Электронная библиотека » Виктория Токарева » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Шла собака по роялю"


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 15:25


Автор книги: Виктория Токарева


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Виктория Токарева

Шла собака по роялю

(Неромантичный человек)

* * *

Говорят, что молодость – самое счастливое время в жизни. Это говорят те, кто давно был молод и забыл, что это такое.

Молодость – полутрагическое состояние, когда понимаешь, что зачем-то явился на белый свет. А вот зачем?

В молодости не ценишь то, что у тебя есть, и все время хочется чего-то другого. А где это другое? Какое у него лицо?

Танька Канарейкина училась на крепкое «три», по поведению «четыре». После десятилетки устроилась работать почтальоном, развозила почту. На велосипеде.

Люди любят получать письма. Телеграмм боятся, а письма любят. И Таньку любили по двум причинам: за письма и за песни.

Едет на велосипеде и поет. Танька маленькая, а песня звонкая – до самого неба. И кажется, что сама песня колесит по земле, по Калининской области, средней полосе.

Известно, что растительный мир имеет свое растительное сознание и понимает музыку. Поэтому в колхозе «Краснополец», откуда происходила Танька, был самый высокий надой молока и пшеница поспевала три раза за лето.

Председатель колхоза Мещеряков четвертый год завоевывал переходящее красное знамя и сам держался скромно. Он уже мог себе позволить быть простым и скромным. Как все великие.

Таньке Канарейкиной шел семнадцатый год. Первые пятнадцать проскочили в незатейливом счастье, каким и бывает настоящее счастье. А в последние два года Танька заметила, что жизнь ее остановилась с туповатым выражением, как козел Онисим перед забором после сна. Каждый следующий день повторял предыдущий с теми же поворотами, как дорога от Бересневки до Глуховки: сначала Сукино болото, в болоте плюшевые камыши. Потом въезжаешь в лес и знаешь: за елью муравейник величиной с избу. И точно: вот ель. Вот муравейник. А в муравейнике – те же самые муравьи, что вчера, позавчера и в прошлом году. А даже если и другие, их все равно не отличишь от прежних. Муравьи и муравьи. За лесом – деревня. Возле крайней избы – бабка Маланья в галошах и в черном ватнике, а возле нее собака Сигнал, лает и челюстями клацает, как будто произносит: «Габ»… Не «гав», как все, а именно «габ». Бабка Маланья говорит Сигналу безразлично: «Чу, бес», – а сама смотрит в сторону Таньки, вроде письма ждет. А чего ждать, когда вся ее родня и знакомые живут через дорогу. А вот стоит, и смотрит, и ждет. Сигнал говорит: «Габ». Маланья говорит: «Чу, бес», – и смотрит с надеждой из-под платка, опущенного на самые брови. И так каждый день и всю дальнейшую жизнь.

Когда Танька думала об этом, становилось тоскливо, и она пела очень громко: «Три месяца лето, три месяца осень, три месяца зима, и вечная весна…»

Песня совершенно не подходила по смыслу к Танькиному настроению, но была красива сама по себе, и Танька заливалась на всю округу. Птицы переставали петь на ветках, говорили друг другу: «Танька поет». И слушали в одинаковых позах.

Маленькая гадина змея-медянка думала про себя: «Танька поет». Влезала на горячий камень и поднимала голову.

В поле косили бабы. Заслышав песню, отвлекались от травы и от жары. Стояли и слушали. И лица у всех становились похожими.


Этот день начался как нормальный день, ничем не выдающийся. Танька привезла письмо Логиновым. Письмо было из армии: треугольник без марки. Логиновская собака, маленькая, похожая на лисицу, металась на цепи, захлебываясь лаем. И вдруг сорвалась и бросилась к Таньке.

Танька оглушительно взвизгнула. Собака шарахнулась от крика и обернула к Таньке удивленную морду: дескать, чего это ты?

Старик Логинов пошел к собаке, громко бранясь. Собака прижалась боком к забору и сама была не рада, что все так вышло.

– Не бейте ее, – великодушно попросила Танька.

– Еще чего… – пробурчал Логинов. – Чего это я ее буду бить?

И получалось так, что Логинов не собирался обижать собаку из-за какой-то прохожей, проезжей Таньки. Таньке стало обидно, она закинула ногу на велосипед и поехала в соседнюю деревню.

Дорога шла лесом. Недавний испуг требовал разрядки слезами. Танька таращила глаза, чтобы не заплакать. И вдруг… В сказках обязательно присутствует «вдруг». И вдруг Танька услышала музыку.

