Текст книги "Дома стоят дольше, чем люди (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doma-stoyat-dolshe-chem-lyudi-sbornik-139981.jpg)
Автор книги: Виктория Токарева
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Сабир не обращал внимания на дискриминацию. У него свои задачи: заработать деньги на учебу старшей дочери. Дочь Дина хотела стать врачом, а для поступления в медицинский требовалась большая взятка. Значит, он должен обеспечить поступление, заработать на взятку. И он заработает. У Дины должна быть интересная жизнь. А жить интересно – это значит заниматься любимым делом.
В мусульманском мире женщина должна принадлежать только семье. Рожали по десять человек – и вперед. Иначе, как рабство, такую жизнь не назовешь.
Сейчас женщины Востока стали тяготеть к Западу, а именно: любимый труд, собственный выбор.
В родном городе Самарканде всегда тепло, солнце. А здесь, в Москве, – холод, слякоть, серый короткий день. В Самарканде лучше. Но работы – нуль. Можно, конечно, найти какое-то дело за копейки, но кому охота работать задарма?
Сабир мечтал разводить каракулевых овец, однако нужен начальный капитал. А его нет. И взять негде. Жена Румия из бедной семьи. Сабир женился не по расчету, а по чистой любви. И это большая ошибка. Любовь проходит, а расчет остается. Последнее время Румия уклонялась от супружеских обязанностей. У нее внутри, в женском отсеке, все время что-то болело. В Москву с мужем не поехала. И правильно. Зачем тащить женщину в тяжелые условия, как на войну? Пусть остается дома.
В Самарканде солнце круглый год. Лазуревый купол мечети приманивает туристов. С утра до вечера толкутся иностранцы всех мастей: японцы – все сплошь пожилые, шустрые, моложавые, немцы – организованные, жизнерадостные, в бежевых панамках.
Дом, оставленный в солнечном Самарканде, казался покинутым раем. Там все лучше: еда, вода, погода, экология, соседи. Здесь Сабир – второй сорт, даже третий. Чурка. Снял с напарником однокомнатную квартиру в блочной пятиэтажке. Вся квартира – тридцать метров. Уборная по фигуре. Сабир в ней помещается, а напарнику приходится втискивать себя между стен.
Сабир целыми днями крутил баранку, уставал, спина отваливалась. Пассажиры – жлобы. Расплачивались копейка в копейку. А иногда недодавали. Нету. А на нет и суда нет.
Последнее время ему повезло. Попались хорошие люди: старик и старуха.
Старуха Анна Андреевна совершенно не похожа на восточных старух. Никакой мудрости, никакой внутренней тишины. Одевалась в яркие одежды. Ее любимый цвет – лазуревый, как купол мечети. Красила волосы, чего никогда не делают ее ровесницы на Востоке. Громко хохотала, обижалась, любила сладкое, часами сплетничала по телефону, сидя в машине на заднем сиденье. Была недоверчива и подозрительна. Все у нее воры, и все хотят ее обокрасть. Она часто казалась Сабиру не взрослой, умудренной жизнью, а большим ребенком. Детство как будто застряло в ней и не выветрилось.
Это нравилось и не нравилось. Какое детство в семьдесят лет? Но было одно качество, которое Сабир уважал. Старуха – хороший врач. У нее почетных дипломов – целая стена. Когда она занималась своим основным делом (лечила и консультировала), включался ум, мудрость и сочувствие к людям. Становилось заметно, что основа ее жизни – самоотдача. Такое же будущее Сабир строил для Дины. Ради этого будущего он кинул себя в тягостное настоящее. Старуха – маяк в ночи: обеспеченная, самодостаточная, уважаемая людьми. Такие человеческие экземпляры должны жить долго, потому что от них много пользы. Сплошная польза. А от других – либо вред, либо нуль.
Анну Андреевну часто звали в гости. Ей было неудобно заставлять Сабира ждать на улице по нескольку часов. Ничего не случится, если он посидит за столом. Анна Андреевна стала брать его с собой.
Сабир первое время сопротивлялся, потом привык. И в самом деле: пребывать за столом несравненно приятнее, чем сидеть в тесной холодной машине. Пить он не мог, но закусывать – почему бы нет? Это полезнее, чем жевать бутерброд всухомятку.
