Электронная библиотека » Виктор Пронин » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Стукач"


  • Текст добавлен: 24 марта 2014, 01:17


Автор книги: Виктор Пронин


Жанр: Современные детективы, Детективы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Виктор Пронин
Стукач

На судьбу свою Аюшин пожаловаться не мог – столько она ему подбросила занятий, утех и всевозможных событий. На добрую дюжину добропорядочных граждан хватило бы с избытком. Фотографией он промышлял, на филолога учился, в школе что-то преподавал, правда, был изгнан за вольнодумство, отрицательно влияющее на молодое поколение, на какое-то время осел в рекламе – это было еще в те времена, когда у нас случались залежалые товары.

И была в аюшинской жизни страничка, вспоминать которую он избегал. Наверное, такие воспоминания есть у каждого – кто в вытрезвитель попал, кто с женщиной осрамился, что-то брякнул некстати… К примеру, взял да начальству на своего же товарища накапал, заложил, другими словами. Не из злости, не из корысти, а вот полезла вдруг пакостливость, и выбросила душа такой неожиданный цветочек. Есть кактусы – стоят себе год, второй, третий болванкой несуразной, шипами утыканной. Пять лет простоять могут без признаков жизни, наливаясь изнутри какой-то зеленой силой. А потом – раз! И поперло из него нежно-розовое волшебство, почти прозрачное, почти невесомое, как шаровары у шемаханской царицы. Глаз не оторвешь! А запах – тухлятина. Как-то выросло у меня вот на подоконнике такое же вот чудо природы. А когда утром я потрясенно подошел к мерцающему сиянию, возникшему за ночь, когда я, не подозревая опасности, вдохнул его запах… Не знаю, как и выжил. Невыносимая вонь. А в общем-то все объяснимо: одни растения пчел привлекают, другие – навозных мух. И те тоже опыляют, оплодотворяют, полезное действие производят. Но это все так, к слову. Каждый человек, наверное, такой цветочек может выбросить, не дано нам знать, что зреет в наших глубинах, чем ближних поразим не сегодня-завтра.

Ну да ладно, к Аюшину все это отношения не имеет, в испытаниях, выпавших на его долю, он проявился не самым худшим образом. В те времена работал Аюшин в газете и вел себя не то чтобы робко, но ко всем прислушивался, приглядывался, слов поперек не говорил по причине полнейшей своей неопытности в новом для него деле. Народ в редакцию приходил разный – жалобщики, отставники с воспоминаниями, тщеславные производственники с заметками о трудовых победах своих коллективов. Приходили и просто потрепаться, бутылочку вина после работы распить в разговорчивой компании. Материалы у Аюшина выходили один за другим – то очерк настрочит строк этак под двести, то фельетон на сто строк ахнет, то вдруг репортаж со снимками. Так что кое-кто посматривал на него косо. Ну а с другой стороны, есть ли у нас места, где бы никто не посмотрел на вас косо-криво? Нет у нас таких мест, поскольку везде полно бездельников и людей, ни к чему, кроме зависти, не способных.

И хотя молчуном был Аюшин, но душу имел компанейскую, любил среди людей побыть, не ленился за винцом сбегать, благо недалеко было, через дорогу. Опять же девушки в редакцию заглядывали, да все молодые, отчаянные, собой хороши, не то что в нынешнее время. Что-то изменилось в мире, куда-то они подевались, а остались настороженные, угрюмо-проницательные и, похоже, крепко подуставшие от каких-то крупных жизненных неприятностей.

Все это хорошо, но случались в вечерних посиделках и анекдоты. Разные, не очень приличные, не очень почтительные к идеологическим ценностям. Все мы грешны, всем хочется хоть изредка чего-нибудь запретного, что возвысило бы нас в собственных глазах, в глазах тех же девушек. И потом, согласитесь, анекдот подтверждает остроумие и даже крамольность, а крамольники в нашем отечестве всегда, слава богу, были в чести. Кроме прочего, рассказывать или выслушать рисковый анекдот – это еще и великодушное доверие к ближним, с кем весело смеешься, поглядывая на мир сквозь стакан с красным вином. И видимо, кто-то присмотрелся к Аюшину через стакан, через щелку какую, кто-то глаз свой злой да хваткий на него положил.

