Текст книги "Берег Хаоса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bereg-haosa-29963.jpg)
Автор книги: Вероника Иванова
Жанр: Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Нить третья.
Тишина штиля
На рейде жизни шепчет:
Берись за весла.
Да, решить задачу – легко. Но описать ее решение на бумаге, а тем паче, претворить в жизнь, иногда оказывается трудновыполнимым делом. Так и я, придумав способ обогащения (правда, весьма условного: хватило бы на жизнь, а с такими фантазиями, как у Галекса, чувствую, к весне он придумает еще какую-нибудь пакость лично для меня), начал терзаться мыслями по поводу осуществления плана. Что необходимо, дабы сдать жилье за деньги? Правильно, перво-наперво необходимо жилье. Оно у меня имеется, неизвестно, в каком состоянии, но имеется. А дальше? Нужно найти того, кто вселится. Вопрос: как?
Кстати говоря, сей вопрос сопровождался особыми обстоятельствами. Все гостевые дома в Нэйвосе занесены в местный Регистр и исправно платят подати, небольшие, но мне сейчас не по карману даже такие. Значит, пойти в городскую управу и заявить свой мэнор в качестве гостевого дома я не могу: представляю, как будут недовольны те же соседи, когда узнают о моих планах. Остается только личная договоренность в обход казны. Сделаю вид, что живущие в доме – мои гости. Не беда, если они задержатся на год и более: всякое бывает. Но если основание я худо-бедно придумал, то где, собственно, буду искать желающих у меня поселиться?
Конечно, там, где люди чаще всего бывают и охотно делятся своими бедами и радостями. В трактире.
Сам я не любитель проводить время в питейных заведениях, потому что лучше взять кувшин-другой с собой, чем напиваться до потери сознания неизвестно в чьем обществе и неизвестно как добираться до дома. Поэтому трактиров знаю мало, а трактирщиков – еще меньше. И место под вывеской «Приют путника» выбирал почти наугад. А если быть совсем уж честным, по велению души, которая, выказав недвусмысленное недоверие шести посещенным до того заведениям, довольно благосклонно приняла последнее. А моя душа такая штука… Ее советам нет повода не доверять. Хотя бы потому, что советует она огорчительно редко, и приходится обходиться рассеянным умом.
В разгар дня посетителей в трактире, находящемся почти сразу за городской стеной (внутри нее, разумеется, а не снаружи), было маловато: половина столов пустовала, а за оставшимися сидело от силы по человеку, и ничто не мешало мне сразу взять быка за рога. То бишь, отвлечь на себя внимание трактирщика.
Пожилой дяденька с цепким взглядом и порывистыми, немного суматошными движениями, ответил на мое приветствие только после того, как закончил отчитывать малолетнего слугу, уронившего поднос с грязными мисками. Мальчонка уныло смотрел в пол, в ответ на каждое грозное слово поскуливая: «Да, хозяин», но особо напуганным не выглядел, и это меня порадовало. Значит, местный управитель страшен только с виду… Да и с виду не слишком.
От прячущихся в складках век глаз разбегались в стороны лучики веселых морщин, такие же спускались вдоль крыльев носа, предательски заявляя, что их владелец чаще за свою жизнь улыбался, нежели гневался. Редкий пух совершенно седых волос тоже не помогал трактирщику производить устрашающее впечатление, делая порядком полысевшую голову похожей на одуванчик. Ох, сколько их растет на лужайке у дома… Весной будет цельный желтый ковер.
– Чем могу служить, heve?
Это он мне? Ах да, слуга исчез из вида: верно, вернулся на кухню.
– Могу я с Вами поговорить? Это недолго, всего пару минут!
Последние слова я добавил с некоторой ноткой отчаяния в голосе, потому что заметил уныние, скользнувшее в чертах стариковского лица. Наверное, он подумал нечто вроде: вот, еще один бездельник на мою голову, сейчас начнет предлагать что-нибудь купить. Ну да, начну. Только не купить, а продать.
– Говорите.