Гости пристально поглядывали на Сабира. Не любовник ли? Разница лет тридцать, не меньше. Но сейчас это модно. А почему бы и нет? Почему эстрадной певице можно, а врачу-профессору нельзя?
Тучка тоже оценил новую ситуацию. В присутствии Сабира можно было полностью насладиться застольем. Выпить в любых количествах. А иначе какой смысл ехать в гости или сидеть в ресторане и слушать необязательный бабий треп? Напиться – это релакс, отдых, расслабуха. Семен уставал на работе, ему необходимо было отключаться на что-то прямо противоположное его труду.
Рабочие пьют чуть ли не каждый день, но Семен никогда не делит их застолья. Необходима дистанция, иначе они сочтут начальника за своего, не будут подчиняться. Генерал ведь никогда не пьет с солдатами. Это было бы странно и разрушительно для общего дела.
Анна Андреевна была мастер злословия, но Сабир легко прощал ей этот грех. Он видел, что старуха – добрая, доброта стояла у нее на лице: в глазах и губах.
Семен Григорьевич никого не осуждал, но и не одобрял. Его беспокоила только работа: заказы, сроки, инвесторы, комиссии, когда, куда, кому. Скучный человек, но конкретный. Однажды сказал Сабиру:
– Я хочу поменять машину. Помоги мне продать старую. Возьмешь себе двадцать процентов от продажи.
Старая машина – «вольво» пятилетней давности. Она стоит немалых денег, и двадцать процентов от продажи – хороший кусок. Можно сразу отослать в Самарканд семье. Им хватит на год.
Сабир предложил машину хозяину таксопарка Алику. Алик – азербайджанец, и, как звучит его настоящее имя, никто не знал. В миру он был Алик.
Алик тяжело, по-восточному любил деньги. Он тщательно следил, чтобы водители не эксплуатировали такси в личных целях, не возили девок, например, не сажали левых пассажиров. Он постоянно звонил по мобильному телефону и спрашивал:
– Ты гиде?
Имелось в виду: «ты где?» Алик давно жил в России, но не мог правильно произносить слова «килограмм», «километр». У него получалось: «чилограмм», «чилометр». Сабир подозревал, что в азербайджанском языке нет буквы «к».
Сабир предложил Алику «вольво».
– А сколько ты хочешь за эту таратайку? – спросил Алик.
Он специально унижал благородную «вольво», чтобы сбить цену. Таратайка не может стоит дорого.
Сабир не ответил. Дышал через нос. Ненавидел.
– Могу дать тысячу долларов, – назвал свою цену Алик.
– Засунь себе в зад, – отозвался Сабир.
Сабир вдруг почувствовал себя одиноким в этом мире лжи и алчности. Решил отказаться от продажи. Позвонил Семе, но Сема вдруг сказал:
– Не надо продавать. Забери себе.
– За сколько? – не понял Сабир.
– Дарю. У тебя когда день рождения?
– Уже прошел.
– Ну вот, тем более. Это тебе подарок.
Сабир помолчал и сказал:
– Это слишком дорогой подарок. Я того не стою.
– Ты стоишь большего! – завопила старуха в трубку. Видимо, стояла рядом.
Скорее всего, это была ее идея. Семену бы в голову не пришло дарить машину. Зачем? Стоит себе в гараже, есть не просит. Но Анна Андреевна учитывала интересы Сабира.
Сабир собственноручно вымыл машину, отдраил ее до блеска, и она засверкала победным рябиновым цветом. На другой день Сабир выехал на работу на личной шикарной «вольво». Алик только лязгнул зубами.
Теперь Алик уже не преследовал Сабира вопросом «ты гиде?». Гиде хотел, там и находился. В таксопарк он только сдавал свой «план», а остальной прибылью распоряжался самостоятельно. Спасибо Анне Андреевне. Она умела отдавать ближнему процент от успеха. А успех у старухи был, несмотря на третий возраст. Ее приглашали в бывшие советские республики и даже в Европу. Постоянно требовалось где-то присутствовать, в чем-то участвовать.
Старуха любила путешествовать, менять картинку перед глазами. Она тщательно собирала чемодан. Сабир вез ее в аэропорт и встречал обратно.
