со стула и ринуться в прихожую на зов дверного звонка… И открыть дверь вернувшемуся Родиону. И увидеть его виноватую улыбку. И услышать объяснение случившемуся, любое, пусть даже самое нелепое.
Звонка не было.
Тишина в квартире была монотонной, изматывающей. Тишина хуже ожидания.
Как он сказал? Вставай, живи дальше? Посуду на кухне помой?
Да, все правильно. Нужно встать, помыть посуду. А потом что? Как, как дальше жить? Если она не может без него… Если любит. Если всегда будет любить.
Вечная любовь, верны мы были ей. Но время зло для памяти моей. Чем больше дней – глубже рана в ней.
Еще и дня не прошло – да что там, и часа не прошло! – а рана уже глубокая. Глубже некуда. Господи, за что? Почему?
Вместо дверного звонка тоненько задребезжал ее мобильник – в сумке. А вдруг это Родя звонит?
Скользнуть со стула не получилось, ноги затекли. Бегом в прихожую тоже не получилось. И вообще, какая-то потеря ориентации произошла на собственной обжитой территории – Арина шибанула плечом дверной косяк, бедром ударилась об острый угол тумбочки…
А телефон все звонил. Давай, давай, я сейчас… Еще немного, и я до тебя доберусь… Я сейчас, Родя…
Пальцы не слушались. Дрожали. Сколько барахла лишнего в сумке, надо все выбросить!
Арина увидела имя, высветившееся на экране дисплея, разозлилась. Да чтоб тебя, Ольга… В другое время позвонить нельзя? Именно сейчас надо, сию минуту? Хотя – какая разница…
Нажала на кнопку включения, прошелестела невнятно:
– Да, Оль…
– Привет, Ариш! Я на минуту! Дел много! – весело затараторила в трубку подруга, любимая и единственная. – Я просто напомнить, чтобы вы с Родькой не забыли про субботу! Мы вас ждем часам к пяти, форма одежды парадная! Только не пугайся, шучу… Ты же знаешь, у меня в доме полная демократия насчет одежды. Тем более это мой день рождения. Эй, ты меня слышишь? Чего молчишь?
– Слышу, Оль.
– А чего голос такой? Я тебя разбудила, что ли?
– Нет… Я не сплю… А может, и сплю, не знаю. Плохо мне как-то… Совсем плохо…
Арина и сама не узнавала своего голоса.
– Арин… Что с тобой? Говори! Не молчи. Что случилось? – бушевал в трубке растревоженный Ольгин голос.
– Ничего не случилось, Оль… Просто Родя ушел.
– Куда ушел?
– Сказал, к другой женщине. А я сижу и ничего не понимаю. Как так?.. А еще он сказал, чтобы я жила дальше. И чтобы посуду помыла.
– О господи… – тихо выдохнула Ольга и замолчала. Но молчала совсем недолго, тут же переспросила тихо: – Ты сейчас дома?
– Дома, конечно. В прихожей стою.
– Хорошо. Я сейчас приеду. Я быстро. Жди меня, никуда не уходи.
– Из прихожей не уходить?
– О, господи… Ты, мать, и впрямь больная, не соображаешь ничего. Вот беда так беда. Для тебя, по крайней мере… Ладно, иди на кухню, чайник включи. Хотя не надо чайник… Ничего не трогай, не хватало еще, чтобы ты кипятком ошпарилась. Просто сиди и жди, поняла?
– Да, Оль…
– Вот и умница. Я быстро приеду! Я уже к машине иду! Жди!
После Ольгиного звонка Арине стало немного легче. По крайней мере, квартирное пространство снова раздвинулось до привычных размеров, она смогла без ушибов дойти до кухни. И снова сесть на стул. И ждать. Ожидание – уже какое-то действие, за которое можно зацепиться сознанием.
Вновь подал голос телефон, зажатый в ладони, и Арина вздрогнула, как от сильного испуга, чуть не уронив его на пол. И снова диафрагму свело судорогой – Родя…
Нет, не Родя. Сынок звонил. Васенька.
– Мам… Ты как? Мне приехать? Я прямо сейчас могу.