Мелодия текла откуда-то с неба. Она была не старинная и не современная, а такая, что во все времена. В ней и жалость, и нежность, и то, как все же прекрасно жить на этом свете. Несмотря ни на что.

Танька слезла с велосипеда, прислонила его к дереву и пошла, не глядя под ноги. Шла через канаву, через крапиву, через какие-то цапучие кусты. Вдруг, а может, и не вдруг кусты раздвинулись, и Танька увидела поляну, круглую, как тарелка. Посреди поляны, скрестив ноги, как пастушок, сидел летчик и играл на трубе. Рядом стоял вертолет и, похоже, слушал. Вид у вертолета был задумчивый.

Позже Танька узнала, что эта круглая поляна называется в местной авиации «квадрат сорок пять». Летчик зовется Валерием. Музыка – «Мелодия» композитора Глюка из оперы «Орфей и Эвридика». Глюк жил давно, и давно существовала эта мелодия, но Таньке казалось, что она возникла только что и звучит на земле первый и последний раз.

Летчик забрался куда-то на самые высокие ноты и пошел тосковать. Танька прислонилась щекой к березе и слушала. В какую-то минуту глазам стало горячо, и все предметы сделались расплывчатыми. Летчик доиграл до конца и поднялся.

Вечерело, солнце закатывалось за горизонт, и когда летчик выпрямился во весь рост, шар его головы оказался на одном уровне с шаром солнца, заслонив его. Подсвеченная сзади, голова летчика была черная, от макушки и из-за ушей, как нимб, дрожали багряные лучи.

Летчик постоял, потом залез в вертолет и улетел в бесовском грохоте. Грохот рассеялся. Стало тихо. Если бы не номерной знак «МК 44–92», можно было бы подумать, что вертолета и не было.

А Танька все стояла, оглушенная мелодией. Потом грохотом. Потом тишиной.


– О бой, о бой, о литл бой! – вопил Козлов из девятого «Б», солист вокально-инструментального ансамбля «Романтики». Пел он, возможно, и хуже западных певцов, но трясся сильнее. Козлов не умел вибрировать только голосом, как профессионалы, поэтому сотрясал все тело, и вместе с телом вибрировал голос.

– О бой, о бой, о литл бой… – вторил солисту ансамбль «Романтики».

Ансамбль состоял из трех человек: гитара, баян и ударные. На гитаре сидел женатый комбайнер Федосеев. А на баяне и ударных – близнецы-хулиганы Сорокины. В детстве Сорокины были беспризорниками и на всю жизнь сохранили влияние улицы. Они всегда были хулиганами, только вначале маленькие хулиганы, потом юные, а теперь старые. Сорокиным было по шестьдесят четыре года.

В колхозном клубе шли танцы. По стенам расположились старики и дети. Зрители. Молодежь с безразличными лицами топталась друг перед другом. Это был шейк.

Танька с Мишкой тоже плясали друг перед другом: Танька – бросив руки вдоль тела, а Мишка – развесив локти. Старался. Танька смотрела на Мишку, будто видела в первый раз. Он был такой обычный, как лопух при дороге. И ничего не было в нем особенного.

– Пойдем отсюда, – рассердилась вдруг Танька. – Воют, как баптисты…

* * *

Они неслись на мотоцикле. Мишка сидел впереди, а Танька сзади, обхватив Мишку поперек живота.

– Стой! – крикнула Танька.

Мишка остановился.

– Дай я поучусь, – попросила Танька.

Поменялись местами. Танька села за руль.

– Вот здесь газ, – объяснил Мишка. – А это тормоз. Так быстрее, так медленнее. Давай!

Танька поехала, выписывая колесами кренделя.

– Руль держи! – орал Мишка.

Впереди показалась машина. Танька свернула на поле. Мотоцикл заскакал на кочках и колдобинах. Мишку трясло так, будто он сидел на бешеном мустанге.

– Ты куда? – заорал он.

– Чтоб не наскочила! – заорала Танька и в ту же секунду ощутила, что летит куда-то сначала резко вперед, потом резко вниз.

Мишка и Танька разлетелись в разные стороны и шлепнулись на свежевспаханную землю.

Танька не ушиблась, но осталась лежать и, приоткрыв один глаз, наблюдала за Мишкой. Ей хотелось, чтобы он испугался за ее жизнь. Но Мишка первым делом подбежал не к Таньке, а к своему мотоциклу и начал исследовать машину.