И вот поднимается однажды в редакцию на четвертый этаж неприметный, не очень молодой человек в сером плаще. Не входя в кабинет, манит Аюшина наружу, в коридор, и там показывает ему свое удостоверение. Да – то, то самое, красненькое, которое вот уже в третьем или четвертом поколении вызывает содрогание, оцепенение и ужас, которое заставляет вспомнить детей, родителей, всех, с кем не успел попрощаться.

– Ишь ты, – сказал Аюшин. – Надо же…

– Надо бы поговорить… – Голос у человека оказался тихим, неприятно спокойным, будто он заранее все знал и от этого ему было скучно. – Лучше сейчас. Сможете? – От этой заботливости у Аюшина похолодело внутри, и он поймал себя на том, что не столько слушает, сколько прикидывает, с кем последнее время сидел, что говорил, над чем смеялся.

– Я с машиной, вам остается только одеться, – сказал человек, глядя на Аюшина без выражения.

– Ну что ж… Спускайтесь, я догоню.

– Так не принято… Я вас здесь, у двери, подожду.

– Пожалуйста… Нет возражений, – пробормотал Аюшин в полной растерянности, но при желании можно, все-таки можно было уловить в его словах если и не дерзость, то какую-то кривоватую ухмылку. Пришелец эту нотку ощутил, и она ему не понравилась – он был из тех, кто все непонятное воспринимает как оскорбительное, правильно, в общем-то, воспринимает.

– Я так и думал, – кивнул он.

В отделе, конечно, было полно народу, кричали сразу по двум телефонам, на подоконнике, болтая ногами, дымила юная авторша, фотокор тасовал снимки, завотделом недоуменно уставился на Аюшина сквозь толстые круглые очки, но тот лишь развел руками: «Извини, но тут такое…» И вышел, суматошно пытаясь нащупать за спиной рукав плаща. Пришелец помог ему надеть плащ. Аюшин поблагодарил, и они пошли по широкой лестнице вниз. Вместе, но не рядом. Гость немного отстал, и Аюшин оказался впереди. Это вроде бы незначащее обстоятельство больше всего угнетало его, он шел как бы под конвоем.

– Простите, а как вас звать-величать? – спросил Аюшин почти с той же непосредственностью, с какой задавал этот вопрос юным авторшам, приносящим в редакцию пробы неопытного своего пера.

– Капитан Плаксин.

– Плаксин? – переспросил Аюшин. – Нет, не слышал.

– Не беда. Наверстаете.

– Вы думаете?

– Уверен.

– Ну что ж…

– Я смотрю, настроение у вас несколько игривое?

– Это плохо? – Аюшин обернулся и улыбчиво посмотрел на Плаксина.

– Некстати, как мне кажется.

– Ну, что ж, – повторил Аюшин и больше не пытался возобновить разговор.

У подъезда стоял «газик» с брезентовым верхом. В последний момент Плаксин опередил Аюшина и распахнул перед ним переднюю дверцу. Подождав, пока тот усядется, он захлопнул дверцу, а сам сел сзади. «Грамотно, – подумал Аюшин. – Водитель рядом, Плаксин сзади, в случае чего может и по голове ахнуть, и ножом по горлу, и пистолетом упереться в затылок… Вон сколько черепов с дырочками понаходили в последнее время… Залежи! Прямо полезные ископаемые…»

Но додумывать эту страшноватую мысль Аюшин не стал и постарался переключиться на дорогу. Машина шла по знакомой улице, и уже через минуту он знал, куда именно его везут. Чуть в стороне от центра стояло массивное сооружение, занимавшее квартал. Время от времени здание перекрашивали, причем каждый раз цвет выбирали почему-то самый непотребный – то голубой, то до неприличия розовый, а однажды уважаемое учреждение предстало перед глазами изумленных горожан откровенно желтым, нежно-цыплячьего цвета. По этим перекраскам жители судили о том, какая краска поступила на склад стройуправления, когда местное начальство ждет высоких гостей из столицы, и даже о смене политических лозунгов, тезисов и призов. Легкомысленный цвет гасил суровость забот, которые одолевали сотрудников. Перекраской затыкали рот всем, кто злонамеренно утверждал, будто в ведомстве не происходит никаких перемен. Вот они, перемены, налицо, причем самые радужные. И опять же маскировка. Международная атмосфера, несмотря на потепление, оставалась переменчивой, грозила неожиданностями, и перекрасить здание перед возможной бомбардировкой было весьма полезно…