Голос жалостливый, непривычно сюсюкающий. Значит, Родя ему позвонил… А сынок, значит, моментально проникся сочувствием.
– Чего ты молчишь, мам? Не плачь.
– Я не плачу, сынок.
– Ну, вот и не плачь… Ты у меня самая красивая и самая умная, слышишь? Я сейчас приеду, и мы поговорим, ладно? Ты мне скажи только… Женьку с собой брать? Или лучше одному приехать? Вообще-то она тут, рядом…
Арина хотела спросить – какую еще Женку, да вовремя одумалась. Ну да, конечно… Женька, то есть Женя… Но зачем ей сейчас Женя? Хорошая девушка у сына, но… она – чужой человек. Нет, не надо Женю…
– Извини, сынок, но мне сейчас Ольга звонила… Она ко мне едет. Чего тебе с нами, бабские разговоры слушать?.. Давай с тобой завтра, ладно?
– Как скажешь, мам. А тетя Оля – это хорошо, это как раз то, что сейчас нужно. Она тебе лучше мозги вправит, чем я. А мы с Женькой утром к тебе подскочим, ага? Купить что-нибудь?
– Нет, ничего не надо.
– А как ты вообще?
– Нормально, сынок, нормально…
– Тогда до завтра. Но я позже еще позвоню.
– Звони. Женечке привет передай.
– Передам.
Ольга ворвалась в прихожую, бросилась к ней с крепким объятием, но в следующую секунду выпустила из рук, заговорила громко и сердито:
– Все, Арина! Никаких слез, никакой бабьей паники, договорились?
– Да нет у меня никаких слез…
– Вот и хорошо. И правильно. А то я боялась… Знаешь, с какой скоростью по улице мчалась? А ты, смотрю, молодцом… Кофе мне можешь сделать?
– Могу.
– Ага. Тогда дуй на кухню, вари кофе, я сейчас… Так испугалась, когда твой голос по телефону услышала, чуть не описалась, как собачонка!
Ольга засеменила по коридору и сначала скрылась в туалете, потом зашла в ванную. После встала в кухонном проеме, уперев ладони в косяки, глянула исподлобья:
– Нет, почему такая тишина в квартире, а? Надо все, все включить!.. Телевизор на кухне, в комнате, и громко, и чтоб разные каналы… И музыку! И окна открыть настежь! Пусть еще с улицы шум идет!
– Зачем, Оль? – спросила Арина. Она следила за кофе на плите и не отрывала взгляда от пенки, поднимавшейся в турке.
– Чтоб не оглохнуть… Нельзя тебе сейчас в тишине. Нужны отвлекающие раздражающие маневры, чем больше, тем лучше. Где пульт от телевизора?
– Вон, на подоконнике.
Ольга шагнула к окну, цепко ухватилась за пульт и направила его к телевизору, как дуло пистолета. По всему было видно, что она полна решительности. Той самой решительности, какая бывает у женщин, когда они абсолютно растеряны и не знают, что предпринять в сложившейся ситуации и чем помочь любимой подруге.
Кухня тут же наполнилась визгливыми голосами популярного ток-шоу, и Арина невольно втянула голову в плечи, содрогнулась внутренне.
– Ничего, ничего… – проговорила у нее за спиной Ольга. – Так лучше… А это что, Арин?
– Где? – обернулась Арина от плиты.
Ольга, наклонившись к столу, рассматривала блюдо с кусочками жареного хлеба, на лице ее проступало слегка брезгливое недоумение.
– Что это, а? Еще и воняет…
Арина вдруг почувствовала внутри волну горечи. И эта туда же – с брезгливостью!
– А это, Оля, черный хлеб, жаренный с чесноком! – произнесла она с вызовом. – Изысканное, между прочим, блюдо! Ты не знала, да? Берешь кусок ржаного хлеба, натираешь его чесноком и обжариваешь в подсолнечном масле. Но вся фишка в том, чтобы масло было настоящее, нерафинированное, со специфическим запахом. Попробуй, это вкусно, Оля.
– Чего ты?.. Я же просто так спросила… – опешила Ольга. – А я думаю, откуда в квартире такой запах убойный. Значит, ты Родю решила этим шедевром удивить, да? – Она села за стол.