– Все крыло помяла, – искренне огорчился он.

Лежать было бессмысленно. Танька поднялась.

– Из-за своей поганой мотоциклетки готов человека насмерть убить.


Земля зависла в небе, тихо плывет в Галактике, покачиваясь. И вместе с ней плывут, покачиваясь, Танька и Мишка, привалившись друг к другу спинами, чтобы удобнее было сидеть.

Пролетели дикие утки, сильно прорезая воздух крыльями.

– Мишка! – позвала Танька и замолчала надолго, как забыла.

– Чего? – отозвался Мишка.

– Ты как собираешься жить?

Мишка никогда не думал об этом прежде и честно сосредоточился.

– Вернусь из армии, гитару куплю электрическую. Марки «Эврика».

– А потом?

– Потом женюсь на тебе.

– Интересно… А ты у меня спросил?

– Чего зря трепаться? Я ж в армию иду. Отслужу – женюсь.

– А если я за тебя не пойду?

– Тогда на Вале женюсь. На Малашкиной.

– А потом?

– Потом «Ниву» куплю.

Танька представила себе, как Валя с Мишкой едут на «Ниве» по улице Коккинаки и из-под колес в панике выскакивают куры и бегут прочь, сильно вытянув шеи.

– Я не про это, – с неудовольствием сказала Танька. – Я про смысл жизни.

– Какой еще смысл? – Мишка чуть обернул голову и почувствовал щекой Танькины волосы.

– Каждый человек должен искать смысл жизни. Знать, для чего живет, – разъяснила Танька.

– Это пусть надстройка ищет, для чего живет. А мы базис. Мы людей хлебом кормим.

– Неромантичный ты человек…

Мишка не обиделся.

– Ну а ты б чего хотела? – спросил он.

Танька долго молчала, потом сказала:

– Сесть на облака и поплыть.

– Глупости это, – с пренебрежением отозвался Мишка.

– Почему?

– Так облако – это ж пар. Аш два О. Весь зад намочишь.

– Неромантичный ты человек, – вздохнула Танька.

В реке плеснулась большая рыба. Танька вздрогнула и обернулась на всплеск.

Плакучая ива тянула ветки к самой воде. В лунном свете был различим каждый листочек.

– Красиво… – заметил вдруг Мишка.

– Ничего особенного, – отозвалась Танька.

Эти луна, река и плакучая ива были всегда в Танькиной жизни, и никогда не было так, чтобы их не было.


«О бой, о бой, о литл бой!» – вопил Козлов из девятого «Б». «О бой, о бой, о литл бой…» – вторил ансамбль солисту.

И вдруг все замолчали, будто подавились. Молодежь перестала танцевать. И старухи бросили сплетничать. Все обернулись и смотрели в одну сторону.

В клуб вошла Танька об руку с летчиком.

– Кто это? – громким шепотом спросила Малашкина Валя.

– Танька с летчиком, – отозвались в толпе.

Танька поднесла к губам микрофон и запела. Летчик заиграл на трубе. Мишка послушал, что они исполняют, и стал аккомпанировать на гитаре – точно и тактично. Мишка тоже был очень музыкальный.

Получалось потрясающе. Все так и обмерли и слушали, разинув рты. Это тебе не вокально-инструментальный ансамбль «Романтики».

Так представляла себе Танька, глядя в потолок.

Стояла ночь. Муравьи спали в своем муравейнике. Дед Егор посапывал на печи. Отец в соседней комнате готовился к экзаменам в заочном техникуме.

Танька поднялась, босиком прошла к столу. Достала тетрадь в линеечку, выдрала чистый листок.

Взяла ручку, задумалась. Потом вздохнула и вывела на листке: «Уважаемый летчик „МК 44–92“. Приходите на танцы в клуб колхоза „Краснополец“. В среду». Подумала и подписалась:

«Татьяна Канарейкина».

Над Танькиным ухом шумно засопело. Танька обернулась. За ее спиной стояла сестра Вероника. Вероника была младше Таньки на шесть лет. Она унаследовала от родителей их самые некрасивые черты лица, однако получилась очень обаятельная.

– Наивная ты, Танька… – скептически заметила Вероника. – Так он и пришел на наши танцы. Прямо разбежался… У них в городе знаешь какие танцы? Там к ним студентки из стройотряда ходят.

– Да при чем здесь студентки? Я хочу вовлечь его в коллектив… Как культмассовый сектор.