– Я хочу предложить Вам сделку касаемо…
– Нет, нет, нет! – Трактирщик замахал руками и зажатым в пальцах одной из них полотенцем. – Я ничего не покупаю!
– Разве кто-то говорил о покупке? Купить хочу я.
Недовольство сменилось интересом:
– Купить? Что же?
– Ваши услуги. Вы же сами спросили: «Чем могу служить?».
Интереса стало чуть больше:
– И чем же я могу быть Вам полезен?
Я посмотрел по сторонам, сам себе напоминая лазутчика из детской игры, и ответил:
– Мне нужны люди.
– С какой целью? Будете продавать в рабство или закалывать на жаркое?
Я растерянно сглотнул:
– С чего Вы взяли? Вовсе нет.
– Тогда зачем такая таинственность? – Хмыкнул трактирщик. – Прямо-таки, заговор против императора, не больше и не меньше.
– Я настолько смешно выгляжу?
– Не скажу «смешно», но довольно забавно, – признал старик.
Я вздохнул и коротко поклонился.
– Прошу простить за беспокойство.
Но когда повернулся, собираясь уходить, сухие пальцы сжали мое плечо:
– Да Вы погодите обижаться… Серьезное дело?
Киваю, но обернуться не решаюсь.
– Ладно, давайте посидим и поговорим. Может, я и, в самом деле, смогу помочь.
Он указал мне на столик в углу и попросил подождать, а сам отправился за стойку. Я присел на лавку, прижался спиной к стене и нахохлился.
В который раз выставляю себя посмешищем? Если попробую сосчитать, непременно собьюсь. А все из-за чего? Из-за вопиющего несоответствия формы и содержания. Вот взять, к примеру, мой ум: вполне взрослый, не самых малых размеров, кое в чем даже гибкий. Но в какую оболочку он заключен… Без слез не взглянешь.
Понимаю, для мамы я – самый красивый и самый лучший на свете, но когда материнские глаза в этом смысле отличались зоркостью? Рост средний. Телосложение среднее. Все прочее – тоже. Среднее. Но беда даже не в этом, а в том, что, несмотря на двадцать пять лет существования собственного тела, выгляжу я гораздо моложе. Как только что покинувший стены Академии ученик. Ну скажите, кто будет всерьез воспринимать парня, у которого усы и то толком не растут? Рави уже меня в этом обогнал, а ему всего девятнадцать исполнилось… Мальчишка. Пусть ученый и много знающий, но все равно – мальчишка, вот кто я. И как бы ни пытался казаться взрослее, не получается. Наверное, это плата за то, что до восемнадцати лет я выглядел старше своих сверстников, а потом стал выглядеть моложе. Но внутри… внутри-то мне все тридцать два! Потому Дарис и Ксантер, познакомившись со мной поближе, безоговорочно признали себя младшими. А вот случайные встречные только и делают, что хихикают, когда обращаюсь к ним с деловыми предложениями…
– Ну так, что вас привело ко мне?
О стол рядом со мной стукнулось донышко кружки. Стукнулось глухо, что позволяло предположить: сосуд наполнен. Я поднял глаза. Трактирщик сел напротив, поставив перед собой такую же посудину. Заметил мой вопросительный и одновременно протестующий взгляд и улыбнулся:
– За счет заведения.
– Благодарю.
– Я готов слушать.
Ай, как нехорошо: уже второй намек на начало беседы, а я все еще валяю дурака. Надо исправляться:
– Через Ваш трактир, наверняка, проходят сотни посетителей?
– Есть такое. А Вы что, из управы по сбору податей?
Я осекся, снова вызвав искреннее веселье у своего собеседника.
– Н-нет, я… Вы должны хорошо разбираться в людях, верно?
– Верно. И что из того следует?
– Я хотел предложить… точнее, попросить…
Он хитро прищурился:
– Так предложить или попросить?
– И то, и другое. Но я оплачу Ваши услуги, не сомневайтесь!