Старуха была счастлива оттого, что вернулась. И все, что казалось надоевшим: дом, муж, жизнь, – вспыхивало новыми красками, как будто побывало в химчистке.
Анна Андреевна ехала в удобной машине, по бокам дороги текли берега Москвы. Она замечала, как изменился ее родной город, стал чистым и освещенным. Мегаполис. И казалось, что впереди нескончаемая жизнь, как эта дорога, которую Сабир наматывал на колеса.
Из Америки пришло сообщение: умер Яша. Шерилин писала, что Яша выпал из окна, с семнадцатого этажа. Есть подозрение, что он прыгнул сам. А может, его выкинули. То ли суицид, то ли криминал, то ли несчастный случай. Непонятно.
Шерилин высказала предположение: Яша занимался психоанализом, у него было много пациентов с раздвоением личности, это могло повлиять на психику врача.
Так или иначе, Шерилин кремировала тело, а пепел пересыпала в керамическую вазу и похоронила на своем участке. В углу. И ходит навещать могилу каждый день. Так что Яша – не один. Он присмотрен.
Анна Андреевна держала в руках траурный листок – кремовый, плотный – и ничего не чувствовала. Ее как будто выключили из розетки. В ней все остановилось.
Через какое-то время бесчувствие отпустило, и Анна Андреевна завыла, как волчица. Так было легче. С воем она исторгала из себя невыносимую боль, которая все прибывала и переполняла. Появилось страстное желание самой выбросить себя с большой высоты. Все прекратить в одночасье, не думать и не переживать.
Сема стиснул зубы с такой силой, что сломал мост в верхней челюсти. Пришлось нижней челюстью поддерживать верхнюю, для этого он выдвигал нижнюю челюсть вперед, становился похож на бульдога. Жевательная функция сохранилась, поэтому ко врачу Сема не торопился. Ему было все равно, как он выглядит.
Постепенно шторм утих. В доме Тучкевичей поселилась густая тишина. Жили грустно. Практически не жили. Существовали как-то.
Сабир оказался единственной нитью, которая связывала их с внешним миром. Он закупал еду, готовил восточные кушанья: плов, шурпу, лагман. После этого отправлял грязные тарелки в посудомойку. Вечерами не уходил, оставался допоздна. Иногда ночевал. Какой смысл возвращаться к себе в съемную квартиру, если завтра опять к восьми утра приезжать к старикам?
Сема перестал водить машину. У него тряслись руки. Анна Андреевна понимала, что это начало Паркинсона. Стресс запускает самые неожиданные болезни.
Анна Андреевна не держала домработниц. Не доверяла.
Прежде у нее уже работали молдаванки и хохлушки. Крали те и другие, без исключения. Они выживали любой ценой, как крысы.
Анна Андреевна заметила, что мыши крадут по чуть-чуть, ночью, и избегают людей – скромные маленькие грызуны. А крысы могут в любое время зайти на обеденный стол, взять то, что им нравится, и еще нагадить посреди стола. Умные и наглые. И с амбициями. Так и домработницы: делятся на крыс и мышей. В глубине души они все ненавидят хозяев, завидуют и не понимают: почему у хозяев – все, а у них – ничего. Чем они хуже?
Анна Андреевна, как правило, кидалась в дружбу, изо всех сил старалась скрасить их существование, но – тщетно. Сколько волка ни корми, он в лес смотрит.
Домработницы знают, что отвечать не придется, а безнаказанность развязывает руки.
Обнаружив пропажу, Анна Андреевна приходила в бешенство. У нее поднималось давление, и лицо становилось красным. Она мучительно переносила разочарование в человечестве. Ей как будто плевали в душу.
Сабир – совсем другое дело. Мужчина. В его сердце есть и гордость, и прямая честь, как говорил поэт. Молодой и красивый. Вокруг него совершенно другое биополе. Это биополе чистит пространство. Возле него легче дышать.
Постепенно Яшина гибель ушла из каждого дня, опустилась в глубину сознания, как город Троя.
Этот город существовал со всеми своими кладками и фундаментами, и даже банями. Существовал, но не мешал. Уже можно было думать о чем-то еще, консультировать больных.
Ни с того ни с сего повадился звонить профессор Юрий Вениаминович. Он потерял зрение, не мог читать и смотреть телевизор. Развлекал себя телефонными звонками.