– А ты ему спой. Он в тебя влюбится, а потом куда захочешь, туда и вовлечется. Я вон на елке спела, так в меня и Прохоров влюбился, и даже Козлов из девятого «Б».

– Где это я ему спою? На аэродроме?

– Зачем на аэродроме? Мы его сюда вызовем.

– Он не придет… – усомнилась Танька.

– А мы ему повестку из милиции пришлем. Там написано, что если сам не придет, то под конвоем приведут. Я видела.

– Где это ты видела?

– А у Вадима. Его папаше четыре раза присылали.


Начальник аэропорта Громов сидел у себя в кабинете в майке и форменной фуражке. Объявлял по рации:

– Коменданта аэропорта прошу зайти к начальнику аэропорта.

«Бу-бу-бу, та-та-та, ва-ва-ва…» – разносилось над летным полем.

Динамик над зданием аэропорта был испорчен, и все приказания Громова доносились в такой вот невнятной интерпретации.

Маленький аэродром жил своей привычной жизнью. Три самолетика отдыхали, присев на хвосты, как стрекозы. Цвели крупные ромашки.

На краю летного поля стояла изба. Комендант аэропорта, толстая Фрося, баюкала в коляске ребенка.

– Фрося! – Громов высунулся в окно. – Оглохла, что ли?

– Чего?

– Где у нас скрепки лежат?

– На шкафу погляди! – крикнула Фрося.

В небе заурчало. Над лесом летел вертолет «МК 44–92». Он шел так низко, что казалось, цеплял колесами верхушки деревьев.

– Опять лихачит! – крикнула Фрося мужу-начальнику. – Грохнется когда-нибудь, а тебя под суд.

Громов надел китель, фуражку, посмотрел в зеркало и нахмурился. Проверил в зеркале свой грозный вид и вышел из диспетчерской на поле, стараясь в дороге не растерять найденное выражение.

К Фросе подъехала на велосипеде почтальонша Зинаида.

– Фрось, кто у вас на «МК 44–92» летает? – спросила Зинаида.

– А вон… этот, новенький.

Летчик тем временем посадил вертолет и шел по полю.

– Журавлев! – строго окликнул его Громов.

Летчик подошел. Вытянулся перед начальством.

– Вы почему опять летаете на критической высоте?

– Я больше не буду, – сразу же сдался летчик.

– Буду, не буду… Вот что, Журавлев! Здесь у нас не детский сад. В следующий раз лишитесь первого талона. Ясно?

– Ясно. Разрешите идти?

– Идите.

Летчик четко, по-военному зашагал по полю.

– Постойте… – остановил Громов.

Летчик повернулся на сто восемьдесят градусов и четко, по-военному зашагал в обратном направлении, к Громову.

– Все хочу спросить, да забываю. Что это на вас столько железа навешано?

– Где железо? – не понял летчик.

– Вот это, например, для чего? – Громов указал на цепочку, ведущую в карман.

– Компас. – Он достал компас.

– Так в самолете же есть.

– На всякий случай, – неопределенно объяснил Журавлев.

– А на шее чего? Пропеллер?

– Камешек. Куриный бог.

Летчик достал и показал камешек. Камешек был маленький и с дыркой.

– А камень для чего?

– Это… – Летчик покраснел. – Это талисман… На счастье…

Не таких орлов хотел бы иметь Громов у себя на службе. Но служба – не жена. Выбирать не приходится. Кого пришлют, тем и командуешь.

– Ладно, идите, – разрешил Громов.

Летчик зашагал по полю.

– Молодой человек! – позвала почтальонша Зинаида.

Летчик не обернулся.

– Мужчина! – поправила себя Зинаида.

– Вы мне?

– Вам, а кому же еще… – сказала Фрося. – Тебе тут письмо заказное пришло. Распишись…


На городской площади летчик сел на рейсовый автобус.

– Простите, – спросил он у кондукторши. – До Бересневки далеко?

– Да не… До Лещевки – сто… А там пешком километров семь…

Летчик достал из кармана повестку из милиции и стал ее изучать. Повестка была странноватая. Рядом со словом «товарищ» была зачеркнута чья-то фамилия, а сверху написано «Летчик „МК 44–92“. В разделе „явиться“ адрес был зачеркнут, а сверху написано: „Деревня Бересневка, Сукино болото“.»

Летчик пожал плечами, спрятал повестку и достал из планшетки карту.