– Вот что, юноша, у меня сейчас мало дел, но это вовсе не означает, что я буду до вечера ждать Ваши объяснения. Извольте все же прямо сказать, зачем пришли.
Я уставился в щербатую столешницу.
– У меня есть дом в городе. Большой дом. В нем много свободных комнат, которые можно сдать для проживания. Но я не могу сам найти желающих поселиться и потому…
– Решили обратиться к кому-то еще, – закончил мою мысль трактирщик. – Почему именно ко мне?
– Точно сказать не могу. Ваше заведение… Оно самое созвучное городу из тех, которые я обошел.
– Созвучное?
– У каждого места в мире есть дух, который очень любит петь. Нэйвос, к примеру, тоже поет, и довольно громко. Но у всякого дома в границах города тоже имеется певец, не умолкающий ни на мгновение. Только песня у него немножечко своя. И когда мелодии сливаются воедино, но не теряют своего изначального звучания, можно сказать: это хорошее место.
– Странные слова… – Старик провел ладонью по поверхности стола. – Непонятные. Но мне почему-то кажется, правильные. Значит, мой трактир тоже поет?
– Конечно.
– А о чем?
Я задумался, прислушиваясь к ощущениям.
– О том, как хорошо после трудов сесть у очага, вытянуть ноги навстречу огню и смотреть на желтые, как солнце, языки пламени. О том, что за окнами время никогда не останавливается, но в уютных стенах его безумный бег совсем не заметен. О том, что шипение пузырьков в разлитом по кружкам эле вселяет в людские сердца доброту, а не желание воевать.
– Вы – поэт?
Я растерянно посмотрел на трактирщика.
– Немного. Это важно?
– Немного, говорите? – Он недоверчиво хмыкнул. – Что ж, может и неважно… Значит, нужно, чтобы я на свой вкус выбрал из посетителей несколько человек и прислал к Вам?
– Вроде того.
– Ну, как выбирать, я примерно понял, а вот что насчет оплаты?
– Оплаты?
– Ну да, моих услуг. Помнится, Вы что-то об этом говорили?
– Да, конечно. Как дорого Вы оцениваете свои труды?
Трактирщик что-то прикинул в уме, постучал пальцами по кружке и объявил:
– Лой в месяц. Но за пять ювек – деньги вперед!
– Почему именно за пять? Это же получается уже преддверие Зимника.
Он хохотнул:
– Точно, поэт! Цена Вас не удивила, а вот сроки… Вам ведь не всякий жилец подойдет, это я точно вижу. Так что, придется повозиться! А сколько всего нужно-то?
– Поначалу хоть одного. Может, двух. Мне пока трудно об этом говорить.
Трактирщик кивнул:
– Да, ежели никогда не пробовали, надо начинать с малого.
Я выложил на стол деньги.
– Вот, возьмите.
– Сейчас, только расписку составлю.
– Не надо.
Стариковские глаза взглянули на меня с недоумением.
– А если я деньги возьму и без работы присвою?
– Не присвоите.
– Откуда такая уверенность?
– Вы же не захотите, чтобы в песне Вашего трактира появился куплет о том, как вероломен его хозяин? Посетители будут его слушать и уходить. Так что, Вам нет выгоды обманывать меня из-за двух лоев.
Трактирщик помолчал, глядя на меня со странным выражением на лице: с одной стороны чувствовалось, что он поверил каждому слову, а с другой – что испугался чего-то, оставшегося за пределами слов.
– Ну что же, юноша… Постараюсь отработать плату. Чтобы не портить свою песню.
Стороннему наблюдателю могло показаться, что я просто играю на чувствах старого человека, внушая ему беспочвенные страхи, но на самом деле в том, что говорилось, не было и тени фальши. Все так и есть: каждый клочок мира, на котором сколько-нибудь продолжительное время обитает живое существо, перенимает у него чуточку этой самой «живости», обретая свою собственную душу. Конечно, на это требуются годы, а иногда и века, но мало-помалу душ становится все больше, и они постепенно превращаются в одну большую. Душу мира. Но даже в пределах этой, объединенной души ни одна из слагающих ее искорок не теряет своего цвета и звука, оставаясь неповторимой и единственной в своем роде. Вот такое «вместе и порознь» одновременно.