– Нет, я не удивить, я напомнить хотела, – поставив перед Ольгой чашку с кофе, Арина села напротив нее и вздохнула. – Я напомнить хотела, как мы… Много лет назад… У нас в тот вечер совсем ничего не было, ни копейки… Холодильник пустой. И мы этот хлеб ели… И так были счастливы… Оль, я неисправимый романтик, да? Восторженная идиотка? Ты тоже так считаешь?
– А еще кто так считает? Родя?
– Ну да. Я ему этот хлеб, а он… Он сказал, что ему надоело. И что уходит к другой женщине. Нет, ты мне объясни, я не понимаю! Я что, слепая? Я глухая, да? Я дура? Почему я считала, что у нас все замечательно? А наша любовь не кончится никогда. Ты же помнишь, как мы любили друг друга, Оль!
– Ты не дура, Арина. Ты очень умная, верная и добрая. Но ты… Как бы тебе объяснить… Ты иногда мне напоминаешь глухаря на токовище. Глухарь же ничего вокруг себя не видит и не замечает, когда песню любви поет. Пусть хоть небо на землю свалится, ему все равно. Он счастливым внутренним чувством живет, поет и поет… И по фигу ему, что его глухарица, или как там ее… Ну в общем, баба его глухариная… Что она давно в другую сторону смотрит. Туда, где солнца больше, еда сытнее и гнездо красивше. Хотя раньше исправно ему подпевала, было дело.
– То есть?.. Ты хочешь сказать… что Родя мне просто… подпевал?
– А что ему оставалось делать? Ты понимаешь, твой Родя другой, совсем другой… Нет, он не плохой человек, не лицемер и не циник, но… Вот скажи, тебе нравится эта квартира? Тебя здесь все устраивает?
– Ну да… А что меня здесь может не устраивать?
– И твоя жизнь тебя устраивает, да?
– Ну да…
– И заработок? И достаток?
– Я хорошо зарабатываю, Оль. Нам всегда на все хватало, мы ни в чем не нуждались, все необходимое у нас было.
– Вот. Во-о-о-т… Ты сказала ключевые слова – все необходимое у нас было. И ты считаешь, что это венец жизненного успеха – чтобы необходимое было? Тебя такая жизнь устраивает – с присутствием необходимого и достаточного?
– Ну да.
– Что ж, тогда я открою тебе большую тайну: Родион ненавидит такую жизнь.
– Какую – такую?
– Да вот такую! С присутствием необходимого и достаточного! Скучно ему в такой жизни. Тоскливо. Неуютно. Неужели ты сама этого никогда не замечала, Арин?
– Нет… Я вообще не понимаю, о чем ты.
– Да ладно! Не может быть, чтобы не понимала! Давай-ка, включи трезвый взгляд на жизнь, перестань быть глухарем! Вспомни хотя бы его реакцию, когда я вас впервые пригласила в наш с Алексеем новый загородный дом. Как он ходил тогда по комнатам, как трепетно трогал все руками. А как долго стоял у окна, глядел на зеленую лужайку! И как у него глаза горели – недоступностью и вожделением. И тоской…
– Я не помню этого, Оль. Правда, не помню.
– Ну да, где тебе. Ты ж по себе людей судишь. Если тебе хорошо в необходимом и достаточном, значит, и Роде тоже должно быть хорошо. А иначе и быть не может.
– Господи… неужели это правда, Оль? Неужели я ничего не видела, не замечала?
– Да, ты ничего не видела и ничего не замечала. Даже если бы я тебя носом в это наблюдение ткнула, ты бы не поверила, отмахнулась. Ты – это ты, Арин. И знаешь… может, я сейчас ужасную вещь скажу… Но я Родю в чем-то понимаю. Мы все в первую очередь люди, мы все хотим комфортной красивой жизни, а не только необходимого и достаточного… Ну, пусть не такой суперкомфортной и суперкрасивой… Но пусть в ней присутствует нечто большее, чем это пресловутое необходимое и достаточное! Потому что сейчас все такие, Арин! И с этим ничего не поделаешь, в такое время живем!