«Газик» привычно развернулся и замер у гранитного входа здания, оказавшегося на этот раз лиловым, за что его обитателей в городе немедленно прозвали импрессионистами, которые, говорят, испытывали к этому утонченному цвету необъяснимую слабость. О подвалах здания Аюшин тоже был наслышан. Посетителей больше всего поражала надежность помещений, их глубина, полнейшая звуко– и светонепроницаемость. Впрочем, это естественно, воздвигли-то еще в прошлом веке, когда строители могли вложить в него свое умение, благо в те годы оно еще было.

– Прошу. – Плаксин с невидимой простому глазу сноровкой вышел из машины и распахнул дверцу.

– Спасибо. – Аюшин хотел обернуться и наградить предупредительного Плаксина улыбкой, но тот твердо взял его под локоть и направил в сторону входа, будто опасаясь, что Аюшин в последний момент вывернется, совершит нечто непредсказуемое, он все подталкивал его к двери-вертушке, пока та не заглотала его и не выплюнула в тускло освещенный низковатый вестибюль.

Плаксин остро, со значением смотрел на солдата у входа. Этот взгляд он, видимо, представил в качестве удостоверения. Солдат тоже взглядом дал понять, что все в порядке, можно проходить.

– Вас здесь знают, – одобрительно заметил Аюшин, понимая, что этих слов говорить не стоило, была в них скрытая улыбка.

– Прямо, – сказал Плаксин. – А теперь направо. И вверх по лестнице. Третий этаж. – На этот раз Плаксин шел ниже Аюшина, чуть сзади. Лестница из мраморной крошки, непривычно широкий коридор, дубовые двери выдавали возраст здания. Сейчас таких не строят. Вдоль коридора висели люстры, но лампочки горели далеко не все, да и были какими-то слабыми, отчего конец коридора скрывался в желтоватых сумерках.

– Темновато тут у вас, – сказал Аюшин.

– Это с непривычки.

– Думаете, придется привыкать?

– Как знать… Сейчас налево… А что это вы руки за спину заложили? – Плаксин усмехнулся.

– Это плохо?

– Рановато. Вам скажут, когда руки за спину.

– Я решил, что забыли…

– Остановитесь. – Плаксин прошел вперед, четкими движениями достал ключ из кармана, вставил в замок, повернул, открыл дверь – все это он делал так, словно выполнял важную работу, ради которой его здесь и держат. – Прошу, – сказал он и, пройдя следом, плотно закрыл дверь. – Присаживайтесь. Вам придется немного подождать. – Плаксин разделся, причесался, откидывая назад сероватые, негустые волосы. Потом смахнул серую пыль с плеч, кашлянул, пробуя голос, и вышел из кабинета.

Аюшин огляделся.

Известковые стены были выкрашены все в тот же лиловый цвет – видимо, краска оставалась и ею решили освежить кабинеты. Красили, как заметил Аюшин, небрежно. Испачкали деревянную окантовку двери, замазали выключатель, даже небольшой сейф в углу хранил на себе импрессионистские пятна. То ли своих маляров нет, то ли соглашались работать лишь такие вот халтурщики… «Впрочем, понятно, – подумал Аюшин, – здесь им никто на бутылку не даст, здесь расценки жесткие. А может, тех привели, из подвалов…»

Надо же, вызывающее пренебрежение маляров к своей работе немного его успокоило. Значит, можно к ним и вот так относиться, значит, не столь уж они и всесильны. А может быть, дело в другом – здесь работают люди, которые попросту не видят этого пренебрежения? «Тем хуже для них», – усмехнулся Аюшин и подошел к окну. Рядом громыхал трамвай, торопились люди, маялась очередь за водкой… Во всем виделась такая привычная и понятная ему жизнь, что он лишь сейчас неожиданно остро ощутил свою отторгнутость.