Дома, как рукотворные создания, впитывают в себя частички людских душ еще легче и быстрее, чем природа, становясь отражением тех, кто их населяет. Недаром говорят, что дом и хозяин всегда похожи друг на друга. Боюсь только думать, как это правило можно применить ко мне самому: пожалуй, главное, что можно сказать о моей душе по состоянию мэнора, в котором имею счастье жить, это – хаос. Путаница. Смешение. Отсутствие логики и правил. Место не пустое, но, прямо скажем, мало обжитое. И я люблю его таким, какое оно есть, потому что иного мне не дано…
Так вот, трактиры и гостевые дома меняют своих обитателей куда как чаще, чем деревья сбрасывают листву, потому песни этих мест обладают неповторимым ритмом: на общем плавном фоне – резкие вспышки смены настроений и чувств, то дурных, то благостных. Если хозяева – хорошие люди, то все эти вспышки уравновешиваются и не выпадают из общего хора. Но если трактирщик любит подворовывать… Место обитания не преминет об этом рассказать. Нет, оно не обидится и не разозлится: мир любит всех своих созданий. Но и промолчать оно не сумеет. Не все люди способны слышать песни мира, однако даже неодаренные чувствуют, когда место – плохое. В «плохих» местах и потоки Силы скуднее, чем везде. Почему? Кто знает… Так задумано богами. Наверное. Может быть.
***
Начало новой ювеки я встретил с болью во всем теле и носом, намертво забитом пылью: сказалась уборка, которой были подвергнуты пустующие комнаты. Умаялся до звездочек в глазах, но установил, что на противоположной стороне коридора две комнаты вполне пригодны для проживания, а после метения полов и выбивания ковров и прочего тканого хлама стало видно: не только пригодны, но и весьма уютны. Первая из-за строгого оформления в серо-сиреневых тонах больше подходила мужчине, а вторая, палевая, просила женского присутствия. Больше всего трудов потребовало наполнение комнат необходимой мебелью, поскольку столики и стулья наличествовали в обеих, а вот спальное место было только в «женской». Но и эту проблему я решил, вознеся благодарственную молитву предкам, сделавшим кровати разборными сооружениями.
Итак, комнаты для приема, по меньшей мере, двух жильцов были готовы, и ничто не мешало мне отправиться на службу.
Чтобы столкнуться с новым потрясением.
Получив у Салима ключ от своего кабинета, я обнаружил, что все наборные нити, использованные и свободные, запасы «капель», а так же часть бумаг бесследно исчезли. Удивленно потирая лоб, я поинтересовался:
– А что случилось с моими рабочими инструментами?
– Но Вы же сами сказали, что у Вас сейчас нет никакой работы! – Парировал живчик. – Все изъято.
– Да, но… На каком основании?
– Это собственность управы, разве нет? Или среди изъятого были Ваши личные вещи?
– Нет, не было.
– Тогда есть ли повод для волнений? – Растягивая губы в линию, улыбнулся Салим.
– И что прикажете делать?
– Можете спокойно возвращаться домой.
– Зачем же я приходил?
Вопрос был оставлен без ответа: живчик вернулся к изучению бумаг, разложенных на столе в кабинете ллавана.
– Получается, что я могу не являться на службу?
– Именно.
– Тогда… Выдайте мне бумагу, подтверждающую, что я отсутствую на службе по приказу начальства, и сие отсутствие не скажется пагубно на размере моего жалованья.
Взгляд Салима, снова обратившийся на меня, ехидно сверкнул:
– Это не моя забота.
– А чья?
– Ллавана.
– Где же он?
– У него слишком много дел, чтобы сидеть в кабинете… Идите домой, heve Тэйлен! Впрочем, перед тем, как уйдете, я хотел бы просить Вас изложить в письменном виде суть вашей работы.
– Суть моей работы?