Как правило, он звонил не вовремя, но Анна Андреевна не могла его отшить. Она поймала себя на том, что профессора жалко.
Казалось бы, сколько он принес слез и унижения… Ничего не забылось, но большая любовь, которая когда-то жила в ее душе, не умерла окончательно. Анна Андреевна уходила в свою комнату и подолгу разговаривала с профессором. И с удивлением обнаружила, что Юрий Вениаминович – умнейший человек, просвещенный во многих областях. Раньше они говорили только о своих отношениях, мужчина и женщина, инь и ян. И мимо них проплыла человеческая составляющая каждого. А ведь так много всего остального, кроме инь и ян. И сейчас они открывались друг другу по-новому.
– Ты боишься смерти? – спросила Анна Андреевна.
– Нет.
– Почему?
– Она ведь не только для меня придумана. Такой порядок жизни. Смерть – составляющая жизни. Дело житейское.
– Ты хотел бы жить долго?
– Ни в коем случае. Мне уже надоело. Я бы застрелился, но неудобно перед семьей. Будет неприятный осадок.
– А тебе-то что? – В Анюте шевельнулась забытая ревность к его семье.
– Я никому не могу сказать «нет». Ни семье, ни Богу. Ты же меня знаешь…
Нет. Она его не знала. Инь и ян застили глаза. Но какое уже это имеет значение? Все опустилось в культурный слой – и любовь, и предательство.
Хорошее время – старость. Старость – как рама к картине. Обрамляет и ограничивает. И ничего не жаль.
Сема купил «мерседес».
Выбирали в салоне вместе с Сабиром. Сабир учитывал все мелочи.
Машина для мужчины – второе «я». А хорошая машина больше чем «я». Вернее, так: лучшая часть «я».
Первый раз Сема выехал в декабрьское утро. За рулем сидел Сабир. Шел крупный редкий снег. Сема включил любимый диск. Завопил Юрий Шевчук, и казалось, что он тоже радуется хорошей машине с мягким ходом и кожаными сиденьями.
Машина подъехала к зданию банка. Сема вышел и отсутствовал довольно долго.
Сабир вытащил диск, покрутил ручку приемника и нашел нужную волну с мусульманскими мотивами, так желанными его сердцу. В этой музыке сконцентрировалось все: родители и семья, покой и справедливость. Становилось легко и ясно.
Сема вышел из банка, но не один, а вместе с молодой женщиной – высокой и сверкающе красивой. Женщина проводила Сему до машины. Они заканчивали свой разговор. Сабир услышал слова: «проценты», «инструмент». Видимо, женщина – работник банка, и провожала Сему как уважаемого клиента.
– Знакомьтесь, – представил Сема. – Это Сабир.
Он не сказал «мой шофер». Назвал только имя и тем самым как бы приблизил к себе. «Шофер» – это обслуга, а «Сабир» – друг, племянник, родственник.
Красивая женщина кивнула Сабиру уважительно. Сема поцеловал ей руку и сел в машину.
Поехали. Сабир молчал, потрясенный. Он никогда не видел таких красавиц так близко от себя. Только в кино.
– Она предложила мне переложить деньги на срочный вклад, – поделился Сема. – Процент больше, но риск.
– Какой риск? – спросил Сабир.
– А вдруг я умру?
– Не надо приманивать плохое, – хмуро заметил Сабир.
Эта женщина испортила ему настроение. Как бы показала: где он и где она. Она – высоко, в денежных волнах, в тонких ароматах. А он, Сабир, за баранкой с утра до вечера, постоянная экономия средств, Румия с больными придатками, и никакого просвета впереди. Впереди – опять машина, дорога, тусклая Румия, рабская жизнь. Дети вырастут, но не отвалятся. Захочется им помочь. И опять двадцать пять, как белка в колесе. А эта женщина живет исключительно для того, чтобы украшать, и поражать, и будить мечту. Кажется, что у таких людей другие законы и другие правила бытия.
– А она тоже хочет? – мрачно спросил Сабир.
– Кто? – не понял Сема.
– Ну, вот эта… Банкирша.
– Что хочет?
– Мужчину.
– А-а… У нее двое детей. И муж. Значит, размножается. А что?