Зазвонил телефон. Аюшин обернулся, но с места не сдвинулся. Телефон продолжал звенеть. Второй раз, третий, пятый, седьмой… Аюшин догадался, что звонят ему или же испытывают его нервы. Ведь если на третий звонок никто не отвечает, ясно, что хозяина нет в кабинете.

Аюшин подошел к столу и поднял трубку.

– Да, – сказал он. – Слушаю.

– Кто это? – прогудел массивный голос, и Аюшин уловил волнение говорившего.

– А кто вам нужен?

– Капитан Плаксин на месте?

– Я не знаю, где его место.

– С кем говорю?

– Так, посторонний… С улицы случайно зашел… А вы кто?

В трубке посопели, но ничего не ответили. Звонивший, похоже, озадаченно положил трубку. И тут до Аюшина дошло, что здесь не редакция, что здесь не пьют пиво, сюда не забегают девушки с робкими заметками о прилетевших скворцах или улетевших ласточках. И над анекдотами здесь не смеются, с ними борются, их пресекают. И помещение предназначено именно для этого – бороться и пресекать. Хотя анекдотов они знают, наверное, не меньше, чем в редакции.

Вошел Плаксин, быстро взглянул на Аюшина, и тот понял, что капитан знает о телефонном звонке. Плаксин принес какую-то бумажку, и, судя по тому, как он с ней обращался, бумажка была важная и хранила в себе чью-то судьбу. Положив ее на стол, Плаксин сел, придвинул к себе телефон, начал набирать номер, но тут же снова положил трубку. Во всем его поведении ощущалась важность происходящего, что-то его тревожило, чем-то он был озабочен.

Испытующе посмотрев на Аюшина, снова впился в бумагу.

– Так, – сказал он наконец. – Как дальше жить будем, Юрий Николаевич?

– Все-таки будем?

– Не понял?

– Я хотел уточнить… Из ваших слов следует, что жизнь моя будет… еще некоторое время будет продолжаться?

Конечно, эти слова содержали изрядную долю дерзости, но Аюшин решил, что судьба его будет зависеть отнюдь не от того, как он поведет себя с капитаном, которому, судя по возрасту, давно пора быть майором. А кроме того, Плаксин, похоже, улавливает лишь общий смысл слов, а оттенки и подсмыслы ему недоступны. Впрочем, через секунду Аюшин убедился, что ошибается.

– Видите ли, Юрий Николаевич… Я должен объяснить вам ваше положение. Оно не столь блестяще, чтобы вы могли позволить ироническое отношение к чему бы то ни было. И ко мне в том числе.

– А к себе?

– Вам понятно, что я сказал?

– Если до меня правильно дошло… Вы советуете мне заткнуться?

– Ошибаетесь. Я советую вам относиться серьезнее к нашему разговору.

– Как, еще более серьезно?

Плаксин протяжно посмотрел на Аюшина, и тот понял, что перед ним сидит человек, возненавидевший его до конца жизни. Собственно, в открытии Аюшина не было ничего удивительного, отношения с ближними всегда складываются из незначащих слов, незаметных жестов, невинных взглядов. Где-то в нас все это собирается вместе, и мы сразу понимаем – вот враг, а вот друг. Природа предусмотрела быстрое и безошибочное средство оповещения и узнавания. Аюшин и Плаксин, еще ни слова не сказав о деле, о самих себе, уже друг друга поняли, и, сколько бы им ни пришлось встречаться в будущем, их взаимоотношения вряд ли изменятся.

– Так, – сказал Плаксин, как бы приказывая себе успокоиться. – Так… А почему вы не спросите, по какой надобности я пригласил вас сюда?

– Разве мне позволительно задавать такие вопросы?

– Нет, я вижу, разговора у нас с вами не получится.

– Я сказал что-то не так?

– «Не так» вы сказали очень много задолго до того, как оказались здесь. У нас есть подробная и очень серьезная информация о вашем образе мышления.

– Это, наверно, хорошо?

– Что хорошо?

– Ну… то, что ваше заведение работает столь успешно, что у вас много информации…

Плаксин помолчал, на его худых сероватых щеках обозначились два маленьких угластеньких желвака, но, видимо, зная об этой особенности своего лица, он тут же погасил их, открыв рот и несколько раз глубоко вздохнув.