– Ну да, опишите по порядку, что и как делаете для этих… как их… средоточений. И всем остальным велите сделать то же самое! Вы поняли?
– Да, вполне.
– Ну так идите!
Живчик небрежно шевельнул пальцами, опуская взгляд в бумаги с тем умным видом, который обычно свидетельствует о полном отсутствии понимания смысла исполняемых действий.
Что и как… А в самом деле, каким образом мы составляем эти самые средоточения? Если быть до конца честным, приходится признаться: никаким. Попросту описываем то, что уже существует. Пользуясь сведениями, переданными Городской управой. Изредка, правда, проверяем, верны оные сведения или нет, но нас мало волнует правдивость средоточений. Мы получаем жалованье, и этой причины довольно, чтобы делать то, что делаем. Но меня уже некоторое время мучает странное чувство…
Есть нечто более глубокое, чем сиюминутная потребность в вытягивании денег из имперской казны. Нечто, обозначенное символом «средоточение». Откуда вообще взялось само это название? Почему оно звучит так странно? Не «рассредоточение», не «сосредоточение», а именно так, без указания направленности действия? Может быть, потому, что ортисы можно и рассредоточивать, и сосредоточивать? Очень похоже на правду. Но какой отсюда следует вывод? Пока всего лишь один: тот, кто придумал составление средоточений, либо вкладывал в них непостижимый непосвященному смысл, либо совершенно случайно всколыхнул ряску на поверхности бездонной трясины. Я чувствую эту глубину. Не могу описать свои ощущения словами, даже нарочно представить не могу, но всякий раз приближаясь, содрогаюсь. Здесь что-то есть. Что-то очень важное. И Салим, по всей видимости, тоже знает о существовании тайны, но, как и я, не предполагает, в чем именно она состоит, потому и взялся за нас. Хочется ли мне найти разгадку? Пожалуй, да. Хочется ли мне делить ее с живчиком? Пожалуй, нет. Если у вас есть определенный ответ на важный вопрос, вам повезло: вы всегда придумаете способ придерживаться принятой линии поведения. Мне – повезло.
И когда Салим заглянул ко мне в кабинет, ослепляя очередной масляной улыбочкой, на вопрос: «Вы закончили?», я ответил:
– Нет.
– Сколько Вам потребуется времени?
– Не имею ни малейшего представления.
– Вы не можете описать то, чем занимаетесь?
Кажется, он неприятно удивился. Странно: мои поступки должны были свидетельствовать, что я мало смыслю в работе, не более того, но живчик, похоже, очень сильно рассчитывал получить сведения. Какие угодно. От кого угодно. Лишь бы получить.
– Я не буду этого делать.
– Почему?
– В бумагах управы должно быть указано все, от начала и до конца. Зачем я буду своими словами пересказывать уже существующие описания? Ведь я искажу их смысл, а этого никак нельзя допускать, верно?
Салим прогнал с лица улыбку.
– Ничего страшного, Вы только пишите!
Я повертел в пальцах остриженное Дарисом перо.
– А знаете… Не буду.
Круглые щеки надулись:
– Вы не подчиняетесь распоряжению ллавана!
– Правда? Что-то я нигде его не вижу.
– Я уполномочен передавать его распоряжения.
– Да-а-а? Не припомню Вашего имени в бумаге из головной управы.
– Меня назначил сам heve Дьясен!
– Но я-то об этом не знаю.
Салим окончательно записал меня в разряд своих врагов: черные глазки скукожились до размеров бусинок.
– Вы будете упорствовать?
– Я всего лишь следую законам Империи.
– Каким еще законам?
– Работа управы подчиняется Кодексу о доходах казенных и душевых[11]11
«Кодекс о доходах казенных и душевых» разделил все заведения, ведущие приносящую доходы деятельность, на принадлежащие государству и находящиеся в управлении свободными людьми. В первую половину вошли управы, средства на содержание которых как раз выделяются из казны, а доходы, соответственно, в основной своей части поступают в казну, тем самым принося государству выгоду. Во вторую часть вошли ремесленники, мастеровые, торговцы, магики и прочий люд, на пропитание которого не тратятся деньги имперской казны, но который исправно платит подати за право заниматься своим делом в границах Империи.
