Читать книгу "Куртизанка Сонника"

Сагунтцы, которые поднялись в Акрополь, чтобы спокойно полюбоваться своим городом, и наемники, которые чистили мечи и бронзовые кирасы у дверей своих казарм, с любопытством смотрели на грека.

Один сагунтец, благообразный, одетый по римскому обычаю, в красную тогу, и опирающийся на длинную палку, заговорил с ним. Это был мужчина почтенных лет, крепкий, но волосы и борода уже начали седеть. Во взгляде и в улыбке сквозила приветливость.

– Скажи мне, грек, – мягко спросил он, – зачем ты прибыл сюда? Не купец ли ты?.. Или, может, мореплаватель? Не ищешь ли ты для своей страны серебра, которое нам доставляют кельтиберы?..

– Нет. Я – бедняк, странствующий по свету. И я приехал, чтобы предложить свои услуги Республике в качестве воина.

Сагунтец печально качнул головой.

– Я должен был угадать это по дротику, который служит тебе дорожным посохом… Воины!.. Вечно воины!.. В прежние времена в целом городе не было видно ни единого меча, ни единого дротика. Прибывали чужеземцы на своих кораблях, наполненных товарами, брали наши товары, нам давали свои, и мы жили в мире, воспеваемом поэтами. Теперь же приезжие – и греки, и римляне, африканцы и азиаты, – заявляются к нам с оружием. Будто свирепые псы, которые предлагают посторожить стадо, которое прежде мирно паслось, не боясь врагов. Видя все эти воинственные приготовления, наблюдая, как радуется сагунтская молодежь, говоря о последнем походе против турдетанов, я боюсь за город, за судьбу своих… Теперь мы самые сильные, но не явится ли кто-нибудь, кто окажется сильнее нас и не наденет ли нас рабский ошейник с цепью?..

И с высоты стены старик смотрел на город с легкой грустью.

– Чужеземец, – продолжал он, – меня зовут Алько, а друзья мои прозвали меня Благоразумный. Старейшины Сената слушают моих советов, но молодежь им не следует. Я торговал, я объездил свет, у меня есть жена и сыновья, которые живут в достатке, и я глубоко убежден, что мир – это счастье для народов, и его необходимо поддерживать любой ценой.

– А я – Актеон, сын Афин. Я был мореплавателем, но мои корабли потерпели крушение. Я торговал, но потерял свое состояние. Меркурий и Нептун всегда обходились со мною, как отцы – с нелюбимым ребенком, без всякого сострадания. Я познал много радостных минут, но еще более страдал и теперь, почти обнищав, прибыл сюда, чтобы за деньги проливать свою кровь и тратить силу в битвах.

– Ты плохо поступаешь, афинянин: ты человек, а хочешь превратиться в волка. Знаешь ли ты, что больше всего мне нравится в твоем народе? То, что вы насмехаетесь над Геркулесом и его подвигами, зато воздаете культ Афине Палладе. Вы презираете силу, чтобы поклоняться уму и мирным искусствам.

– Сильная рука стоит столько же, сколько и голова, в которую Зевс вдохнул огонь жизни.

– Да, но эта рука толкает голову на смерть.

Актеон почувствовал себя раздосадованным словами Алько.

– Не знаешь ли ты стрелка Мокса?..

– Ты найдешь его там, возле храма Геркулеса. Ты его узнаешь по оружию, которое он никогда не оставляет. Он один из тех, кто привлекает сюда злого духа войны.

– Что ж. Благодарю и прощай, Алько!

– Да покровительствуют тебе боги, афинянин.

Актеон узнал Мокса в доблестном греке с луком и колчаном, которые висели за плечами. Это был могучий мужчина, с длинной бородой, а седые волосы были скреплены вместо шнурка воловьей жилой. Сильные и мускулистые руки своими выступающими сухожилиями давали представление о том напряжении, которое они испытывали, чтобы натягивать тугой лук и пускать стрелы.

Мокс отнесся к Актеону с почтительной симпатией, которую афиняне внушали своим превосходством грекам островов.

– Я поговорю с Сенатом, – сказал стрелок, узнав намерение Актеона. – Достаточно моего слова, чтобы ты был принят в наемники со всеми отличиями, какие заслуживаешь. Сражался ли ты когда-либо?

– Я воевал в Лакедемонии, под начальством Клеомена.