– Времена всегда одинаковые, Оль… Это человек может идти за временем, а время за человеком – нет.
– Ну, не скажи… Да ты оглянись, оглянись вокруг, присмотрись, как люди живут! Кого сейчас удивишь необходимым и достаточным? Нет, что ты… Всех с головой поглотило агрессивное бытоустройство, именно туда жизненная романтика и переместилась! И вся любовь там, и глухариные песни! Нет, я не спорю, иногда и до смешного доходит… Время и реклама сделали свое черное дело… Как у этих придурков в телевизоре, например. Нет, ты погляди на их рожи, погляди!
Арина нехотя подняла голову к экрану, всмотрелась в лица на экране. Пожала плечами:
– Да что там такого?.. Обычная реклама… Я никогда не вникаю…
– Ну и зря! Думаешь, что они там рекламируют?
– И что?
– Туалетную бумагу, вот что! С новой втулкой, которая растворяется в воде! Суперважный элемент креативного бытоустройства! Да ты глянь на эту бабу с мужиком, глянь… С каким счастьем они с этой втулкой возятся! И в банках с водой ее размешивают, и в унитаз опускают, потом около унитаза всем семейством собираются и внимательно наблюдают, как она там себя ведет, полностью растворилась или нет… А лица какие любознательные, какие заинтересованные! У бабы с мужиком больше проблем никаких нет, представляешь? Какая любовь и романтика, какие глухариные песни, о чем ты! Главное, чтобы втулка в унитазе растворилась. Погоди, погоди, сейчас она еще и со спины ее в унитаз кидать будет, как свадебный букет.
– Да ну тебя, Оль… Не смешно даже.
– Согласна. Не смешно. Но это жизнь. Всю романтику победила телевизионная реклама, рассказывающая о комфорте жизни.
– То есть о туалетной бумаге?
– Да при чем тут бумага!.. Ты же понимаешь, что я о глобальной проблеме говорю, а не о бумаге. Все повелись на мечту о красивой жизни. Все. Ну, или почти все… И Родя твой – не исключение.
– Оль, но у нас же все было… Квартира, машина… Сына вырастили… Мы не бедствовали, у нас все было! Может, и бумагу в туалет я именно такую покупала, с растворимой втулкой… Не знаю, не вникала как-то… У нас все было, Оль!
– Да что ты заладила – было, было! Было, да не то, что в телевизоре показывают. И даже в этой дурацкой рекламе. Ты видишь, какой у них в рекламе дом? У вас что, такой же? Чтобы в гостиной окно во всю стену, откуда видно зеленую лужайку? Из вашего окна, к примеру, что видно? Кусок двора и облезлую стену соседнего дома? И какие ощущения, когда смотришь?
– Да нормальные, Оль… Я и не думала никогда…
– Так и я о том же, Арин. Это ты не думала. Ты другая. И Родя другой. Да, вы счастливо прожили много лет, но вы не виноваты, что слеплены из разного материала. Ты смотришь в окно и радуешься этой жизни, а Родя и смотрит, и раздражается от бессилия и злобы на себя, что ничего в своей жизни изменить не может…
– Да никогда он не раздражался и не злился! Я бы увидела!
– Да ни черта бы ты не увидела!
– Почему?
– А потому, что пропускала его ощущения через свою собственную радость, как мясо через мясорубку, лепила котлетки и радовалась. Хорошо живем, у нас все есть! Ремонт сделали, новый телевизор купили! Да чего там, и новую стиральную машину можем себе позволить, и даже путешествие в Турцию в отель четыре звезды! И вообще, все это ерунда по сравнению с нашей великой любовью!.. Ну, чего на меня так смотришь? Обижаешься, да?