[Закрыть]. Наше жалованье поступает из Меннасы, но вот уже несколько месяцев мы не получаем ни лоя. И согласно Кодексу, имеем право считать себя свободными от исполнения личных договоренностей до тех пор, пока головная управа не уплатит все накопленные долги, раз уж казной распоряжается она.
Знания законов живчик не ожидал. От нелепо выглядящего мальчишки – тем более. Но сказать что-то в опровержение моих слов не посмел: видимо, потому, что сам слабо разбирался в букве закона. Я тоже не семи пядей во лбу, но у меня есть хороший знакомый, который в свое время глубоко и подробно копался во всем тексте Кодекса, а потому способен дать справку по любому вопросу и подобрать законное основание почти для любого действия. Кроме покушения на императорский престол, разумеется. Хотя даже в этом случае оправдание можно найти: не по закону, так по-человечески, потому что Империей правили порой такие личности, что за их преждевременное отстранение от власти путем пресечения жизни граждане с радостью доплачивали бы. Не в казну, а тому смельчаку, который решился бы исполнить «волю народа» и устроить вынужденную смену императора. Кстати, нечто подобное и происходило. В не таком уж далеком прошлом. Только, тс-с-с! Я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали.
***
После полудня в управу соизволил заглянуть временно бывший ллаван. Присутствие в собственном кабинете пришлеца Гоир воспринял внешне спокойно, хотя именно это спокойствие и говорило о крайней степени напряжения. А когда в ход пошла курительная трубка, всем стало ясно без слов: наш управитель чувствует себя не так хорошо, как притворяется. Впрочем, перед нами он выступил с ободрительной речью, в которой убеждал не волноваться, не бросать все дела и не уходить, потому что уверен: все разрешится вскорости и наилучшим образом. Тоймены и пэйт – шумливый, бодрящийся старичок, скандаливший с Салимом целое утро по поводу пропавших за трехдневье отдохновения свитков договоренностей – поверили, сделали вид, что успокоились, и разошлись по кабинетам. Гоир тоже прошел в кабинет. Свой, а теперь занятый пришлецом. Я, не имея никакого желания (да и возможности) что-то делать, остался в коридоре подпирать спиной стену в ожидании окончания беседы вышестоящих особ.
Беседа не затянулась: прошло менее часа, и Салим, зажав под мышкой очередную папку с бумагами, выскользнул из кабинета, не удостоив меня ни взглядом, ни словами прощания и потопал к лестнице, ведущей вниз, к выходу. Наша управа располагалась в нескольких комнатах на втором этаже, над лавкой мебельщика, который, будучи владельцем дома, любезно согласился за умеренную плату разместить «государственных людей» в пределах своего владения. Собственно, это обстоятельство оказалось нам на руку: когда я заглянул в кабинет, Гоир пригласил меня присесть и на вопрос «куда же нам теперь подаваться» ответил:
– Никуда. Мы останемся здесь.
– Но… этот дядя вряд ли будет доволен.
– А причем здесь он? Он не имеет никакого отношения к этому месту: я плачу за него из собственных средств.
Ну да, конечно. Из денег, недоплаченных нам. Впрочем, сейчас не время делить долги.
– Значит…
– Все остается, как было.
Я посмотрел на ллавана, не скрывая посетивших меня сомнений:
– Вы рассчитываете вернуть себе управу?
– Она еще не потеряна.