Значит, тоже хочет. И отдается. И кто-то ее имеет и разглядывает ее прелести.
Сабир обозлился и насупился.
– А я тоже воевал, – вдруг сказал Сабир.
– Когда? – не понял Сема.
– В Сумгаите. Азеров били.
– Ужас, – отреагировал Сема. – По тебе не скажешь.
Сабир придумал. Наврал зачем-то. Ему вдруг захотелось быть сильным и жестоким и насиловать таких, как банкирша. Быть хозяином жизни, а не батраком, наемным работником. Сабир дышал через нос. Ненавидел. Кого? Всех.
Сема не замечал его настроения. Думал о своем. Неожиданно сказал:
– Я хочу послать тебя в Турцию.
– Зачем? – удивился Сабир.
– У меня там апартаменты. Я хочу их продать.
– Апартаменты – это что? – не понял Сабир.
– Квартира. На берегу моря. Я купил за восемьдесят тысяч евро, готов продать за шестьдесят.
– А зачем продавать? Стоит, есть не просит.
– Вот именно что просит. Недвижимость надо содержать. Мы платим коммунальные услуги, а сами не живем. За все время были два раза.
Сабиру вдруг мучительно захотелось в Турцию. Он засиделся, как в тюрьме. А тут – движуха, новая страна, новые люди.
– Продашь квартиру, возьмешь себе двадцать процентов от продажи, – озвучил Сема.
Он всегда предлагал двадцать процентов. Десять – мало, тридцать процентов – много, а двадцать в самый раз. У Сабира в мозгу распустились розы. Райский сад. Он быстро сообразил: поступление в медицинский институт обеспечено, и еще останется. Можно будет открыть свой бизнес.
Заниматься овцами Сабир уже не хотел. И в Самарканд не хотел. Провинция. Подняться можно только в Москве.
Сабир возмечтал открыть свой таксопарк, как Алик. Купить несколько подержанных корейских машин, снять офис, нанять диспетчера и медсестру. И вперед к сияющим вершинам.
Сабир отправился в Турцию. Сема дал ему доверенность на продажу.
Сабиру несказанно повезло. Квартиру захотел купить рыжий голубоглазый турок, занимающий соседние апартаменты. Турку не хватало двух спален, он мечтал о расширении, так что Сабиру не пришлось далеко ходить.
Квартиру следовало переоформить, получить нужные документы. Потребовался переводчик, нотариус. Пришлось выдергивать из Москвы Сему. В Турции все строго. В конце концов дело было сделано. Сабир вернулся другим человеком. Анна Андреевна его не узнала: Сабир посвежел, оделся и отъелся. Лицо покрыто золотым загаром, любо-дорого смотреть.
– Людям идет благополучие, – заметила Анна Андреевна. – Ты стал похож на американского сенатора.
Двадцать процентов от продажи – довольно тонкая пачка, которую можно было уместить во внутреннем кармане куртки. Но Сабир не дурак, носить в карманах такую ценность. Он открыл в ближайшем банке валютный счет и положил под проценты. Процент – ничтожный, однако в плюс, а не в минус. И не в ноль, как если бы он спрятал деньги в доме.
Сема отправился в свой престижный банк, который находился в центре Москвы. Большому кораблю большое плаванье.
Сема положил сумму на срочный вклад, присовокупил к уже имеющейся. Поехал обратно.
Неожиданно почувствовал нестерпимый звон в ушах. Повернул руль и поставил машину возле гостиницы «Пекин», в неположенном месте. Там нельзя было парковаться.
К машине резво подбежал пузатый мент в предвкушении навара: машина дорогая, значит, владелец с деньгами и не будет мелочиться.
Владелец сидел положив голову на руль. Должно быть, выпил. Штраф удваивался и даже утраивался, но водитель в переговоры не вступал. Он умер. Душа отлетела. Но не далеко. Она была еще в машине, и полицейский ее чувствовал.
Тягостно присутствовать при финише человеческой жизни: добежал, коснулся ленточки – и привет… Все вокруг как прежде, а тебя нет и уже не будет нигде и никогда.
Полицейский снял фуражку. Снежинки падали и застревали в его волосах.