– Знаменитый военачальник. Сюда дошли слухи о подвигах спартанского царя. Что с ним сталось?

– Он был побежден, но не сдался и бежал в Александрию Египетскую. Там жил в изгнании под покровительством Птолемеев, но, как мне недавно поведали в Новом Карфагене, вследствие придворных интриг Клеомен впал в немилость: египетский монарх велел его умертвить, и Клеомен, вместе со своими двенадцатью спутниками, лишился жизни. Когда он умирал, то видел пред собой груду трупов.

– Конец, достойный героя… Где ты изучал военное искусство?

– Я начал воевать на полях Сицилии и Карфагена в рядах наемников, а окончил свое образование в Пританее[59]59
  Пританей – в Афинах здание, где проводились заседания пританов – группы дежурных участников государственного совета. Совет насчитывал 500 человек, из которых каждый месяц выбирались по 50 дежурных для решения текущих бюрократических вопросов.


[Закрыть] Афин. Мой отец, Лисиас, был военачальником, состоявшим на службе у Гамилькара. Он был умерщвлен карфагенянами во время войны с наемниками, которую называют Непримиримой.

– Славная школа и доблестный отец. Имя его доходило до моего слуха в те времена, когда я скитался по свету прежде, чем поступить на службу к Сагунту… Добро пожаловать, Актеон! Если ты пожелаешь вступить в гоплиты[60]60
  Гоплит – у древних греков пеший воин в тяжелом доспехе.


[Закрыть], то будешь находиться в первом ряду фланга, с тяжелыми доспехами и длинной пикой… Впрочем, нет: вы, афиняне предпочитаете сражаться налегке; вы более опасны на бегу, чем в нанесении ударов. Ты будешь пельтастом[61]61
  Пельтасты – легкая пехота у древних греков. Вооружение этих воинов состояло из двух или даже трех дротиков, которые в бою следовало метать во врага. Также эти воины носили с собой небольшой щит, который назывался «пельта».


[Закрыть] со своим охотничьим копьем и легким щитом; ты будешь свободно сражаться, и я уверен, что о твоих геройских подвигах будут говорить.

Мимо прошло несколько старцев, которым стрелок почтительно поклонился.

– Это сенаторы, – сказал Мокс Актеону, – они собираются по случаю базарного дня. Многие из них прибыли в носилках со своих вилл и направляются к Акрополю. Они собираются под этой колоннадой.

Актеон видел, как сенаторы рассаживались в своих изогнутых деревянных креслах, подлокотники которых спереди заканчивались головой Немейского льва[62]62
  Немейский лев – огромный злой лев, которого убил Геракл, совершив таким образом свой первый из 12 подвигов.


[Закрыть]. По лицам и одеяниям этих людей было заметно, что в городе существует серьезное разделение по национальностям. Сенаторы иберийского происхождения прибывали со своих полей бородатые, загорелые, в льняной кирасе[63]63
  Древние доспехи, сделанные из нескольких слоев льняной ткани, склеенных между собой, назывались «линоторакс».


[Закрыть] с шерстяной подкладкой, с коротким обоюдоострым мечом, который висел за спиной, и в колпаке из плотной кожи, похожем на шлем. Торговцы-греки являлись с выбритыми щеками, одетые в белую хламиду, из-под которой выступала обнаженная правая рука. Лента, будто диадема, охватывала их волосы. В руке у каждого был высокий посох, увенчанный шишкой. Они казались царями из поэмы «Илиада», собравшимися перед Троей.

Актеон увидел среди них гиганта с черной бородой и короткими, вьющимися волосами, которые покрывали его голову, точно волосяной митрой. В разрезах его красного одеяния проглядывало его атлетически сложенное тело с выступающими мускулами и напряженными жилами, которые, казалось, готовы были лопнуть.

– Это Тэрон, – сказал стрелок, – верховный жрец Геркулеса. Исключительный человек, который получил венок на Олимпийских играх. Он убивает быка одним ударом кулака в загривок.

Вторично Актеону показалось, что он видит среди людей, собравшихся возле Сената, кельтиберского пастуха, который с интересом рассматривал гиганта-жреца. Но стрелок продолжал говорить, и Актеон перевел взгляд на Мокса.

– Сейчас начнется совет, и я должен стоять возле трибуны в ожидании приказов. Ступай, Актеон, и жди меня на Форуме. Там ты найдешь моего сына. Или ты хочешь сказать, что не видел его на дороге? Я бы точно пошел с той рабыней, которая пасет коз Сонники. Не смущайся, Актеон, и не надо мне лгать. Я догадываюсь… Ох, этот мой сынишка! Этот пострел, который вместо того, чтобы работать, носится по полям, как беглый раб!..

И вопреки горестному тону, в речи лучника была заметна нежность и особое отношение, которых он не проявлял в отношении других своих сыновей, а только к этому непоседливому юному художнику, покидавшему родительский дом, чтобы целыми днями бегать по порту и ближайшим горам.

Оба грека распрощались, и Актеон снова направился к Форуму, причем, проходя Акрополь, подумал, что опять видит таинственного пастуха.

Подходя к портикам Форума, он услышал свистки и крики; кучки людей вертелись, смеясь и произнося оскорбления. Публика поспешно выходила из цирюлен и парфюмерных магазинов. Грек увидел группу молодых людей, роскошно одетых, которые спокойно, с презрительной усмешкой, проходили под бурей свистков и насмешек, вызываемых их появлением.

Это была золотая молодежь Сагунта: богатые юноши, которые подражали моде афинских аристократов, нелепо искаженной из-за отдаленности Афин и из-за отсутствия вкуса у подражателей. Актеон также невольно улыбнулся своей тонкой усмешкой афинянина, подметив неуклюжесть, с которой эти молодые люди подражали своим далеким оригиналам.

Во главе их шел Лакаро, щеголь, сопровождавший Соннику во время ее утреннего посещения храма Венеры. Они шли, одетые в ткани кричащих цветов и настолько прозрачные, что сквозь них просвечивали их тела, как сквозь туники, надеваемые гетерами во время пиршеств. Их тщательно выбритые щеки были покрыты слоем румян, а глаза увеличены черной подводкой. Волосы, завитые и умащенные благовонным маслом, были перехвачены шелковой лентой. У некоторых из них были в ушах большие золотые серьги и на ходу звенели невидимые браслеты. Другие лениво опирались о плечо кудрявых мальчиков-рабов с белыми шеями, которые походили на девочек округлостями своих форм. Точно не слыша оскорблений и насмешек толпы, молодые люди спокойно беседовали о греческих стихах, которые сочинил один из них: спорили об их достоинстве, о том, в каком тоне лучше аккомпанировать им на лире. Вполне удовлетворенные скандалом, вызванным их присутствием на Форуме, юноши приостанавливались лишь для того, чтобы погладить по щеке своего маленького раба или поприветствовать знакомых.

– Не говорите мне, что они подражают грекам, – ораторствовал перед собранием старик со злобным лицом и в грязном, заплатанном плаще учителя, не имеющего места. – Огонь богов должен пасть на город. Допустим, верно, что наш отец Зевс однажды был пленен красотой юного Ганимеда, но… а как же Леда и все бесчисленные красавицы, которые заполучили в свои лона огонь повелителя?.. Хорош станет мир, если мы, люди, наслушавшись историй о греческих богах, станем поступать, как эти глупцы, одетые по-женски! Они что, своим видом хотят привлечь внимание Зевса? Да поразит он их молнией! Из-за них люди будут думать, что все греки таковы. Хотите видеть грека? Вот он пред вами: этот настоящий представитель Эллады.

И он указал на Актеона, который заметил устремленные на него любопытные взгляды собравшихся.

– Как, вероятно, ты смеешься, чужеземец, глядя на этих несчастных, которые столь неумело стараются подражать твоей родине, – продолжал ораторствовать негодующий старик в нищенском одеянии. – Ты знаешь, я философ. Единственный сагунтский философ, и вследствие этого, как ты видишь, этот неблагодарный народ позволяет мне умирать с голоду. В молодости я был в Афинах, я обучался в ее школах, затем стал моряком и объездил свет, чтобы найти истину в самом себе. Я не придумал ничего нового, но я знаю все, что высказано людьми о душе и мире, и если желаешь, я скажу тебе наизусть целые статьи из Сократа и Платона и все изречения великого Диогена. Я знаю твою страну и стыжусь за свой город, видя в нем стольких глупцов… Знаешь ли, кто виноват в этих чудачествах, которые нас бесчестят? Конечно, Сонника – та Сонника, которая которую называют Богатая, бывшая куртизанка, которая кончит тем, что превратит Сагунт в публичный дом, разрушив традиции города и строгие, здоровые нравы прежних времен.

При имени Сонники среди присутствующих поднялся ропот протеста.

– Видишь их?! – вскричал философ, все более возмущаясь. – Они льстивые рабы, которые трепещут перед правдой. Имя Сонники производит на них такое же действие, как имя богини. Видишь вон того юношу, который убегает? Ведь его отцу Сонника на днях одолжила солидную сумму без всякой для себя прибыли, с единственной целью, чтобы они могли купить пшеницу в Сицилии. И поэтому он считает должным бежать оттуда, где говорится что-либо против Сонники. А взгляни на другого юношу, который повернулся спиной. Куртизанка дала свободу его отцу, бывшему рабом, и он не хочет слышать ничего, что оскорбляет Соннику. А эти остальные, которые более мужественны, не уходят, но глядят на меня так, точно хотят меня сожрать… Все они получили от нее милость и готовы были бы прибить меня за мои слова. Это рабы, которые защищают ее, словно милостивое божество. Каковы они, таково и большинство в Сагунте, поэтому-то судьи и не дерзают покарать эту гречанку, которая своими безумными выходками оскорбляет город. Идите сюда, бейте меня, торгаши! Колотите единственного носителя правды в Сагунте!

Присутствующие постепенно расходились, оставляя философа, который стоял, метая громы негодования.

– Тебе бы следовало быть более благодарным, – заметил с презрением один из последних слушателей, удаляясь. – Если тебе временами все же удается поесть, то только за столом Сонники.

– Я буду у нее ужинать и этой ночью! – воскликнул философ с заносчивостью. – Но что ж из этого следует? Я ей в глаза скажу то же, что говорю здесь!.. И она, как всегда, станет смеяться. Вы же будете есть у себя по домам объедки, думая об ее пиршестве!..

– Неблагодарный! Блюдолиз!.. – проговорил уходящий, с презрением повернувшись к нему спиной.

– Благодарность – это собачье свойство, – возразил философ, – а человек доказывает свое превосходство, говоря худо о тех, которые ему покровительствуют… Если не хотите, чтобы философ Эуфобий был блюдолизом, так кормите его за его мудрость.

Но Эуфобий напрасно тратил слова. Все разошлись, присоединяясь к другим компаниям в толпе. Один только Актеон остался и с интересом изучал философа, как бы удивляясь тому, что в этом отдаленном городе встретил человека, столь похожего на тех, которые в Афинах расположились возле Академии, представляя собой философствующую чернь, голодную и мрачную.

Прихлебатель, увидев, что возле него нет никого, кроме грека, с силой схватил его за руку.

– Ты один достоин меня слушать. Ведь видно, что ты из Афин и что умеешь отличить заслуживающего внимания.

– Кто эта Сонника, которая возбуждает в тебе такое негодование своим поведением? Ты знаешь историю ее жизни? – спросил афинянин, желая узнать прошлое женщины, имя которой, казалось, было на устах всего города.

– Как мне не знать ее историю! Тысячу раз Сонника мне ее рассказывала в минуты тоски и скуки, которые у нее бывают весьма часто. Когда мне не удается позабавить ее своими знаниями, и она чувствует потребность пооткровенничать, то рассказывает мне о своем прошлом, но говорит со мной с таким пренебрежением, точно беседует со своим псом. Это долгая история.

Философ приостановился и, подмигнув, указал на ближайшую открытую дверь, через которую виднелся прилавок, уставленный рядом амфор.

– В доме Фульвия нам будет лучше всего. Это честнейший римлянин, который клянется, что состоит во вражде с водой. Третьего дня он получил чудесное вино из Лаурона. Я отсюда слышу его аромат.

– У меня нет ни единого обола в кошельке.

Философ, который расширил ноздри, точно вдыхая винные пары, уныло поник головой. Затем с сочувствием посмотрел на грека.

– Ты достоин слушать меня. Ты беден так же, как и я среди этих разбогатевших торгашей!.. И, так как нет вина, идем: прогулка проясняет мысли. Я буду беседовать с тобой, как Аристотель со своими любимыми учениками.

И, направляясь вдоль портика, Эуфобий начал рассказывать то, что знал о жизни Сонники.

Она уверяла, что родилась на Кипре, на «острове любви» для мореплавателей. На эти берега, возле которых, по словам поэтов, из морской пены родилась прекраснейшая богиня Афродита, женщины острова выбегали ночью на поиски моряков, чтобы в память о богине предаться распутству. Последствием одной из таких встреч с гребцом было рождение Сонники. Она смутно помнила первые годы своего детства, протекшие на палубе корабля. Прыгая с одной скамьи гребцов на другую, получая подачки и окрики, как корабельная кошка, девочка посещала многие порты, где были люди, различные по манере одеваться, обычаям и языку, но видела все это издали и неясно, точно сон, никогда не ступая ногой на твердую почву.

Прежде чем стать женщиной, Сонника стала любовницей хозяина судна, самосского капитана, который, пресытившись ею или соблазнившись крупным заработком, однажды ночью продал ее одному беотийцу[64]64
  Беотия – греческая область к северу от Афин.


[Закрыть], содержавшему публичный дом в афинском припортовом квартале, близ Пирея. Не прошло и двух лет, как маленькая Сонника приобрела известность среди проституток, которые наполняли ночью Пирей, главный центр афинской проституции.

Сменяющееся население города, состоящее из иностранцев, игроков и юношей, выгнанных из своих домов строгими отцами, стекалось в это предместье Афин, которое окружало гавани Пирея и Фалернскую бухту, образуя пригород. Как только спускалась ночь, весь этот люд, мятежный и порочный, собирался на большой площади Пирея, между городом и портом, где сновали проститутки, которым с наступлением сумрака разрешалось выходить из диктерионов[65]65
  Диктерион – публичный дом в Древней Греции. То же, что лупанар в Древнем Риме.


[Закрыть], где их держали взаперти. Под сводами портиков площади кидали свои игральные кости игроки, спорили странствующие философы, спали бродяги, рассказывали о своих путешествиях моряки, и среди этого сборища разнородных людей проходили проститутки с накрашенным лицом, почти обнаженные или же в полосатых плащах ярких цветов, обличающих их африканское либо азиатское происхождение. Там выросла и воспитывалась юная дочь Кипра, ища каждую ночь какого-нибудь торговца пшеницы из Вифинии[66]66
  Вифиния – историческая область на северо-западе Малой Азии, на территории современной Турции.


[Закрыть] или поставщика кож из Великой Греции[67]67
  Великая Греция – древнегреческие торговые колонии на юге Апеннинского полуострова (то есть в Италии) и на Сицилии.


[Закрыть], людей грубых и жизнерадостных, которые хотели прежде, чем вернуться на родину, порастратить часть своих барышей с куртизанками Афин. Днем она являлась неизменной добычей диктериона, здания захудалого вида, единственным украшением фасада которого служил большой фаллос, являющийся вывеской заведения. Здесь не было цепных собак, которых держат в большинстве приличных домов. Двери были всегда открыты, а когда приподымалась завеса из грубой шерстяной ткани, то взору гостя открывался внутренний двор, где у входов в комнаты сидел на корточках или на подушках весь живой товар диктериона: женщины, развращенные и истощенные любовным пылом, а также девочки, едва достигшие зрелости. Все обнаженные, так что на контрасте хорошо различались темная бархатистая кожа египтянок, бледная кожа гречанок и белая шелковистая кожа азиаток.

Сонника, которую тогда называли Мириной (имя, данное ей моряками)[68]68
  Мирина – персонаж древнегреческой мифологии, царица ливийских амазонок.


[Закрыть], утомилась от жизни в диктерионе. Все там были рабынями, которых беотиец бил палками, если они вызывали недовольство какого-нибудь посетителя. Ей было противно получать определенные законом Солона[69]69
  Солон (ок. 640–559 гг. до н. э.) – афинский государственный деятель, законодатель и поэт.


[Закрыть] два обола из этих мозолистых рук, которые, лаская, причиняли ей боль. В ней возбуждали отвращение люди всех стран света, грубые и жестокие, которые являлись, ища наслаждения, и уходили, удовлетворенные. Они беспрестанно сменялись новыми и новыми, точно постоянная, повторяющая волна желаний, возбуждаемых суровой, полной лишений жизнью моряка. Ох, эти одинаковые прихоти и одинаковые требования.

Однажды ночью Мирина в последний раз посетила храм Афродиты Пандемос[70]70
  «Пандемос» переводится как «общая для всех людей».


[Закрыть], воздвигнутый Солоном на большой площади Пирея. Как последнюю жертву, она возложила два обола перед статуями Афродиты и ее спутницы Пифо, двумя богинями куртизанок. Мимо этих статуй девушка проходила много раз с очередным клиентом, прежде чем отдаться ему на берегу моря или подле большой стены, выстроенной Фемистоклом[71]71
  Фемистокл (ок. 524–469 гг. до н. э.) – афинский государственный деятель, полководец периода греко-персидских войн. По его инициативе в Афинах были построены Длинные стены – оборонительные стены, соединяющие город с портом Пирей.


[Закрыть], чтобы соединить порт с Афинами. Но с прошлым было покончено! Мирина сбежала в город, стремясь к свободе и наслаждениям, желая стать одной из тех афинских гетер, чьей роскошной жизнью и красотой восхищалась издалека.

Мирина стала жить как свободные и бедные куртизанки, которых афинская молодежь за их крики называла волчицами. Вначале она целые дни оставалась без еды, но считала себя счастливее своих прежних подруг из Фалернской бухты или пригорода, жалких рабынь содержателей диктерионов. Теперь местом ее промысла был Керамик, обширное предместье Афин, расположенное вдоль стены у ворот Дипилон[72]72
  Дипилон – т. н. «Двойные ворота» в крепостной стене Афин с западной стороны. Система из двух ворот, соединенных коротким коридором.


[Закрыть], ведущих из центра города к саду Академии и к кладбищу – могильным памятникам славных граждан, умерших за Республику. Днем сюда приходили известные гетеры или же присылали своих рабынь посмотреть, написаны ли углем их имена на стене Керамика. Афинянин, который желал обладать какой-нибудь гетерой, писал ее имя рядом с многочисленными предложениями, и если он ей нравился, то она под надписью обозначала время свидания. При свете солнца здесь щеголяли богатые и знаменитые куртизанки, почти обнаженные, в пурпурных сандалиях, в цветных одеждах и с венками из свежих роз на пышных волосах, припудренных золотым порошком. Поэты, риторы, другие деятели искусств и просто знатные горожане прогуливались по зеленым рощицам Керамика.

С наступлением ночи место прогулки наполнялось толпой женщин, несчастных и оборванных, рассеивающихся среди могил великих граждан. Эти женщины представляли собой чернь афинского наслаждения, живущую на свободе и ищущую мрака. Здесь были состарившиеся куртизанки, которые под покровом ночи выходили зарабатывать хлеб на то место, где в прежние времена царили могуществом своей красоты. Здесь искали клиентов бывшие проститутки диктерионов, а также рабыни, которые убегали на несколько часов из дома господина, и простолюдинки, которые таким образом подрабатывали, чтобы помочь мужу. Прячась за памятниками, среди лавровых рощиц, они оставались неподвижными, как сфинксы, но как только в тишине Керамика раздавались мужские шаги, они выхолили со всех сторон, призывая окриками проходящего. Часто они убегали с безумной быстротой, узнавая сборщика подати, наложенной Солоном на продажных женщин и являющейся хорошим источником дохода для Афин. В полночь возвращающийся с пира прохожий, идя по Керамику, чувствовал вокруг себя движение, слышал вздохи невидимых существ. Поэты, смеясь, говорили, что это тени великих граждан, вздыхающих в своих глубоких могилах.

Так жила Мирина, проводя ночь в Керамике, а день – в лачуге старухи из Фессалии[73]73
  Фессалия – исторический регион на северо-востоке Греции.


[Закрыть], которая, как и все старухи ее страны, слыла колдуньей, потому что помогала при разрешении от бремени, продавала куртизанкам любовные напитки и молодила лица тех, которые начинали блекнуть.

Чему только ни научилась маленькая волчица, живя подле фессалийки, костлявой и противной, как Парки. Девушка помогала растирать белила, которые, смешанные с рыбьим жиром, сглаживали морщины на лице. Она делала муку из бобов для нанесения на грудь и живот, чтобы придать коже гладкость. Она наполняла баночки сурьмой[74]74
  Сурьма – природный краситель черного цвета.


[Закрыть], чтобы подводить глаза, растворяла кармин[75]75
  Кармин – природный краситель красного цвета.


[Закрыть], чтобы легкими мазками окрашивать щеки, и, наконец, с глубоким вниманием выслушивала мудрые советы, на которые старуха не скупилась для своих питомиц, дабы они во всем блеске показывали свои совершенства и скрывали недостатки.

Старая фессалийка советовала женщинам низкого роста носить обувь с толстой подошвой, а высоким – обуваться в легкие сандалии и склонять голову к плечу, как будто из кокетства. Она изготавливала набивные накладки под одежду для худых и корсеты для тучных. Она красила сажей седые волосы, а тем, у кого были красивые зубы, советовала жевать миртовую веточку для свежести дыхания и смеяться при малейшем слове.

Юная девушка пользовалась доверием старой фессалийки, открывавшей ей самые опасные области своих знаний: изготовление любовных напитков и применение волшебных заклинаний. За это старуха не раз она была преследуема Ареопагом[76]76
  Ареопаг – суд в древних Афинах.


[Закрыть], но зато самые богатые гетеры обращались к ней за советом, чтобы удовлетворить свои желания или чувство мести, и она предлагала им помощь.

Чтобы сделать мужчину бессильным или женщину бесплодной, следовало только дать им чашу вина, в которой плавал барбус[77]77
  Барбус – усач, так называются рыбы семейства карповых.


[Закрыть]. Чтобы завоевать неподатливого мужчину, надо сжечь пресную лепешку в огне, разведенном на ветках тимьяна и лавра, а затем подсыпать пепел мужчине в пищу и убедиться, что он ее съест. Чтобы превратить любовь в ненависть, нужно только идти за человеком, наступая на его следы и ставя правую ногу туда, где он ступил левой, причем следует приговаривать: «Стою на тебе, тебя попираю». Если требовалось вернуть охладевшего возлюбленного, старуха начинала катать по полу бронзовый шарик, который носила на груди, моля Афродиту таким же образом перекатить возлюбленного через порог. Если же заклинание не оказывало должного действия, она кидала в жаровню восковое изображение возлюбленного, моля богов, чтобы растаяло от любви холодное сердце так же, как тает его изображение. И наряду с этими колдовскими обрядами, сопровождаемыми таинственными заклинаниями, варились напитки из трав, могущие привести к смерти.

В одну весеннюю лунную ночь у Мирины произошла в Керамике встреча, позволившая навсегда покинуть лачугу фессалийки. Девушка сидела подле могилы, когда ее призывный крик, нежный и слабый, как жалоба, привлек мужчину, одетого в белый плащ. Судя по блеску глаз и неуверенности шагов, он был нетрезв. На голове у него был венок из подвядших роз.

Мирина узнала в нем благородного горожанина, который возвращался с пира. То был поэт Сималион, молодой аристократ, однажды награжденный венком на Олимпийских играх.

В этом поэте Афины видели повторение творческого вдохновения Анакреона[78]78
  Анакреон (Анакреонт, 570/559 – 485/478 до н. э.) – древнегреческий лирический поэт, один из Девяти лириков.


[Закрыть]. Красивейшие гетеры пели на пирах его стихи под звуки лиры, а добродетельные гражданки шептали их в уединении, охваченные душевным волнением. Самые известные красавицы Афин оспаривали друг у друга поэта, а он, тяжело больной с юности, как бы изнемогающий под бременем всеобщего обожания, укрывался в храме Эскулапа, когда кашель вызывал у него кровохаркание, или же отправлялся путешествовать по всем целебным источникам Греции и ее островов. Но как только поэт начинал чувствовать себя лучше, ощущал новый прилив телесных сил, то с отвращением бежал от врачей. Он спешил на пиры с купцами и деятелями искусств Аттики, проводил время среди известных гетер и хорошеньких флейтисток, переходя из одних объятий в другие, платя за ласки стихами, которые после долго повторялись целым городом. Всегда пламенный, он сжигал свою жизнь, точно факел, который в ночные празднества Дионисия проходил цепью по рукам вакханок до тех пор, пока не терялся в бесконечности.

Возвращаясь с одной из таких оргий, поэт встретил Мирину. Он, при свете луны заметив ее красоту, свежую, совершенную и почти детскую, невольно провел руками по глазам, словно боясь быть обманутым из-за опьянения. Это была как будто Психея, нежная возлюбленная Амура, с правильными и мягкими очертаниями тела, которые привели бы в восторг скульпторов Академии! Возможно ли встретить ее в месте, посещаемом грязными волчицами? Но поэт встретил! И испытал такое же удовлетворение, как после одинокой полуденной прогулки за городом, вдоль стены Фемистокла, когда удалось подобрать последние строфы к новой оде.

Мирина хотела повести его в лачугу фессалийки, но Сималион, смущенный видом тела слоновой кости, которое, казалось, светилось под изношенными одеждами, отвел ее в свой великолепный дом на улице Треножников, и там Мирина осталась в качестве госпожи, у которой в распоряжении есть служанки-рабыни и роскошные наряды.

Этот смелый поступок поэта поразил Афины. На Агоре и в Керамике только и говорили, что о новой возлюбленной Сималиона. Она пользовалась успехом забытого и затерянного в песке драгоценного камня, который неожиданно найден и сверкает в центре царской диадемы. Известные гетеры, которым никогда не удавалось всецело завладеть поэтом, негодовали, видя его соединенным тесными узами с юной девушкой из диктериона, которую знали многие бродяги Пирея.

На все большие празднества в храмах Аттики поэт возил ее в своей колеснице, запряженной тройкой коней с подстриженными гривами. По утрам он сочинял в честь Мирины стихи и будил ее, произнося их и осыпая ее ложе облаками цветов. Он задавал пиры приятелям, деятелям искусства, вызывая у них зависть и удивление, когда к десерту Мирина появлялась на столе – обнаженная, в великолепии чистой красоты, которая возбуждала в греках благоговейное волнение.

Верная Сималиону вначале из чувства благодарности, а после полюбившая поэта и его произведения, Мирина обожала его как любовника и как преподавателя, который обучал ее различным искусствам. Она вскоре выучилась играть на лире и читать стихи всех размеров, а также перечла всю библиотеку своего возлюбленного, чтобы блеснуть своими знаниями перед приглашаемыми к ужину образованными гостями и считаться среди афинских гетер самой умной.

Сималион, с каждым днем все более приходя в восторг от своей подруги, бездумно расточал свои жизненные силы и свое состояние. Он поручал привозить для нее из Азии тончайшие одеяния, расшитые фантастическими цветами, полупрозрачные и подчеркивающие перламутровую белизну ее тела. Он покупал для Мирины золотую пудру для волос, делающую ее похожей на богинь, которых поэты и художники Греции всегда изображали рыжими. Он поручал мореплавателям покупать египетские розы исключительной свежести, и все более худеющий, с блекнущей кожей, кашляющий и задыхающийся в объятиях своей музы, чувствовал, как убывают его силы.

Так прошло два года, вплоть до того осеннего вечера, когда, сидя на лужайке в своем саду и склонив голову на колени красавицы, он в последний раз слушал свои стихи, спетые нежным голосом Мирины под аккомпанемент лиры, по струнам которой скользили белые пальцы. Заходящее солнце горело на раскаленном копье Афины Парфенона[79]79
  Бронзовая статуя Афины стояла возле Парфенона, храма, возведенного в ее честь.


[Закрыть]. Слабая, будто детская, рука Сималиона с трудом удерживала золотую чашу, наполненную вином с медом. Он сделал усилие, чтобы поцеловать свою возлюбленную, но розы, венчающие его, вдруг стали осыпаться, покрывая дождем лепестков грудь Мирины. Вскрикнув, он закрыл глаза и умер на тех коленях, которым отдал последние дни своей жизни.

Молодая девушка оплакивала его с отчаянием вдовы. Она обрезала свои великолепные волосы, чтобы возложить их как жертву на его могилу, оделась в темную шерсть, как добродетельные афинянки, и оставалась безвыходно в своем доме, безмолвном и закрытом.

Но необходимость существовать и поддерживать ту роскошь, к которой Мирина привыкла, иметь колесницу для торжественных выездов, а также рабов и конюхов заставили ее подумать о своей красоте, и тогда самые выдающиеся гетеры встревожились из-за появления новой соперницы. В темно-рыжем парике, скрывающем остриженные из-за траура волосы, одетая в тонкие покровы, из которых выступала ее чудесная шея, обвитая жемчугом, и нежные руки алебастровой белизны, украшенные до плеч браслетами, она появлялась в высоком окне своего дома с гордым величием богини, которая ожидает поклонения. Богачи Афин с наступлением вечера отправлялись на улицу Треножников, чтобы лицезреть «вдову поэта», как ее язвительно прозвали посетители Керамика. Некоторые, более смелые или более пылкие, подымали указательный палец в виде немого вопроса, но напрасно надеялись получить от нее утвердительный ответ привычным жестом гетер, смыкающих большой и указательный пальцы в кольцо.