Нет, Арина не обижалась. Наверное, Ольга была права… Наверное, она и впрямь жила так, закрыв глаза, и пела свою счастливую песню, как глухарь на токовище. Ей и в самом деле казалось, что они живут замечательно, лучше всех. И денег вполне хватало… После того как она получила повышение и стала начальником финансового отдела, зарплата стала до неприличия высокой! В два раза больше тех денег, что Родя домой приносил…
Ему вообще как-то не везло с работой в последние годы. То одна фирма, то другая. И нигде ему не нравилось, все было не так, как надо. То на фирме «полный бардак», то начальник «неправильный, держит его за дурака». Так и оставался вечным перебегающим менеджером без перспективы служебного роста, как ефрейтор в армии. Зря он тогда не пошел учиться, зря… Хотя мама на своем настаивала, говорила, что не в учебе дело, а просто Родион человек такой…
– Арин, да брось ты горевать, господи… – глотнув остывший кофе, тихо произнесла Ольга. – Возьми и забудь. Черт с ним, не нужен он тебе. Ты умная, красивая, еще лучше найдешь. Забудь.
– Я не смогу забыть, Оль! О чем ты?
– Но все равно рано или поздно придется… Время пройдет и забудешь.
– Нет. Я беременная, Оль.
– Ну и что? Подумаешь, проблема! А Родиону ты об этом сказала, кстати?
– Да.
– И он что?
– Ничего… Сказал – сама знаешь, что делать, не мне тебя учить…
– Ага. Ну да. Нет, ну он сволочь, конечно… По большому счету он прав, но мог бы как-то… Да ты не бери в голову, я тебя в два счета в хорошее место устрою.
– Нет. Не надо. Я буду рожать.
– Ага, рожать… С ума, что ли, сошла? В такой ситуации?
– Я буду рожать. Это не обсуждается.
– Да? А жить на что станешь? На какие шиши ребеночка растить? С работы тебя в два счета попрут, и даже с твоей начальственной должности, не сомневайся. Это же частная фирма, а не государственная контора, где беременной бабе отдай положенный чай с сахаром и не греши перед конституцией. Попрут, как миленькую! В лучшем случае сунут в зубы приличное выходное пособие и – за дверь. Допустим, первые полгода ты на это пособие как-то сможешь перекантоваться, а потом? Будешь за алиментами бегать и натыкаться на Родионову ненависть? Фу, Арин… Согласись, как-то не комильфо.
– Но это же его ребенок… Неужели он?..
– А я еще раз объясняю тебе, что ничего другого, кроме ненависти, ты от него не получишь. Ну такой он, что ж поделаешь. Типаж такой. Зря ты его любила. Лучше бы другому кому эта песня досталась. Жалко. Таких баб, как ты, сейчас по пальцам пересчитать… Чтобы любовь была такая вот безусловная, в чистом виде. Это же счастье особое, богом данное!
– Да ну, Оль… О чем ты…
– Правда, правда! Это ж не все так могут, чтобы видеть от мужа фигу и быть счастливой одним духом-любовью… Как дева Мария… Еще и рожать собралась под сороковник, надо же…
– Да, я буду рожать. Я очень хочу этого ребенка. Ничего, справлюсь как-нибудь. И все, и хватит об этом.
– Да как скажешь, хватит, так хватит. Может, ты и права. Кстати, как себя чувствуешь-то? Не тошнит?
– Тошнит… И голова кружится.
– Витамины для беременных принимай. И фрукты ешь. И творог. Ну, в общем, сама знаешь… Кстати! А как же мой день рождения? Придешь?
– Приду…
– Точно придешь? Не испугаешься? Я ведь Лерку обязана пригласить, сама понимаешь… Семья, общий бизнес… Она там какой-то родственницей моему Алексею приходится, троюродной сестрой, что ли. А Лерка с собой обязательно Родю притащит.
– Погоди, Оль, я не поняла… при чем тут Родя и твоя Лерка?
– Здрасте, приехали!.. – всплеснула руками Ольга, глядя во все глаза на подругу. – А ты что, не знаешь разве?
– Нет… А что я должна знать?..
– Правда, не знаешь?
– Да нет же!
– О господи… А я все сижу и думаю – какой-то странный у нас разговор получается, будто мы друг друга не слышим. Ты не в курсе, значит! А я бисер мечу, объясняю про Родино неприятие необходимого и достаточного… Ну, теперь понятно…
– Это… Лерка, да? Это он к ней ушел?
– Да. Она его просто купила, Арин. Говорю же, он сволочь… Он не достоин твоей любви, забудь его, забудь!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?