Анна Андреевна не выла, тихо плакала. Только после смерти она оценила мужа: настоящий мужчина – защитник, добытчик, любовник, а не уж на сковороде, каким был профессор Юрий Вениаминович.
На Кавказе за такое поведение мужчину убивают, и правильно делают.
Анна Андреевна попросила Сабира увеличить фотокарточку Семы, поставить в рамку. Получился портрет, на котором Сема, улыбаясь, держал перед собой большую пивную кружку темного стекла – такой живой и жизнелюбивый. Сема с портрета сопровождал Анну взглядом, куда бы она ни переместилась.
Так и жили вместе: Сема и Анна. Можно добавить: и Сабир, но именно добавить, как стекло поверх фотографии. Чужой человек – и есть чужой. На него невозможно заорать, оскорбить, упрекнуть. А иногда так хочется выпустить пар. Просто необходимо, тем более что Анна Андреевна – Скорпион, Скорпионы жалят, когда надо и не надо.
На Сабира легли похороны, поминки, девятый день, сороковой день, походы в загс за свидетельством о смерти. Но главная его забота – Анна Андреевна. Она стала пить и напиваться. Заставляла покупать коньяк «Хеннесси», говорила, что коньяк расширяет сосуды.
Сабир не знал, что с ней делать. Он с удовольствием сдал бы ее на другие руки, но родственников – никого. Ни одного человека. Только внучка в Америке и невестка Шерилин в той же Америке. Но как их найти? Никак. Анна Андреевна не общалась с американской родней, и те, в свою очередь, не интересовались русскими родственниками, которых они никогда не видели. И вряд ли знали о смерти Семы. Откуда?
В один из дней Анна Андреевна грохнулась на ровном месте и сломала себе передний зуб. Пришлось везти ее в стоматологию и ждать там три часа.
В стоматологии ей выдрали еще три ни в чем не повинных зуба. И предложили поставить импланты плюс коронки из циркония. Общая стоимость – миллион рублей.
– Зачем такая дорогая инвестиция в такое прогоревшее мероприятие, как моя жизнь? – размышляла вслух Анна Андреевна.
– Сколько бы ни осталось, поживете с комфортом, – отвечал Сабир. – Зубы нужны человеку три раза в день.
При этом думал: «Кому достанется дом, деньги в банке, трехкомнатная квартира в Москве на улице Строителей?»
Последние десять лет Тучкевичи жили на даче, и московская квартира стояла брошенной, как забытый корабль. Они ее даже не навещали. Потеряли всякий интерес. После просторного особняка с панорамными окнами, среди деревьев и неба, среди красоты и простора московский дом казался бомжатником. В таких блочных сотах обитает низшая форма жизни, которой все равно где жить.
С возрастом у Анны Андреевны стала слабеть память, то, что было давно, она помнила отчетливо, до мелочей. А короткая, ближняя память совершенно не держалась. Например, пойдет зачем-то на кухню, вдруг останавливается. Зачем пришла? Забыла. Вылетело из головы. Отправилась назад и вдруг вспомнила: а! нужны хозяйственные ножницы. Мозги работали, как «Яндекс». Включалась поисковая программа и выдавала результат. Мозг – биологический компьютер.
Особенно плохо дело обстояло с именами. Хорошо еще, что помнила свое имя.
Второе осложнение старости: портится характер. Переругалась со всеми подругами, кроме одной – Оксаны. А Ритка и Милка пошли под нож.
Ритка – необязательный человек. Пообещала и не сделала. Забыла. Как будто перднула. Все рассеялось без следа. Зачем обещать, спрашивается? Люди надеются, ждут, но на людей ей плевать с высокой колокольни. На день рождения приносит подарки по принципу: на тебе, боже, что мне не гоже. Христос велел отдавать десятину. Ритка за эту десятину задавится.
Вторая подруга, Милка, ни в чем не виновата. Просто растолстела, задница сделалась промышленных размеров. Невозможно смотреть. Анна Андреевна тоже не набрала красоты со временем, но она себя не видела, особенно сзади. А Милку видела и уставала от тяжелого впечатления. Всякое уродство напрягает.
Анна Андреевна очистила пространство от подруг, ей хватало Сабира. Она ждала его с работы, не ужинала без него. Сабир старался нигде не задерживаться, спешил к Анне Андреевне. Ужинали вместе. Потом выходили на открытую террасу. Сидели молча. О чем говорить? А главное – зачем? Так много можно сказать без слов.