…В мире творились самые невероятные события: дефицит торгового баланса Мексики в первом полугодии 1978 года составил 693 миллиона долларов; израильские агрессоры угнали и уничтожили японский пассажирский самолет «Боинг-707»; Министерство связи СССР выпустило в обращение почтовый блок, посвященный 500-летию со дня рождения выдающегося итальянского художника Джорджоне. А Танька Канарейкина собиралась на свидание.

Она вышла из дому в галошах на босу ногу, в байковом халате и в платке, повязанном по самые брови, как у бабки Маланьи. Позади шла Вероника и несла узелок.

Прошли по деревне, как две странницы.

Вышли к оврагу, и тут случился легкий маскарад: Танька сбросила халат, галоши, платок и оказалась в полном боевом снаряжении: юбка-миди и кофточка-лапша. Развязала узелок, достала босоножки-платформы. Переобулась. Вероника сложила и связала в узелок все ненужные одежки.

– Значит, так: ты ему «здрасте», он тебе «здрасте», – напомнила Вероника. – Ты говоришь: «Хотите, я вам спою?» Он говорит: «Хочу». Ты споешь, он влюбится…

– А вдруг не влюбится?

– Обязательно влюбится. Вон я на елке спела, так в меня сразу трое влюбились. Ты споешь, он скажет: «Давайте с вами дружить».

– Знаешь что, – попросила Танька сестру. – Ты в кустах спрячься. А если он полезет целоваться, выйди и скажи: «Таня, тебя папа зовет».

– Ага… а мне посмотреть интересно.

– Идет… – ахнула Танька. – Прячься.

Вероника ринулась в кусты, а Танька села на сваленное дерево и застыла.

По полю с компасом в одной руке и с картой в другой шел летчик.

Приблизился к Таньке. Спросил:

– Девочка, это Сукино болото?

– Да… – пролепетала Танька.

Болото выглядело как романтический заросший пруд, и было непонятно, почему оно называется болотом. И вообще ничего не понятно.

Летчик пожал плечами. Потом сунул компас в карман и стал прохаживаться перед Танькой, не обращая на нее ни малейшего внимания.

Танька была так смущена и перепугана, что даже не могла понять: нравится ей летчик или нет. Джинсы в обтяжку, а выражение такое, будто он получил из дома плохое письмо. Стоит тут, возле Таньки, а думает о чем-то другом.

От деревни по дороге на велосипеде ехал Вадим. К багажнику была привязана пластмассовая канистра. Стало быть, его послали за керосином.

Вероника вылезла из кустов и стала так, чтобы Вадим ее заметил. Когда Вероника чего-нибудь очень хотела, она обязательно добивалась. Так вышло и на этот раз: Вадим ее заметил.

– Пришел? – спросил Вадим, притормаживая около Вероники. Он был в курсе событий, поскольку через него доставали повестку из милиции.

– Пришел. Вон они.

Вадим слез с велосипеда и примкнул к наблюдательному пункту.

– Ничего, – определил Вадим. – Фирма.

– Он на трубе играет, – похвастала Вероника.

– Пойдем в клуб, – позвал Вадим. – На семь часов. Там кино привезли. Индийское.

– Не могу, – отказалась Вероника. – Я тут должна сидеть.

– Зачем?

– Когда летчик полезет целоваться, надо выйти и сказать: «Таня, тебя папа зовет».

– Он еще не скоро полезет, – убежденно сказал Вадим. – Можно посмотреть и вернуться.


Бабка Маланья несла ведра на коромысле, когда ее догнали на велосипеде Вадим и Вероника.

Вадим выжимал педали, а Вероника сидела на раме.

– Баба Маланья, будь другом, а? – обратился Вадим. – Посиди в кустах у Сукина болота.

– Чего? – удивилась Маланья.

– Там Танька с летчиком. Гуляют, – объяснила Вероника. – Как летчик к ней полезет целоваться, ты выходишь и говоришь: «Таня, иди домой, тебя папа зовет».

– А что за летчик? – поинтересовалась Маланья.

– Из Верхних Ямок.

– Не пойду, – отказалась Маланья. – Вдруг он мне в лоб закатает…

– Не закатает, – сказал Вадим. – Он культурный.

– Музыкант, – добавила Вероника.

– Ну и что? Федька Федосеев тоже музыкант. На гармошке играет. А как надерется, пять человек не свяжут.

Маланья поправила на плечах коромысло и пошла своей дорогой. Вадим посмотрел ей вслед.