– Должен сказать, Юрий Николаевич, что заведениями обычно называют публичные дома. А у нас – организация. Надеюсь, слышали, чем мы занимаемся?

– Слышать – слышал. Читать даже приходилось… Сейчас об этом много пишут… Знаете, даже песенка такая есть… «Сквозь дырку в черепе травинка прорастает…» – Аюшин улыбнулся беспомощно, извиняясь за неловкие слова, которые по невежеству сорвались с его уст.

– Мы тоже здесь кое-что читаем… Но предпочтение отдаем документам, а не досужим россказням.

– Вот это правильно, – одобрил Аюшин. – Я бы на вашем месте поступил точно так же.

– Теперь о вас. Положение настолько тревожное, что с вами выразил желание встретиться начальник отдела полковник Балмасов. Если вы, конечно, не возражаете.

– Нет-нет, что вы! Пусть встретится.

Плаксин резко взглянул на Аюшина, но, не увидев в его глазах издевки, осторожно перевел дух. Что-то настолько в Аюшине его раздражало, настолько вываливалось из тона, к которому он привык, что ему все труднее удавалось держать себя в руках.

Раскрылась дверь, и вошел пожилой, рыхловатый человек с добрым и усталым лицом, помеченным мукой непреходящих забот. Седые волосы его были слегка всклокочены, китель распахнут, в руке он держал очки с поврежденной дужкой – хозяин, видимо, сам починил ее, обмотав изоляционной лентой.

– Так это вы и есть? – Он подошел к Аюшину. – Здравствуйте… Вот мы и познакомились… Балмасов, Евгений Максимович.

– Очень приятно, Аюшин. Юрий Николаевич.

– Наслышаны мы о вас давно, а встретиться все не доводилось.

– Вот и довелось. – Аюшин чувствовал, что Балмасов ждет от него вопроса, он должен растерянно спросить – дескать, что же вы обо мне слышали, чем же это я, глупый и поганый, привлек к себе ваше высокое внимание… Но промолчал.

Балмасов вертел дужку очков, покусывал их, склонив голову набок, но, не дождавшись вопроса Аюшина, огорчился.

– Вы не догадываетесь, что я имею в виду?

– Нет, а что… Я должен догадаться?

– Зачем, – добродушно улыбнулся Балмасов. – Сам подскажу… Я имею в виду вашу… деятельность… Нештатную, скажем так. Хотя по вашей активности можно предположить, что она вполне штатная. Анекдоты, слухи, забавные случаи… Все это в ваших устах имеет столь четкую направленность, что наводит нас… – Балмасов замялся.

– На мысль? – подсказал Аюшин.

– Совершенно верно. Просматривается явная попытка принизить, выставить в недостойном виде, в оскорбительном смысле работу, которую ведет наш народ, наше руководство. Если мы соберем вместе побасенки, которые вы рассказали за последние полгода… – Балмасов кивнул в сторону стола, и Аюшин с удивлением увидел, что там, словно сгустившись из воздуха, появилась коричневая папка страниц этак с полсотни, а скосив глаза, он прочитал на обложке свою фамилию, написанную крупными фиолетовыми буквами. – Так вот, если мы все это сложим и оценим… Получается весьма целеустремленная деятельность. Вчера, например, вы три или четыре раза рассказали анекдот про Мавзолей…

– Пять раз, – поправил Плаксин, заглянув в папку.

– Про то, как чукчу живьем в Мавзолей положили? – спросил Аюшин. – Но ведь Мавзолей – только могила, может быть, дороже обычной. И туда могут положить кого угодно…

– Не надо. – Балмасов поморщился. – Не надо, Юрий Николаевич. Все мы прекрасно понимаем смысл анекдота. Мавзолей – святыня народная. Я привел этот пример лишь для того, чтобы вы знали… Понимаете? Очень хорошо. И как же нам поступить?

– Право, не знаю даже, что и посоветовать, – растерянно проговорил Аюшин, мучительно пытаясь вспомнить, кому он вчера рассказывал про злополучного чукчу. – Мне кажется, что в любом случае вы поступите так, как того требует закон.

– Разумеется, – кивнул Плаксин. – Но закон позволяет нам учитывать личность человека, его собственную оценку своих деяний.