Интересно, Гоир сам верит своим словам? Наверное, верит. По крайней мере, врет он настолько вдохновенно, что распознать в его речах искажение действительности совершенно невозможно. Пока слушаешь. Потом, разумеется, сопоставив свидетельства разных людей, приходишь к выводу, что большая часть откровений ллавана – жутчайший вымысел, но крупицы истины все же имеются. Слишком редкие, чтобы быть заметными, но не теряющие от этого своей значимости. Собственно говоря, именно эта способность вдохновлять в свое время и затащила меня и двух тойменов в управу: мы самым глупым и наивным образом поддались очарованию. Ну ладно, Дарис и Ксантер, мальчишки сразу после Академии, ни дня не работавшие ни в одной управе. А вот я… Честно говоря, стыдно, имея опыт расставания с очень похожими ллаванами, снова попасться на тот же крючок. Впрочем, не скажу, что сильно жалею об этом. Наверное, вообще не жалею, потому что наконец-то смог найти для себя занятие понятное и исполнимое, к тому же, позволяющее выкроить время под собственные маленькие удовольствия.
Но главный вопрос остался без ответа, и это не может не настораживать:
– Скажите, зачем головная управа решила подмять нас под себя?
Гоир ответил не сразу. Погладил рыжеватую бороду, пожевал губами, положил ладони со слегка опухшими пальцами на стол.
– А ты сам как думаешь?
Между нами никогда не было доверительных отношений. С какой радости? Я – всего лишь вьер. Массивный мужчина почтенного, но отнюдь не преклонного возраста, умеющий заговорить до потери сознания любого собеседника – ллаван, и мы никогда не станем равными друг другу. Однако полное и обоюдное понимание неискоренимых различий не мешает нам обсуждать то, что нуждается в обсуждении. За стенами кабинета, да еще на людях опять буду выслушивать «вечно ты во всем сомневаешься» и «занимайся только тем, что тебе поручено», но здесь и сейчас мы – на одной ступени. А потому нам предстоит несколько минут разговора разумных людей.
– Они не собираются работать.
Взгляд Гоира внимательно застыл:
– Почему ты так решил?
Я мысленно разложил по кучкам уже свершившиеся факты.
– Вы же сами утверждаете, что кроме нас мало кто способен описывать средоточения, верно?
Он кивнул:
– Истинная правда. Этому не учат в Академии.
Да, не учат. Мы учились своему ремеслу у ллавана. Хотя зачастую обучение заключалось в том, чтобы благоговейно внимать восторженным и глубокомысленным речам, но дельные советы и наставления присутствовали. В очень даже большом количестве. Можно уметь составлять заклинания, можно выучить наизусть все правила и ограничения, но если в вашей голове полученные знания так и останутся разрозненными, толку не будет. А вот когда вы создадите «средоточение» накопленного опыта в собственном разуме, то поймете, что суть всего происходящего вокруг не проста, а ОЧЕНЬ проста.
– Следовательно, мы – чуть ли не единственные мастера средоточений?
– Разумеется. И мне стоило больших трудов вырастить из вас таких мастеров.
Морщусь. Да, если сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Не хочу умалять заслуги Гоира, но без нашего первоначального желания учиться, а потом и внутренней, необъяснимой словами потребности совершенствоваться, ничего бы не получилось. И донельзя обидно смотреть на пыжащегося от гордости человека, который не удосуживается признать достижения остальных.
Впрочем, я не обидчив. С довольно давних пор. Почему и могу совершенно спокойно выносить чужое бахвальство. Пока оно не перельется через край чаши моего терпения, конечно же.
– Так вот, если это – правда, пришлецы должны были бы пытаться заполучить нас под свое управление. А на деле все произошло с точностью до наоборот: нас не только не склоняли к перезаключению договоренностей, но и ясно дали понять, что не особо нуждаются в наших услугах.
– Неужели?
Трудно сказать, воспринимал ли ллаван смысл моих слов, но услышанное заставило его задуматься. Знать бы еще, о чем.
– Нам не обещали даже выплаты жалованья. Но потребовали описать, как и что мы делаем. Вам это не кажется странным?
Следовало бы сказать «подозрительным», но тогда я рисковал снова быть обвиненным в излишней мнительности.
Гоир откинулся на спинку кресла, топорща усы:
– Я знаю, что они сами ничего не будут делать.
– Как это стало ясно?
Блеклые, с красноватыми прожилками глаза прищурились.