Небо всегда разное. И никогда не надоедает. Божье творчество. Не надо посещать выставки. Вот тебе самая прекрасная выставка – небо.
Каждый думал о своем.
Анна Андреевна была счастлива, что она – не одна. В ее душе не было тягостных пустот. Рядом – живой человек, состоящий из труда, благородства и молодости.
Женщины живут дольше мужчин. Природа заботится о женщинах больше, потому что на них главная задача – продолжение рода. Они нужнее. Многие подруги Анны Андреевны, потеряв мужа, завели кота. Кот лучше, чем ничего, но человек лучше, чем кот. Пусть не любовник, но платоническая любовь – это тоже любовь. Как правило, она более духовная, чем плотская, и дольше держится. Анна Андреевна зависела от Сабира, и эта зависимость была ему нужна. Сабир хотел быть нужным кому-то в этом жестоком и равнодушном городе. Старуха стала его семьей.
Время шло. Анна Андреевна поставила новые циркониевые зубы. Они были белые, как унитаз, и старили, как ни странно. Новые зубы в старых губах. Анне Андреевне зубы нравились, поскольку ей было гораздо удобнее жевать.
Однажды за ужином она произнесла:
– Лучше пару лет недожить, чем пережить.
– Как? – переспросил Сабир.
– Лучше умереть на два года раньше, чем на два года позже.
– Не надо приманивать плохое…
– Приманивай – не приманивай, а дорога все равно в одну сторону.
Сабир был на середине жизни, и ему казалось, что он вечен.
– Надо найти Дженну, – продолжала Анна Андреевна.
– Кого? – не понял Сабир.
– Американскую внучку. Я хочу перевести на нее все, что у меня есть. Деньги и недвижимость.
Сабир проглотил кусок мяса не жуя, как корова. Молчал. Глядел на свою хозяйку.
Анна Андреевна метнула в рот рюмку коньяку. У нее это ловко получалось.
– Тогда что я здесь делаю? – спросил Сабир.
– Здесь – это где? – не поняла Анна Андреевна.
– У вас дома. С вами.
– Ты здесь живешь.
– Я с утра до вечера занимаюсь вашими делами, вашими зубами, вашими документами…
Анна Андреевна не верила своим ушам. Ей казалось, что она благодетельница-матушка, а оказывается, она – нагрузка, гремучий прицеп.
– Что ты хочешь? – спросила Анна Андреевна.
– Я хочу, чтобы вы переписали на меня вашу московскую квартиру.
– Ты знаешь, сколько стоит квартира в Москве? – поинтересовалась Анна Андреевна.
– А зачем она вам? Вы ее все равно с собой не возьмете, и за вами не понесут.
Анна Андреевна протрезвела. Она думала, что Сабир – наивный, бескорыстный сын степей. А оказывается, он степной волк, расчетливый и хищный. Но ничего. С волками жить – по-волчьи выть.
– Я подумаю, – сухо сказала Анна Андреевна.
– Сколько? – уточнил Сабир.
– Полгода.
– Хорошо, – согласился Сабир.
– А потом что? – уточнила Анна Андреевна.
– А потом я от вас уйду.
– Куда?
– В свою жизнь.
– У меня комфорт, а в твоей жизни – нищета и достоевщина. Разве тебе здесь плохо?
– Не плохо, – согласился Сабир. – Но мы живем на разных скоростях.
Сабир ответил как шофер. Действительно, старики живут на одних скоростях, а молодые на других.
У Анны Андреевны пропал аппетит. Она встала из-за стола и ушла в свою комнату. Включила телевизор. Шла передача «Пусть говорят». Анна Андреевна не слушала. Пришло осознание реальности. Что есть ее жизнь? Полное одиночество. Пустыня с песком. Миражи. И Сабир – тоже мираж.
И даже кот Барсик живет с ней на разных скоростях: ночью гуляет, днем спит. В доме только жрет и ссыт. И наглая морда, никакой благодарности. И вся прошедшая жизнь кажется миражом. Как будто и не жила.
Дом, как куполом, накрыло напряженное ожидание. Анна Андреевна взвешивала все за и против. Сабир выжидал.
Он по-прежнему закупал продукты, но к ужину являлся не всегда. Анна Андреевна не могла есть одна и часто вообще не ужинала. Обходилась бутербродами.
В доме стали появляться отвергнутые подруги Ритка и Милка. Анна Андреевна приглашала их для консилиума.
Подруги крутили пальцем у виска, намекая на то, что старуха выжила из ума. Всё их поколение, в том числе Анна Андреевна и Сема, пахали всю жизнь, зарабатывали, собирали по крохам свое благосостояние. И что теперь? Отдать все чужому человеку, хитрожопому чурке?
– При живой внучке, – напоминала Милка.
– А где она, эта внучка? – вопрошала Анна Андреевна. – Хоть бы когда-нибудь позвонила, поинтересовалась. Я для нее как боярыня Морозова, исторический персонаж из Древней Руси.
– А почему именно Сабир? – удивлялась Ритка. – Найди себе домработницу, плати зарплату. Будешь ухоженна и не одна.
– Не переношу чужих в доме.
– А Сабир не чужой?
– Нет, не чужой. Я к нему привыкла.
– Если ты завещаешь ему всю свою недвижимость, он тебя убьет, – предупредила Милка.
– Не убьет.
– Почему?
– Он меня любит.
Подруги переглядывались со значением: Анна сбрендила, не иначе.
Приходила третья подруга, Оксана Дмитриевна. Начиналась новая волна обсуждений. Анна Андреевна приводила свои доводы:
– Дженна за океаном, десять часов на самолете, а я могу споткнуться и упасть на ровном месте, как уже было. И меня некому поднять. Я так и буду валяться, пока Дженна не прилетит из Америки? А Сабир рядом. Живой человек. Если он уйдет, я останусь одна во всем доме, как брошенная собака.
– Но не отдавать же квартиру…
– А зачем она мне? Стоит и пылится.
Оксана Дмитриевна хотела сказать: «Отдай мне», но постеснялась.
Анна и Оксана дружили честно и счастливо, но, как говорится, дружба дружбой, а денежки врозь.
Подруги уходили. Анна Андреевна погружалась в анабиоз, как медведь в спячку.
Сабир, случалось, возвращался под утро. Это была отнюдь не личная жизнь, а длинные рейсы в другие города. Туда и обратно.
Анна Андреевна слышала, как в двери поворачивается ключ, и ее сердце вздрагивало от радости. Вернулся, слава тебе господи…
Как это важно, когда кто-то живет и дышит рядом с тобой.
Сабир осторожно передвигался, ступал мягко, как кот. Боялся разбудить. Тактичный человек.
Анна Андреевна отмечала, как мужественно и стоически сносил Сабир свою рабскую жизнь. Буквально совершал подвиг во имя семьи. Эта жизнь не имела ни конца ни края. А деньги, вырученные за квартиру, решили бы все его проблемы. Почему не помочь хорошему человеку? Лично ей квартира не нужна. Сема оставил в банке такую сумму, которой хватит еще на сто лет. Анна Андреевна не черепаха, два века не проживет. Существует родная внучка, это так. Но какой толк в этом родстве? Их жизни текут в параллельных мирах и не пересекаются.
Америка – это параллельный мир, как океан. Что может быть общего у Анны Андреевны и кита?
Истекал установленный срок. Надо было принять решение. И Анна Андреевна его приняла.
– Я согласна, – сухо сказала она Сабиру.
При этом не предложила даже сесть. Просто бросила два слова по дороге в туалет: «Я согласна».
Сабир стоял перед холодильником, складывал в него молочные продукты: творог, сыр, сметану.
Услышав заветные два слова, он вздрогнул, как будто в него выстрелили.
Все это время Сабиру казалось, что он летит в самолете, терпящем бедствие. И вот самолет благополучно сел. Уф!
Пришла осень, сбросила с деревьев желтые крупные листья. Сабир сгребал листья в кучу, потом поджигал. Густой мутный дым устремлялся в небо.
Оксана Дмитриевна вышла на крыльцо покурить. Внимательно наблюдала за Сабиром.
Сабир поздоровался подобострастно. Он чувствовал, что эта носатая старуха, черная как цыганка, его не любит.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?