– Скажите, – заговорил Балмасов, – вы… и дальше намерены работать в газете?

– Если не возражаете.

– Хочу вам открыть некоторые наши служебные тайны…

– Может, не стоит?

– Отчего же… У нас есть надежные данные о том, что ведется большая, продуманная работа по дискредитации нашего государства. Задействованы мощные центры, выделены деньги, подключены очень серьезные силы… И вы, может быть, сами того не зная… во всяком случае, мне так хочется думать… стали одним из исполнителей…

– Где вы берете эти анекдоты? – резко спросил Плаксин.

Аюшин молчал.

– Здесь принято отвечать на вопросы, – напомнил Балмасов.

– Ха, если я скажу, что слышал в курилке, вы же мне не поверите.

– Почему же, – отечески улыбнулся Балмасов. – Охотно поверю.

– Тогда в курилке.

– Очень хорошо. Я поверю всему, что вы скажете. Но с одним условием – вы тоже будете мне доверять.

– Верить и доверять – разные вещи.

– Не вижу большого различия, – недовольно заметил Плаксин.

– Ну как, ладушки? – Балмасов положил плотную теплую ладонь Аюшину на колено.

– Заметано, – ответил Аюшин, стараясь понять, о чем это он договорился с этим ласковым полковником.

– Прекрасно! Сейчас вам придется написать подробную объяснительную записку… Должны же мы отвечать на заявления. – Он покосился на папку. – Укажите, что анекдоты, которые вы распространяли, услышали на улице, в трамвае, где угодно, что в вашей деятельности злого умысла нет… Это вас устраивает?

– Очень правильное решение.

Зазвонил телефон.

Плаксин взял трубку, послушал, сдвинув брови.

– Минутку, – сказал он почтительно, – Евгений Максимович… Вас. – Балмасов взял трубку и, едва поднеся к уху, сразу преобразился, подобрался, сделавшись чуть ли не стройным. – Да, – сказал он, и в его голосе вместо расслабленно-барских ноток появилась и твердость, и зависимость, он признавал, что оплошал, но просил учесть, что очень старался. – Понял. Как раз этим и занимаемся. Да, он здесь. Нет, не настолько. Хорошо, я потом доложу. – Балмасов положил трубку и осторожно перевел дух. – Интересуется.

– Неприятная история, – заметил Плаксин, взглянув на Аюшина. И тот просто не мог не увидеть его озабоченность.

Да, Плаксин играл. Аюшин еще не осознал, что его насторожило, он лишь отметил некоторое несоответствие лица Плаксина всему происходящему. Опять заговорил Балмасов, причем поспешно, будто словами хотел что-то погасить, стереть в памяти Аюшина. И слова его были необязательны. Не было в них ни смысла, ни значения.

– Да, – обернулся Балмасов уже от двери, – когда закончите, зайдите ко мне. К тому времени я все утрясу. – Он поднял глаза к потолку. Дескать, там начальство, и его я беру на себя.

А Аюшин, получив от Плаксина с десяток листков бумаги, неважной, между прочим, бумаги, желтоватой, рыхловатой и вроде бы даже слегка мохнатой, вынул ручку и за пятнадцать минут бойко истолковал свою зловредную деятельность. Ему даже удалось ввернуть ловкую фразу, которую можно было понять и как раскаяние, и как усмешку над собственным положением. Анекдоты он ни от кого не получал, вражеского смысла в них не вкладывал, рассказывал исключительно ради общения и по собственной бестолковости. Работа ему нравится, он был бы счастлив посвятить журналистике остаток дней, а впредь обещает к анекдотам относиться осторожнее, к слушателям осмотрительнее…

– Бдительнее, – подсказал Плаксин, проходя мимо и заглянув в текст.

– Это верно, – согласился Аюшин и добавил: – Бдительнее. – Поставил дату и расписался. Плаксин все внимательно прочитал, достал из стола тяжелый литой дырокол, по всей видимости одного возраста с этим зданием, продырявил аюшинские листочки и подшил их в папку. Потом сунул ее в сейф, запер его, подергал для верности ручку. И Аюшин не мог избавиться от ощущения, что в сейф запирают что-то очень для него важное, может быть, какую-то часть его самого. Плаксин сидел минуту в неподвижности, уставясь в стол, похоже прикидывая – все ли сказано, все ли сделано. Наконец поднялся.

– Пошли. Балмасов ждет. Прямо по коридору, – сказал он, опять пропуская Аюшина вперед. – А теперь налево. И вверх по лестнице. Вот здесь. – Плаксин остановился у тяжелой дубовой двери, осмотрел Аюшина, смахнул серую пыль с плеч и открыл дверь. Они оказались в приемной. – Мы по вызову, – сказал Плаксин молодому лейтенанту.

– Проходите, я знаю.

Аюшин вошел и остановился, все еще маясь от неопределенности, – что-то его тревожило, что-то саднило в душе, но понять причину он не мог. То ли оплошность какую допустил, то ли не понял чего-то важного…

– Ну, как? – Балмасов поднялся из-за стола. – Все в порядке? Ну и ладушки. Рад был познакомиться. – Он протянул руку. – Если позволите, дам вам добрый совет – впредь ведите себя осмотрительнее.

– И бдительнее, – добавил Аюшин.

– Можно и так сказать, – охотно согласился Балмасов. Взяв Аюшина под локоть и не обращая внимания на Плаксина, он медленно прошел с ним по большому кабинету. – Вот еще что… Как говорится, услуга за услугу… Вы много ездите, встречаетесь с людьми, у вас много знакомых… Если станет известно о чем-либо представляющем для нас интерес… Надеюсь, вам не трудно будет позвонить… Запишите наши телефоны… Впрочем, я сам. – Он подошел к столу, взял клочок бумаги и, черкнув несколько цифр, протянул Аюшину.

– Всегда к вашим услугам. Договорились? – Балмасов протянул руку. И тому ничего не оставалось, как эту руку пожать. – Вот видите, как славно. – Балмасов явно испытывал облегчение, и в его улыбке, кроме усталости и бесконечной маеты, появилось удовлетворение. – Я знал, что мы найдем общий язык. Понадобится помощь – звоните. Авось поможем. Мало ли… У нас есть кое-какие возможности… И морального и материального плана… А?

– Да, конечно, я понимаю. – Аюшин опять почувствовал зыбкость. – Если мне станет известно о чем-либо действительно важном, представляющем реальную опасность…

– Не надо! – махнул рукой Балмасов, пресекая его попытки выбраться на твердую почву ясности. – Зачем вам брать на себя труд и решать – серьезная у вас информация или не очень… Да вы и не сможете ее оценить. Самая незначительная зацепочка, брошенное слово, какой-нибудь двусмысленный жест вдруг выводят на такое, на такое… Все проще, Юрий Николаевич! Позвоните, посоветуйтесь. Может быть, сами заглянете как-нибудь – всегда вам рад. Или пришлите письмецо, а то ведь звонить не всегда удобно… Ладушки?

– Ну что ж. – Аюшин почувствовал, что его ладонь опять погрузилась в теплые объятия балмасовских пальцев.

– До скорой встречи! – Улыбку Балмасова иначе как отеческой назвать было просто невозможно. – Капитан, доставьте Юрия Николаевича к редакции. Как говорится, где взял, туда и положи. А в его папке отметьте нашу договоренность. И пусть Юрий Николаевич распишется.

– Все будет сделано.

Весь день Аюшин не находил себе места, ходил по редакции из кабинета в кабинет, ушел с работы раньше времени. Его раздражала все та же неопределенность. Нельзя сказать, что он был до смерти перепуган, нет, он вполне владел собой, помнил все, что сказал, что услышал от этих людей. И, только проснувшись где-то перед рассветом, он негромко и внятно, как нечто давно для себя установленное, произнес слова, которые все поставили на место:

– Господи, да ведь меня завербовали…

И окончательно проснулся. Его обдало холодом. Сбросив ноги на пол, он сел, уставившись в сероватое окно. Припоминая снова весь разговор, Аюшин находил все больше оттенков, намеков, слов, которые подтверждали одно – он согласился доносить обо всем, что может заинтересовать Плаксина и Балмасова. Даже расплатиться пообещали, награду посулили…