– Мне предложили деньги. За то, что я буду занимать в управе один из постов, не главный, конечно. И буду продолжать свою работу.
А вот теперь я обиделся. На самом деле. Значит, ллавану, который может только вдохновлять и сорить идеями, пусть и гениальными, но требующими тщательного обдумывания и трудоемкого исполнения, готовы заплатить, а лошадки, которые, собственно, и тянут плуг, так и будут его тянуть без лишней горсти овса? Потому что не заслуживают даже внимания? Нет, heve Салим, если с самого начала я был не против смены начальства, то теперь как ни умоляйте, с Вами работать не соберусь. Иначе надо было действовать, совсем иначе: разузнать, что к чему, выяснить, кто в управе какую долю работы выполняет, и только потом претворять в жизнь свои планы. А уж пытаться в приказном порядке выудить сведения, принадлежащие нам и только нам, потому что ни в одном учебном пособии в мире не описано даже, как подступаться к средоточениям… Глупо, heve. Очень глупо. И Вас не похвалят те, кто надеялся заполучить все и сразу. Конечно, Вы будете тянуть время и слать донесения о том, как успешно идут дела, но в один прекрасный день Вам придется представить что-то реальное, то, что можно потрогать и взвесить на ладони. Справитесь? Сомневаюсь. Хотя, я же всегда сомневаюсь, но вовсе не по причине собственной неуверенности. Сомнения вызывают зерна хаоса, спящие в каждом из людей, предметов и событий. Не дай боги им прорасти…
– И что вы?
– Я отказался, – гордо ответил Гоир, а потом чуть виновато добавил: – Мало предлагали.
Улыбаюсь. Хорошо хоть, признался в жадности: приятно видеть в ллаване человека, а не мундир. Пусть человек плохонький, но свой. Знакомое зло ведь всегда предпочтительнее неизвестного, не так ли?
– Каковы будут ваши действия?
– Поеду в Меннасу и попробую отстоять управу.
– Рассчитываете победить?
Он хотел было продолжить в своем излюбленном духе – воодушевленно-уверенно, но передумал и промолчал.
– Может быть, можно откупиться? Предложить головной управе часть наших доходов?
– Пробовал. Еще летом. Но тамошний ллаван не желает прислушиваться к голосу разума.
Скорее, желает заполучить все, не делясь. Что ж, могу понять подобное поведение. Но оправдать? Вот уж нет! Особенно, когда речь идет и о моем благополучии тоже.
– Попробуйте еще. Возможно, за прошедшее время что-то изменилось.
По моему скромному разумению, Гоир просто-напросто возомнил себя незаменимым и влиятельным, перестав налаживать отношения с теми, кто стоит ближе к престолу. Отсюда и все его, а теперь наши беды: нет, чтобы вовремя прогнуться… Прямая, как стержень, спина – не самое необходимо достоинство в лабиринте сводчатых пещер. Вот если бы от меня зависели чьи-то жизни, я бы прогнулся. Наверное. Может быть.
– Изменилось? Да уж, видно, в какую сторону… – Он посопел, потом хлопнул ладонями по столу: – Ладно, поеду! Поиздержусь, конечно, знатно, но поеду.
– А что делать нам?
– А что вы?
Взгляд снова ясный и безмятежный. Конечно, а что «мы»? Разве имеем какое-то значение? Вот за такие переходы ненавижу Гоира всем сердцем: только что казался порядочным и умным человеком, а сейчас снова стал прежней беспринципной сволочью. И ведь не перевоспитаешь: время ушло. Впрочем, меня тоже поздно ломать. Снаружи. Вот изнутри – сколько угодно, но только когда сам этим займусь.
– Нам нужно каким-то образом себя вести.
– Ах, да… Плюньте на этих. Пусть ходят, пусть роются.
– А если все растащат?
– Не имеют права. Пока что не имеют.
Это я и сам знаю. Но еще лучше знаю, что иногда возникают обстоятельства, в которых большими правами обладает тот, у кого дубина тяжелее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?