– Да черт с ними, – сказал он, имея в виду Таньку с летчиком. – Не убьет же он ее, в конце концов. Ну подумаешь, поцелует один раз. Что с ней сделается…

– Нет, – не согласилась Вероника. – Это безответственно.

Вадим покрутил головой и вдруг увидел по другую сторону пруда Мишку Синицына. Мишка мыл свой мотоцикл, загнав его в пруд.

– Миш! Будь другом, а? – громко, напрягая горло, крикнул Вадим.

– А чего надо? – громко крикнул Мишка.

– Посиди в кустах у Сукина болота.

– А зачем? – Мишка выпрямился и перестал мыть свою машину.

– Там Танька с летчиком. Гуляют! – крикнула Вероника.

– А мое какое дело!

– Как летчик к ней полезет целоваться, ты выходишь и говоришь: «Таня, иди домой, тебя папа зовет».

А дальше действие развивалось следующим образом: летчик все прохаживался взад-вперед, ожидая того, кто его вызвал повесткой, Танька смотрела в спину летчику, а когда он оборачивался, тут же отводила глаза и напряженно смотрела перед собой.

Летчику надоело ждать. Он остановился и спросил:

– Девочка, а где тут у вас милиция?

– Там… – Танька повела рукой.

– Где там?

– Возле колодца.

– Возле какого колодца?

– Возле клуба.

– Девочка, я тебя очень прошу: если сюда придет милиционер, ты ему скажи, что я пошел прямо в милицию. Ладно?

– Ладно.

– Спасибо большое…

Летчик улыбнулся какой-то неопределенной, очень вежливой улыбкой и пошел.

Танька встала. Смотрела, как он уходит.

– Товарищ летчик! – позвала она с отчаяньем.

Летчик остановился. Обернулся.

– Здрасте… – сказала Танька. Она действовала по программе Вероники.

– Здравствуй, – удивился летчик.

– Хотите, я вам спою?

– Зачем? – еще больше удивился летчик.

– Так просто…

– Ну спой, – разрешил летчик, подумав.

Танька в волнении сглотнула, набрала воздуха, выдохнула и сказала сердито:

– Да не буду я! Еще чего!

И в это время из кустов вышел Мишка Синицын.

– Татьяна, тебя папа зовет, – небрежно бросил он Таньке. Глядел он, однако, не на Таньку, а на летчика и медленно к нему направлялся.

Подошел к летчику, встал перед ним с грозным видом.

– А ну мотай отсюда! – приказал он.

– Ты это кому говоришь? – не испугался летчик.

– Тебе, – не испугался Мишка. – Иди, иди, гуляй! – и легонько толкнул его ладошкой в грудь.

– А в чем, собственно говоря, дело? – начал обижаться летчик.

– А в том, – объяснил Мишка и толкнул летчика посильнее.

– Да отстань ты, в конце концов, – обозлился летчик и толкнул Мишку так, что тот не устоял на ногах.

– Ах, так? – бесстрашно завопил Мишка. – Ну, держись!

Он вскочил на ноги и ринулся на летчика.

Летчик схватил Мишку, завел ему руки за спину, повалил на землю, а сам сел сверху.

– Сдаешься? – спросил летчик.

– Вот фига тебе! – не сдавался Мишка и извивался под летчиком.

Летчик еще плотнее притиснул Мишку к земле.

– Товарищ летчик! Пустите его! Ему недавно аппендицит вырезали! Ему нельзя! – Танька взволнованно бегала вокруг дерущихся. – Товарищ летчик! Ну пожалуйста!

Летчик не обращал на нее никакого внимания, сидел на поверженном Мишке. Тогда Танька подняла с земли здоровенный сук, подошла сзади и стукнула летчика по макушке.

Летчик ухватился за голову обеими руками, поднялся с Мишки. Обернулся, глядя на Таньку.

И небо, и Танька, и лес слегка поплыли перед его глазами.

– Ой! – смутилась Танька. – Извините, пожалуйста.

– Ненормальная, – сказал летчик.

Повернулся и пошел прочь, не глядя. Споткнулся о корягу и полетел в болото.

Мишка вскочил на ноги и победно захохотал над посрамленным противником. Они подбежали к болоту и стали смотреть вниз. Внизу расходились круги.

Круги разошлись. Стало гладко.

– Потонул! – в ужасе молвила Танька.

Мишка, не раздумывая, прыгнул в чем был. Танька – за Мишкой. Через несколько секунд они вынырнули – все в болотной тине. Летчик вынырнул метрах в десяти и пошел к противоположному берегу.

– Товарищ летчик! – крикнула Танька. Летчик обернулся. – Только вы в милицию не ходите! Это я вам повестку прислала.

– Вот я сообщу в твою пионерскую организацию. Будешь знать… – пригрозил летчик. – Хулиганка!

– Герой кверху дырой! – крикнул Мишка.

И разошлись по сторонам. Летчик в одну сторону. Танька с Мишкой в другую.

– Зря ты влезла, – заметил Мишка, разводя коленями и руками кувшинки. – Я б ему тройной суплес провел…

Выбрались из болота. Вода с обоих текла ручьями. Необходимо было выжать одежду.

– Отвернись! – велела Танька и пошла в кусты.

Мишка отвернулся и пошел в соседние заросли. Сбросил с себя рубашку, брюки, майку.

– Э! – вдруг спохватился он. – А какую ты ему повестку прислала?

– Свидание назначила! – крикнула Танька.

– Зачем?

– Влюбилась!

– Чего? – Мишка вышел из кустов, с недоумением уставился на коварную Таньку.

В траве у самой воды лежала оборванная цепочка с камешком «куриный бог».


Город спал.

Возле старинного лабаза, выстроенного когда-то купцами, а ныне именуемого «Универсам», дремал сторож с берданкой.

По дороге, прихрамывая, плелся летчик Валерий Иванович Журавлев.

– Дедушка, это какая деревня? – спросил он у сторожа.

– Это город, – отозвался сторож. – Нижние Ямки.

Летчик заглянул в карту.

– Сбился, – сказал он после молчания. – Надо было восточнее брать.


Первые лучи восходящего солнца освещали самолеты в крупных каплях росы.

Громов и Фрося обихаживали свой аэродром. Фрося посыпала дорожки желтым песочком. А Громов подновлял свежими белилами посадочные квадраты.

– Вась, а Вась… Глянь, – позвала Фрося.

Громов выпрямился. Обернулся.

По дорожке к бараку общежития плелся летчик. Грязь и тина на нем высохли, он был весь серый и походил на памятник себе.

– Я ж говорила… А ты волновался, – заметила Фрося.

Летчик увидел начальство. Остановился и вежливо поздоровался:

– Здравствуйте…

– Здрасте, здрасте… – сказала Фрося.

Помолчали.

– Красивый рассвет, – поделился летчик, преданно глядя на Громова.

Громов не отреагировал.

– Очень красивый, – сказала Фрося.

Летчик оглядел себя. Потом сказал сконфуженно:

– Упал.

– Бывает… – отозвалась Фрося.

– Ну, я пойду посплю… А то заблудился вон… Петлял…

– Конечно, – ласково сказала Фрося.

Летчик улыбнулся сконфуженно и пошел своей дорогой.

Фрося и Громов провожали его глазами.

Летчик вдруг обернулся и произнес восторженно:

– Степью пахнет!

– Ага. Пахнет, – согласилась Фрося.

Опять помолчали.

– Ну, я пошел, – пообещал летчик.

– Конечно, – согласилась Фрося.

Летчик удалился.

– Алкаш к тому же, – заключил Громов. Коротко и ясно.


В деревне утро начинается рано.

Солнце только-только вернулось в Бересневку из Америки, а Танька уже вышла, потягиваясь, на крыльцо.

Потянулась. Распахнула глаза и поздоровалась:

– Здравствуй, утро!

«Здравствуй, Танька!» – сказало бы утро, если бы умело говорить.

Потом Танька вошла в сарай и поставила ведро под корову.

– Здравствуй, Пальма! – сказала Танька.

«Здравствуй, Таня», – сказала бы корова, если бы умела говорить.

Струйки молока застучали о ведро. И вдруг утро наполнилось мяукающими звуками электрогитары. Танька прекратила доить. Вышла из сарая. Выглянула через забор и вот что она увидела: Мишка Синицын сидел против своего дома с электрогитарой марки «Эврика». Рядом с ним сидела секретарша Мещерякова Малашкина Валя, босая и с грязными пятками.

Мишка вопил песню про шикарный город Ялту, а Валя высокомерно поводила головой, будто имела прямое отношение и к Мишке, и к гитаре «Эврика», и к шикарному городу на южном берегу.

Танька посмотрела на орущего Мишку, на разомлевшую от счастья соперницу. Метнулась в дом. Подскочила к проигрывателю. Поставила его на подоконник. Включила на полную мощность.

«Бам-бам-бам-бам-бам! Это поют миллионы!» – заорал певец на всю деревню Бересневку.

Мишка поставил регулятор на максимум и завопил громче проигрывателя. Шло состязание не на качество, а на громкость.

Из соседней комнаты вышел Николай Канарейкин, молча выключил проигрыватель и вытащил предохранитель. Николай был человеком замкнутым и предпочитал словам поступки.

У Таньки стало тихо, а Мишка ликующе вопил:


Я-лта! Где растет голубой виноград,
Ялта! Где цыгане ночами не спят.
Ялта! Там, где мы повстречались с тобой…

Танька закрыла окно и задернула занавески, но песня доставала ее самолюбие, и это было почти невыносимо.

Тогда Танька надела юбку-миди, босоножки на платформе и вышла из дому.

Мишка увидел Таньку. Быстро подвинул лицо к Вале и тихо сказал:

– У меня соринка в глаз попала. А ну посмотри!

Валя полезла руками Мишке в глаз, чтобы оттянуть веко.

– Да ты глазами, глазами!

Валя близко подвела свои глаза к Мишкиным. Они застыли лицо в лицо.

Танька тем временем прошла за Мишкиной спиной в его двор. Завела мотоцикл, села и выехала со двора.

– Эй! – Мишка вскочил. – Ты куда?

– К летчику! В Ялту с ним полечу! – крикнула Танька, и мотоцикл, вихляя, понес ее по дороге.

– Стой! – Мишка выбежал на шоссе и помчался по нему, сильно работая локтями и лопатками. Остановил грузовик. Сел и уехал.

Два недоумевающих существа остались в деревне Бересневка: секретарша Мещерякова Малашкина Валя и корова Пальма.


Летчик Журавлев и механик Кеша стояли на летном поле и ковырялись в недрах вертолета. Вернее, ковырялся Кеша, а Журавлев стоял рядом и морочил ему голову.

– Клапана проверь, пожалуйста…

– Я ж только что проверял.

Летчик постоял, потом пошел к кабине. Остановился.

– А масло мы залили?

– Да я ж десять лет работаю, – сказал Кеша.

– А бензин?

– Слушай, – заподозрил Кеша. – А ты что, не летал никогда?

– Почему же не летал?

– А чего ж боишься?

– Почему боюсь? Ничего я не боюсь.

– Ну и лети.

– Я и лечу.

Летчик залез в кабину.

– Ну, я полетел, – предупредил он.

– Ну и лети…

Летчик огляделся по сторонам, как бы мысленно прощаясь со всем, что так несущественно, если с этим жить, и так драгоценно, если с этим прощаться: с полем в ромашках, с простым деревянным срубом на краю поля…

Фрося косила на аэродроме высокую траву, когда на нее, как на голову снег, свалился Мишка Синицын.

– Где она? – в панике заорал Мишка.

– Кто «она»? – не разобрала Фрося.

– Танька!

– Какая еще Танька?

– Брось темнить! Вон мой мотоцикл.

Мишка показал пальцем в сторону дома Громова, где стоял абсолютно такой же, как у Мишки, мотоцикл.

Фрося глянула в ту же сторону.

– Твой, как же… Разбежался.

– А где он?

– Кто «он»?

– Летчик…

– Тут все летчики…

Фрося была бестолковая как пень, и Мишка готов был от нетерпения выскочить из собственной шкуры и бежать во все стороны одновременно.

– Новый… Этот… В цепочках! Конь в сбруе! – Мишка пытался определить приметы летчика.

– А, Журавлев? – сообразила Фрося. – Вон он!

Она показала пальцем на взлетную площадку, от которой, крутя пропеллером, отделялся вертолет.

– Стой! – завопил Мишка. – Держи его! – и ринулся к площадке.

– Эй! Нельзя! – испугалась Фрося и помчалась за Мишкой.

Мишка добежал первым. Ухватился за колесо, которое было в двух метрах над землей.

Вертолет пошел вверх, увлекая за собой Мишку. Деревья стали отодвигаться, а облака, наоборот, приближаться. Мишка уцепился двумя руками. Сильный ветер обдувал его ноги.


– Чайка, Чайка, я Сокол! У вас на колесе человек! – кричал Громов в рацию. Из окна Громова был виден вертолет и болтающийся в воздухе человек. – Начинайте посадку! Только аккуратно! Только аккуратно!..

На взлетной площадке собрался народ. Здесь были врач с носилками, Громов, механики и пожилой сержант милиции.


Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации