Читать книгу "Сосед. Босс. Враг."

Глава 10. Шкаф

Иногда жизнь проверяет, насколько ты независимая женщина.

Например, когда ты почти затащила шкаф в подъезд.

Почти – это когда половина конструкции уже стоит на ступеньке, а вторая половина пытается утащить тебя обратно на улицу, как будто шкаф внезапно понял, что его хозяйка – женщина, которая принимает импульсивные решения, и решил сбежать, пока ещё не поздно.

– Давай… ещё… чуть-чуть… – пропыхтела я, упираясь плечом в коробку.

Коробка молчала, но сопротивлялась достойно.

Если честно, я до последнего была уверена, что справлюсь. В конце концов, в рекламе мне регулярно приходится продавливать людей на решения, которые они принимать не собирались. Поднять шкаф на один этаж – что может быть проще? Оказалось, примерно всё. Например, переговоры сразу с тремя клиентами одновременно.

Коробка скользнула обратно на ступеньку, и я едва не поехала следом.

– Великолепно, – пробормотала я, переводя дыхание. – Просто блестящая идея, Марина. Тащить шкаф в одиночку. Может, в следующий раз попробуешь сразу рояль?

– Вы разговариваете с мебелью?

Голос за спиной прозвучал спокойно и совершенно без сочувствия.

Я медленно обернулась.

Разумеется.

Вселенная никогда не упускает возможности посадить зрителей в первом ряду именно тогда, когда ты выглядишь максимально нелепо.

Дмитрий Воронцов стоял на лестничной площадке этажом выше, опираясь рукой на перила и наблюдая за мной с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у него на совещаниях, когда кто-то приносит гениальную, но абсолютно провальную идею.

– Это не разговор, – сказала я, переводя дыхание. – Это переговоры.

Он перевёл взгляд на коробку.

– И как проходят?

– С переменным успехом.

Воронцов спустился на пару ступенек ниже, остановился рядом со шкафом и слегка толкнул коробку носком ботинка, словно проверяя, не оживёт ли она. На секунду мне даже показалось, что он пытается не улыбнуться.

– Вы собирались поднять это одна?

– Да.

– Это смело.

– Это называется независимость.

– Это называется ортопедическая травма.

Я выпрямилась и скрестила руки.

– Спасибо за наблюдение, но я почти справилась.

– Я вижу.

И снова этот спокойный взгляд. Человек, который явно никуда не торопится и прекрасно понимает, что ты проигрываешь.

Я снова упёрлась плечом в коробку.

– Три… два… один…

Коробка даже не шевельнулась.

Позади послышался тихий вздох.

– Отойдите.

– Я не…

– Марина.

Я замерла.

Он редко называл меня по имени. Если честно, я вообще не была уверена, что слышала это раньше. Почему-то это звучало опаснее, чем его обычное холодное «вы».

Я нехотя сделала шаг в сторону.

Воронцов взялся за край коробки, приподнял её с такой лёгкостью, будто внутри лежали не детали шкафа, а пачка рекламных буклетов, и одним движением поставил её на следующую ступеньку.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

И решила, что, возможно, немного ненавижу его за эту демонстрацию физического превосходства.

– Это было оскорбительно для моих мышц.

Я не стала уточнять, что мои мышцы видели физическую нагрузку примерно раз в год – весной, когда вдруг становится тепло и мне приходит в голову, что я недостаточно стройная и пора бегать по вечерам. Обычно это заканчивается через две недели.

– Это было эффективно, – спокойно сказал он.

Через пару минут шкаф стоял у моей двери.

Я открыла квартиру и распахнула её шире.

– Можете оставить его здесь. Дальше я справлюсь.

Он занёс коробку внутрь и остановился.

Воронцов никогда не был у меня дома. Мы жили в одном подъезде, но это был первый раз, когда он переступил порог моей квартиры. И я вдруг поймала себя на том, что внимательно наблюдаю за его реакцией.

Квартира у меня была яркой. Не хаотичной – я ненавидела хаос – но определённо не минималистичной. Жёлтый диван, тёмно-зелёное кресло, несколько странных постеров на стенах, книжные стопки на столе и рабочий угол, который выглядел так, будто идеи там размножаются быстрее, чем я успеваю их записывать.

Воронцов медленно огляделся. Его взгляд прошёлся по дивану, по полкам, по столу, на котором лежали блокноты, ноутбук и чашка с надписью: «Я не спорю. Я объясняю, почему я права».

Он задержал на ней взгляд.

– Полезная позиция, – сказал он.

– Она экономит время.

– Кому?

– Мне.

Я фыркнула.

– Отлично. Тогда наблюдение окончено. Спасибо за доставку шкафа.

Он уже направился к двери, когда я разорвала коробку и начала вытаскивать детали.

Через минуту пол был покрыт досками, винтами и чем-то, что, по всей видимости, когда-нибудь должно было стать задней стенкой шкафа. Я вытащила инструкцию, мельком взглянула на неё и, не задумываясь, бросила на диван.

– Серьёзно? – спокойно спросил Воронцов.

Я подняла голову. Он всё ещё стоял в дверях и наблюдал за происходящим с тем же выражением лица, с которым обычно слушал презентации на совещаниях.

– Что?

– Вы выбросили инструкцию.

– Я её не выбросила. Я её… проигнорировала.

– Разница?

– Огромная. Игнорирование – это осознанный выбор.

Он несколько секунд молча наблюдал, как я прикручиваю первую панель. В его взгляде читалось явное сомнение в том, что осознанный выбор – хорошая стратегия при сборке мебели, но вслух он ничего не сказал. Я продолжила работу с максимально уверенным видом человека, который точно знает, что делает, даже если это было не совсем правдой.

Через десять минут шкаф стоял.

Я торжественно закрыла дверцу и повернулась к нему.

– Видите? Жива. Мебель тоже.

Воронцов слегка склонил голову.

– Поздравляю.

– С чем?

– Вы собрали шкаф.

Я уже собиралась принять комплимент, когда он спокойно добавил:

– Только планка у вас всё-таки вверх ногами.

Я медленно повернулась к шкафу.

И увидела её.

Планку.

Вверх ногами.

Когда я снова посмотрела на него, он уже открывал дверь.

– Спокойной ночи, Марина.

– Вы знали.

Он остановился.

– С самого начала.

– И молчали?!

– Вы же сделали осознанный выбор игнорировать инструкцию.

Дверь закрылась.

Я посмотрела на шкаф, потом на планку, потом на инструкцию, которая всё ещё лежала на диване. И вдруг поняла две вещи: во-первых, планку придётся перекручивать, а во-вторых – теперь Воронцов будет помнить об этом всю оставшуюся жизнь.

Глава 11. Сидеть рядом – это пытка

Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.

Например, к соседу, который ставит будильник на шесть утра и считает это нормальным временем для забегов по моему потолку. Или к кризис-менеджеру, который режет твой рекламный бюджет с таким выражением лица, будто у него личная вендетта против всего красивого и креативного в этом мире.

Но самое ужасное открытие последних дней – это когда понимаешь, что сосед и кризис-менеджер – одно лицо.

И сегодня это лицо сидело слишком близко.

Я поняла, что день не задастся, в тот самый момент, когда вошла в переговорную и увидела таблички с именами.

Они стояли на столе, аккуратные, напечатанные на принтере, и смотрели на меня с невинным видом, за которым скрывалось предательство.

«Романовская М.»

И рядом, на расстоянии вытянутой руки:

«Воронцов Д.А.»

Я уставилась на них, как приговорённый смотрит на приговор.

Это шутка?

Чья-то больная шутка?

– Проблема? – раздался за моей спиной голос.

Низкий. Спокойный. С лёгкой, едва уловимой насмешкой, которая уже успела въесться мне в подкорку. Я медленно обернулась.

Дмитрий Воронцов стоял слишком близко.

Я бы даже сказала – неприлично близко для человека, который вчера публично уничтожил мой бюджет и сделал это с таким видом, будто подписывал документы на выгул собаки.

Слишком высокий. Слишком уверенный. Слишком… раздражающий во всех смыслах этого слова.

– Никакой проблемы, – сказала я максимально холодно, насколько позволяли приличия. – Просто интересно, это новая политика компании? Сажать сотрудников рядом с людьми, которые пытаются их профессионально уничтожить?

Он посмотрел на таблички.

Потом на меня.

Потом снова на таблички.

– Если вы называете «проверкой эффективности расходов» уничтожение, Романовская, – произнёс он всё тем же убийственно спокойным тоном, – то мне страшно представить, как вы реагируете на реальные проблемы. Наверное, вызываете полицию?

Я улыбнулась.

Очень мило.

Так мило, что у любого нормального человека побежали бы мурашки.

– А вы, видимо, считаете, что, если отрезать все бюджеты до нуля, маркетинг чудесным образом начнёт работать на силе мысли и энтузиазме?

Он слегка наклонил голову. Жест, который я уже ненавидела всем сердцем, потому что он означал, что Воронцов сейчас скажет что-то умное.

– Иногда, – ответил он спокойно, – полезно проверить, может ли идея выжить без дорогих украшений. Выживает сильнейший, Романовская. Это закон природы.

Я поставила ноутбук на стол с громким стуком.

– Иногда полезно сначала понять, как работает идея, прежде чем пытаться её «спасать» своими топорными методами.

Он не ответил.

Просто отодвинул стул.

И сел рядом.

Слишком рядом.

Я почувствовала это сразу.

Его плечо почти касалось моего плеча. Расстояние между нами было таким ничтожным, что я физически ощущала тепло, исходящее от него.

Его локоть лежал на столе – в опасной близости от моего ноутбука.

Он даже не пытался сделать вид, что ему неудобно. Ему было удобно. И это бесило.

Но самое раздражающее во всей этой ситуации было даже не это. Самое раздражающее было то, что от него приятно пахло. Я ненавидела себя за то, что вообще это заметила. Но заметила.

Не резким одеколоном, от которого полчаса слезятся глаза и хочется открыть окно, как от половины мужчин в нашем офисе. А чем-то холодным, чистым, едва уловимым. Древесные ноты, немного морского воздуха и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.

Опасный запах.

Потому что от него хотелось дышать глубже.

Я резко открыла ноутбук и уставилась в экран.

Ненавижу.

Ненавижу этот запах.

Ненавижу его голос.

Ненавижу то, как он сидит рядом с этим своим невозмутимым видом, будто не развязал сегодня утром маленькую корпоративную войну.

В переговорную начали заходить коллеги.

Оля из аналитики – та самая, которая знает всё про всех и никому не скажет, но при этом каким-то чудом все узнают. Саша из продаж – вечно с кофе и вечно с историей о том, как он вчера закрыл очередную сделку. Лена из бухгалтерии, которая смотрит на меня с выражением лица, какое бывает у людей, наблюдающих за хождением по тонкому льду.

Кто-то принёс кофе. Кто-то раскладывал бумаги.

И, конечно, Оля не могла пройти мимо.

Она остановилась рядом с нашим столом, посмотрела на таблички, потом на нас, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который обычно предвещает неприятности.

– О, – сказала она с придыханием. – Вы теперь рядом сидите? Как мило!

Я даже не повернулась.

– Похоже, компания решила устроить реалити-шоу, – сказала я сухо, глядя в экран. – «Офисные войны». Серия первая: маркетолог против кризис-менеджера.

– Тогда надеюсь, рейтинги будут высокими, – спокойно добавил Воронцов. – Я всегда мечтал о славе.

Я повернула голову. Он смотрел на экран своего ноутбука. Абсолютно невозмутимый.

Идеальный.

Безупречный.

Невыносимый.

Молодой и красивый. Мечта миллионов, блин!

– Вы всегда такой спокойный? – спросила я, не скрывая раздражения.

Он наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня.

– Только когда уверен, что прав, Романовская. В остальное время я мечусь в панике и рву на себе волосы. Иногда даже на груди. Хотите как-нибудь застать?

Я фыркнула.

– Как удобно – всегда быть уверенным в своей правоте.

– Это не удобство, – ответил он. – Это результат анализа. Вы бы попробовали.

– Я предпочитаю доверять интуиции.

– О, я знаю, – он чуть заметно улыбнулся. – Ваша интуиция – это нечто. Особенно в выборе музыки для ночных прослушиваний.

Я сжала зубы и отвернулась к экрану.

Совещание ещё не началось, а я уже была на пределе.

И вот тогда я заметила следующее. Он начал постукивать ручкой по столу. Тихо, ритмично, равномерно.

Тук.

Тук.

Тук.

Звук был едва слышным – наверное, со стороны никто бы и не обратил внимания.

Но я сидела рядом. И каждый удар отдавался где-то в затылке.

Тук.

Тук.

Тук.

Я сжала зубы. Мой стоматолог может заработать на мне миллионы после одного такого совещания.

Он что, издевается?

Тук.

Тук.

Тук.

Я медленно повернула голову.

Он смотрел в свои бумаги и делал вид, что ничего не происходит.

– Вы специально? – спросила я максимально ровным голосом.

Он поднял взгляд.

– Что именно?

– Это.

Я кивнула на ручку в его руке.

Он посмотрел на неё. Потом на меня.

– Это нервирует?

Я мило улыбнулась.

– Безумно. Каждый удар отдаётся в моём черепе и медленно убивает мои нервные клетки. Если я сегодня умру, виноваты будете вы и эта ручка.

Он секунду молчал. Смотрел на меня. И в его глазах мелькнуло что-то – опасное, весёлое, предвкушающее.

А потом…

Он снова начал постукивать.

Тук.

Тук.

Тук.

Медленнее, чем раньше.

Более выразительно.

С чувством.

Я глубоко вдохнула.

Нет.

Нет.

Нет.

Я взрослый человек. Я профессионал. Я не ударю кризис-менеджера ноутбуком посреди переговорной. Даже если он этого заслуживает.

Я не ударю кризис-менеджера ноутбуком.

Я не ударю кризис-менеджера ноутбуком.

Я не…

– Романовская.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня. Спокойно. Изучающе.

– Да?

– Вы так смотрите на мою ручку, будто планируете её убийство. Я бы сказал даже – мучительную казнь с отягчающими обстоятельствами.

– Я рассматриваю варианты, – честно призналась я. – Пока склоняюсь к тому, чтобы сломать её и закопать останки в цветочном горшке на подоконнике. Под покровом ночи. Без свидетелей.

Он слегка наклонил голову.

И вдруг едва заметно улыбнулся.

Это была не добрая улыбка. Не дружеская. Не та, которой обмениваются коллеги за чашкой кофе. Это была улыбка человека, который точно знает, что вас бесит – и наслаждается каждым моментом этого бешенства.

– Дерзайте, Романовская, – сказал он. – Но имейте в виду: у меня запасная ручка. И она стучит громче.

Я отвернулась. Вот тогда я окончательно поняла. Он делает это специально. Каждое движение.

Каждое слово. Каждый, чёрт возьми, стук ручкой.

Он проверяет границы, ищет слабые места и наслаждается процессом.

Совещание началось.

Кто-то рассказывал про квартальные показатели. Кто-то показывал графики, на которые всем было плевать. Генеральный сидел во главе стола и кивал с видом человека, который уже мысленно на обеде.

Я пыталась слушать.

Правда пыталась.

Но рядом сидел он.

И каждые несколько минут я слышала его голос.

– Это неэффективно.

– Эти цифры нужно пересчитать.

– Маркетинг может работать дешевле, если пересмотреть подход.

Каждая его фраза звучала как личное оскорбление.

Он комментировал презентацию отдела продаж – и я молчала.

Он задавал вопросы бухгалтерии – и я молчала.

Но когда очередь дошла до маркетинга, я почувствовала, как внутри закипает.

– Интересно, – сказал он, когда Оля закончила рассказывать про аналитику. – А где здесь воронка конверсии?

– В следующем слайде, – ответила Оля.

– Покажите.

Оля переключила. Он посмотрел. Помолчал.

– Можно оптимизировать.

– Каким образом? – спросила Оля.

Он начал объяснять. Быстро. Чётко. По делу.

И я ненавидела себя за то, что в его словах была логика.

Он действительно разбирался в том, о чём говорил.

Это бесило ещё больше.

В какой-то момент я не выдержала.

– Воронцов.

Он повернул голову. Медленно. Плавно. Как хищник, который заметил добычу.

– Да, Романовская?

– Вы когда-нибудь пробовали не вмешиваться в проекты, которые ещё даже не разобрали?

В комнате стало тихо.

Оля замерла с открытым ртом. Саша перестал помешивать кофе. Лена из бухгалтерии посмотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно.

Он спокойно посмотрел на меня.

– Я как раз этим и занимаюсь, Романовская. Вмешиваюсь в проекты, которые уже разобрали. Чтобы понять, можно ли сделать лучше.

– Правда?

– Правда.

– Тогда почему каждый ваш комментарий звучит так, будто вы уже решили, что всё плохо? – я говорила тихо, но в тишине переговорной каждое слово звучало как выстрел.

Он чуть наклонился ближе. Слишком близко. Я почувствовала его дыхание. И этот проклятый запах. И то, как его глаза потемнели.

– Потому что, – сказал он тихо, почти шёпотом, – хороший специалист всегда готов доказать обратное. Если вы уверены в своём проекте – докажите. Я слушаю.

Я прищурилась. Могу поклясться, мои глаза-хамелеоны, сейчас вместо зелёных —карие, как это обычно бывает, когда я крайне недовольна.

– Вы меня провоцируете?

– Нет.

Пауза.

Он смотрел на меня в упор.

И затем:

– Я вас проверяю.

Вот теперь стало интересно. Я медленно закрыла ноутбук.

– Отлично, – сказала я.

Он слегка приподнял бровь.

– Что именно?

Я улыбнулась самой вежливой улыбкой в мире.

– Тогда приготовьтесь, Воронцов.

Он смотрел на меня внимательно. В его взгляде появилось что-то новое – не насмешка, не холодный расчёт. Что-то живое.

– К чему?

Я наклонилась чуть ближе. Теперь между нами не осталось почти ничего. Сантиметры. Дыхание. Воздух, который, казалось, искрил.

– Я не люблю проигрывать, – сказала я. – Ни в работе. Ни в войне. Ни в чём.

Он молчал секунду. Две. Три. И в этот момент его взгляд изменился – стал темнее, глубже. И кажется более заинтересованным. Как будто он только что понял одну очень важную вещь. Как будто я только что сказала то, что он хотел услышать.

– Я тоже, – ответил он.

Глава 12. Коридор

Совещание закончилось так же внезапно, как начинается пожарная тревога посреди рабочего дня, когда никто не знает, где выход, а начальство уже сбежало по лестнице первым. Люди вылетали из переговорной с такой скоростью, будто Воронцов объявил не об оптимизации бюджетов, а о зачистке территории с применением тяжелой артиллерии. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от напряжения, но стулья уже опустели, а ноутбуки исчезли в сумках быстрее, чем я успела осознать, что только что произошло.

Оля подскочила ко мне, схватила свой ноутбук и уставилась на меня глазами человека, который только что стал свидетелем публичного самосожжения на городской площади.

– Ты с ума сошла, – выдохнула она, и в её голосе слышался не столько упрёк, сколько искренний ужас за моё будущее.

– Возможно. Психиатры пока не поставили окончательный диагноз, но я работаю над этим, – пожала я плечами, стараясь выглядеть более беззаботной, чем чувствовала себя на самом деле.

– Это же Воронцов. Если верить слухам, пережил три слияния, парочку реструктуризаций и вышел из них с повышением, – прошептала она, оглядываясь на дверь, как на орудие казни.

– Я заметила. – Ответила я, с силой захлопнув крышку ноутбука. Звук получился громче, чем я планировала, и он прозвучал как точка в этом разговоре.

– Он тебя съест. Даже не прожуёт, – Оля покачала головой с видом опытного патологоанатома, констатирующего смерть.

– Подавится. У меня кости острые, – отрезала я, подхватывая компьютер и сумку.

Оля только вздохнула и выскользнула за дверь, оставив меня наедине с тишиной и ощущением, что я только что подписала себе приговор, но почему-то чувствую не страх, а злой азарт.

Я осталась последней.

Ну, почти последней. Судьба любит иронизировать надо мной с особым цинизмом.

Когда я вышла в коридор, он встретил меня вакуумной пустотой. Офис гудел где-то в отдалении – принтеры монотонно выплёвывали бумагу, телефоны надрывались в кабинетах, и где-то даже смеялись. Нормальная жизнь продолжалась, пока я чувствовала себя так, будто только что вышла с ринга после пяти раундов с тяжеловесом.

Я сделала два шага к спасительному повороту в свой отдел.

– Романовская.

Я замерла на месте.

Конечно. Куда же без этого. Как в дешёвом триллере, где маньяк всегда появляется в тот момент, когда героиня думает, что всё самое страшное позади.

Медленно, с внутренней дрожью, которую я надеялась не выдать, я повернулась.

Он стоял в дверях переговорной, опираясь плечом о косяк с небрежностью хищника, который никуда не спешит, потому что знает – жертва никуда не денется. Руки скрещены на груди, чёрная папка зажата под мышкой, словно продолжение его безупречного тела. Спокойный. Собранный. С абсолютным выражением лица человека, который только что не устроил публичную порку на глазах у всего отдела и даже не запыхался.