– Да я же стукач! – простонал Аюшин и схватился руками за голову. – Ни фига себе, облапошили охламона, – добавил он на непонятном языке. Но легче не стало. Он теперь попросту стукач, причем самого низкого пошиба, стукач-общественник, который слушает, запоминает и доносит, доносит, доносит. Кто анекдот какой принес, кто про колбасу что-то сказал, про начальство, кто засмеялся некстати, а кто загрустил, кто с кем переспал, а кому не удалось… Причем как легко и бездумно он согласился со всем, что ему предложили! Балмасов и не надеялся на столь успешный торг, даже не предполагал, что он, Аюшин, окажется таким слабаком. Ловко они все разыграли. Только теперь Аюшин понял выражение лица Плаксина, которое так озадачило его в кабинете, – тот исполнял свою роль не в первый раз, она всегда ему удавалась, и он позволял себе даже халтурить, как актер, почесывающийся в глубине сцены, уверенный, что взгляды зрителей устремлены на главного героя.

Дальнейшая жизнь Аюшина потеряла для него всякую привлекательность. Он опасался телефонных звонков, боялся поднять трубку, чтобы не услышать Балмасова или Плаксина, охотно ездил в самые никудышные командировки, старался задержаться подольше, в то же время прекрасно понимая, что при желании с ним свяжутся за одну минуту. Бумажку с телефонами он спустил в унитаз, но, как выяснилось, мог этого и не делать – цифры, написанные фиолетовыми чернилами, навсегда, как татуировка, втравились в его память. Аюшин стал плохо писать, исчезла легкость – его очерки приобрели назидательность. Аюшин покидал самые соблазнительные компании, едва начинался интересный разговор, выходил из кабинета, стоило кому-нибудь начать рассказывать анекдот.

Но проходил день за днем, его никто не тревожил, и Аюшин постепенно забывал о своем посещении лилового дома. Его отпустило ощущение зависимости, и он написал несколько фельетонов, где его язвительность достигла почти прежнего уровня. Однако он понимал, что все так просто кончиться не может, и готовился к будущему разговору. И вот однажды, когда, потеряв всякую бдительность, он сидел откинувшись в кресле и сочинял название к совершенно безответственному фельетону, перед его глазами возникла покачивающаяся телефонная трубка.

– Тебя, – сказала юная авторша.

– Да! – беззаботно крикнул Аюшин. – Слушаю!

– Здравствуйте, Юрий Николаевич! Плаксин звонит.

– Рад вас слышать! – ответил Аюшин, чувствуя, как сердечко его дернулось в тесноте грудной клетки. – Как поживаете? Как ваши успехи?

– Спасибо, ничего. Забыли вы нас, Юрий Николаевич… нехорошо.

– Что вы, что вы! Забыть вас невозможно! Я помню о вас постоянно! Но вот беда – все нет повода встретиться!

– Вы бы заглянули, Юрий Николаевич… А повод найдется. – По тону Плаксина можно было догадаться, что тот в кабинете не один. Видимо, Балмасов сидел рядом. – Слухи до нас дошли, что с анекдотами вы завязали… Правильно, конечно, но жизнь стала скучнее, а?

– Почему же, есть анекдоты, сколько угодно…

– Юрий Николаевич, – раздался в трубке голос Балмасова, – надо встретиться. Завтра, например. Часа в три. Договорились?

– Боюсь, не смогу.

– Если я правильно понял, не сможете и послезавтра?

– Похоже на то.

– Рискуете, Юрий Николаевич…

– Что делать… Такова жизнь.

– Жаль, очень жаль, – отечески проговорил Балмасов и положил трубку.

Некоторое время Аюшин сидел неподвижно, подперев щеку и глядя в окно. Потом замедленно, вроде через силу, открыл тумбочку, достал бутылку красного вина, приготовленного на вечер, не торопясь открыл ее под остановившимися взглядами нескольких человек, налил полный стакан и все с той же замедленностью выпил.

– Ну ты даешь! – восхитилась юная авторша.

– Жизнь, – Аюшин развел руками, ощущая идущее изнутри спасительное легкомыслие. – А ты? Выпьешь?

– Я бы отказалась, но нет сил…

– Прошу. – Аюшин великодушно наполнил стакан.

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> 1

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации