Читать книгу "Спасти папу"
Автор книги: Владарг Дельсат
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Сниматься в кино
Мы едем по Кировскому проспекту после вызова, я задумчивая, но и уставшая уже, и вот тут нас милиционер останавливает, что удивляет, конечно. По правилам, даже если нарушаем, не всегда остановят, разве что потом беседу проведут с шофёром, но дядя Виталий прижимается к обочине, отчего и мама просыпается.
– Извините, товарищи доктора, – начинает постовой милиционер, что меня удивляет ещё больше. – Не могли бы вы к «Ленфильму» подъехать, что-то случилось у них?
– Сейчас будем, – кивает мама, и автомобиль срывается с места.
До киностудии совсем недалеко, но я и не думаю о том, что это «та самая» киностудия. Что-то случилось – мы поможем, а думать и мечтать после буду. И вот автомобиль наш резко тормозит у дверей, в которых мгновенно появляется полный низенький мужчина без верхнего платья. Я выдёргиваю ящик, дядя Виталий раскрывает задние двери, готовя носилки. Иду за спешащей вперёд мамой.
– Виктор Саныч неудачно зацепился, – тараторит мужчина. – На него осветитель упал.
– Ясно, – кивает мама. – Даша, травма конечности, работаешь сама.
– Есть, товарищ доктор! – отвечаю ей, ничуть не засомневавшись. Мама всегда права.
– Юная какая медсестра, – удивляется кто-то, но я уже вижу пациента.
На ярко освещённой и изображающей, по-моему, Некрасовский сад площадке внутри здания лежит мужчина. Тощий, длинный, но не так чтобы сильно старый. На лице его страдание, держится за ногу… Везёт мне на ноги! Я вмиг оказываюсь рядом, быстро опрашиваю, где болит, замечаю и кровь, отчего работаю по уже привычной схеме.
– Отошли от света! – командую я, когда на меня тень падает, мешая разглядеть место перевязки. Работаю быстро, потому через совсем короткое время пациент готов. – Можно! – подаю я сигнал маме.
– Девочка… – пациент смотрит на меня не отрываясь. – А ты хочешь сниматься в кино?
– Бредит, что ли? – удивляюсь я. – Мама! Его по голове не били?
– Нет, Даша, только по ногам, – смеётся мама, подавая знак дяде Виталию.
Но меня всё равно очень просят назавтра приехать на «Ленфильм», и, переглянувшись с мамой, я соглашаюсь. Ну от меня не убудет, а сказать нет я всегда успею. Тем более кто же не хочет в кино-то сниматься? Кстати, кажется, наших героев я видела мельком, но не до того мне. Усевшись рядом с пациентом, я проверяю его, а затем машина начинает движение.
– Спасибо за то, что согласилась, – благодарит неизвестный мне киношник. – Я…
– А толку-то, – вздыхаю в ответ. – Нет у меня таланта, как у Антоновой и Степанова, значит, смеяться будут. А я врачом буду, мне нельзя.
– Не будут над тобой смеяться, – уверенно отвечает он. – А чтобы тебя убедить… Можешь придумать историю, что будет очень близка тебе?
– Чего её придумывать, – вздыхаю я, рассказывая вариант с таким же сном, что и у ребят было, только на Волховском фронте, чтобы спасти самого близкого на свете человека.
– Ого… – он задумывается. – Знаешь, приходи завтра. Думаю, у нас будет что тебе предложить и как убедить. Ты в какой школе учишься?
– В той же, что и товарищи сержанты, – смеюсь я.
– То есть наблюдаешь регулярно, – кивает он, а потом буквально выстреливает вопросом: – И не завидуешь?
– Чему там завидовать, – пожимаю я плечами, – им же прохода не дают, а мне учиться надо. Я хотела им предложить на батарею медсестру, но передумала.
Он улыбается как-то загадочно и ничего не говорит. На самом деле в то, что меня возьмут сниматься в кино, я не верю. Для этого нужен талант большой, а его у меня, я совершенно уверена, нет. Товарищи быстро это поймут и прогонят меня, а я поплачу немножко, конечно, чтобы ни видел никто, и буду дальше идти к своей мечте, только и всего. Да, так и будет.
Мы доставляем товарища в больницу. Я ещё замечаю, что голову ему проверить стоит, ибо кажется мне, что несерьёзно он предлагает, то есть посмеяться хочет, мама же меня успокаивает, обнимая. Она всё хорошо понимает и будто умеет мои мысли читать, но обещание я, можно сказать, дала, а слово своё держать нужно.
Я бы и забыла о нём, на самом деле, но на следующий день меня прямо у школы машина ждёт. Правда, я не знаю, что она именно меня ожидает, желая спокойно пройти мимо. Чёрный «ЗИС» с надписью «Киностудия» – какое я могу иметь к нему отношение?
– Товарищ Савельева, – слышу хорошо всем известный голос Антоновой из шестого класса, ну, которая знаменитая уже. – Прошу в автомобиль.
Обернувшись, я натыкаюсь на её строгий взгляд и понимаю: передо мной командир стоит. И её нельзя просто проигнорировать, поэтому я, всё ещё сильно удивлённая, пытаюсь объяснить знаменитым ребятам, что они меня с кем-то явно перепутали, на что Антонова только улыбается.
– Ты вчера приезжала к помощнику режиссёра, – напоминает она. – А сегодня он сбежал из больницы и всех поднял на ноги, каждую минуту спрашивая, не пришла ли ты.
– Точно так, – кивает улыбчивый шофёр на её слова. – Поэтому приказано доставить вас на киностудию, чтобы не сбежали. Хотя кто же бежит от кино?
– Вот она может, – серьёзно отвечает ему Степанов, который второй знаменитый. – Ещё как может, и я товарищей понимаю. Так что в машину, товарищ медсестра. – В его голосе прорезается сталь, и я, даже не вполне сообразив ещё, что происходит, выполняю приказание.
– Наверное, это всё же ошибка, – вздыхаю, усевшись на заднем диване.
– Нет никакой ошибки, – качает головой товарищ Антонова. – У нас впереди серии сорок третьего и сорок четвёртого. Сильные обстрелы, бомбёжки, а на батарее нет медсестры, и просто кого-то туда не возьмёшь. Возраст, понимаешь?
– Понимаю… – удивлённо отвечаю ей, хотя именно об этом я вчера в разговоре упомянула. – Но…
– Я тоже вначале отказаться хотела, – сообщает мне Маша Антонова. – Но Алёша был не против, вот так и вышло. Так что сейчас на тебя посмотрят, а ты сама ничего не теряешь. Ведь у тебя нет желания сниматься, несмотря ни на что?
– Нет, мне учиться надо, – качаю головой. – А вы талантливые очень, я во время и после фильма плакала, как никогда в жизни.
И вот тут они меня вдвоём вполне по-дружески обнимают, вот только отчего-то на душе сразу тепло становится. Как будто… Даже сравнения такого нет. Так только тётя Люба умеет, но у неё опыт огромный. Теперь мне понятно, почему этих двоих действительно командирами принимают, не возражая даже. Я бы тоже не против была, положа руку на сердце.
***
В костюмерной командует Маша. Её слушают сразу же, а у меня своего мнения на эту тему нет. Хотят меня сразу же переодеть, что в целом логично, раз уж фильм про войну будет. Шестиклассники в своей форме, ну и я… Мне протягивают летнюю, показывая, где переодеться можно, и спустя несколько минут я выхожу из раздевалки в форме сорок третьего, кажется, года, с погонами уже. Зелёное поле, красный кант… Медицинские они у меня, что радует, конечно, но и объясняет многое.
– Ефрейтор медицинской службы, – задумчиво произносит сержант Степанов. – А не мало?
– Санинструктор же, куда ей больше? – пожимает плечами Маша Антонова. – Пойдём, ефрейтор Савельева, разговаривать будем.
Эту фразу я не очень хорошо понимаю, но послушно иду,куда сказали. И приводят меня в павильон, причём у меня ощущение такое, как будто они тут главные, хотя это совершенно точно не так, киностудия же. Но им идут навстречу и совершенно не возражают.
– Виктор Саныч! – обращается Маша к давешнему пациенту, выделяющемуся загипсованной ногой. – Мы её сначала у себя попробуем, а потом делайте с ней,что хотите. Согласны?
– Согласен, согласен, – кивает, как я уже знаю, помощник режиссёра.
– Теперь ты, ефрейтор Савельева, – Алексей смотрит мне прямо в глаза, отчего я даже против воли вытягиваюсь в стойку «смирно». – Ты на фронте. Сейчас сорок четвёртый год. Ты видишь упавшего бойца и знаешь – это он, тот, кто тебе очень важен. Надо спасти его и не погибнуть самой, потому что кто же его до санбата дотащит. Вопросы есть?
– Нет вопросов, – я качаю головой, понимая, что он задумал.
– Виктор Саныч, звуки боя, свет и камеру, – просит помощника режиссёра Маша. – И врача на всякий случай.
– Скорая уже готова, – отвечает он.
И вот затем я получаю сумку санитарную, проверяю её, но внутри нет ничего, поэтому я туда свою засовываю и ложусь на землю. Становится очень шумно – взрывы, крики, какой-то вой. Я сначала пугаюсь, а затем успокаиваюсь – кино же. Но вот кто-то падает, и я послушно представляю, что это папа. Тот мой погибший папа, которого я могу спасти, иначе он истечёт кровью. И в этот момент мир будто выцветает, я и сама не понимаю, что делаю, но ползу изо всех сил, я спешу, ведь это очень важно и…
– Стоп! Снято! – резко, буквально выстрелом звучит команда, и все звуки исчезают, а я вдруг понимаю – не успела…
Но меня уже обнимают ребята, возвращая обратно, тормошат, отчего я беру себя в руки, не позволив себе расплакаться. Изо всех сил держусь, а меня обнимают две пары рук. Я смотрю в понимающие глаза своего командираи осознаю: мне теперь придётся переживать это. Выдержу ли я, вот в чём вопрос?
– Просто феноменально, товарищ ефрейтор! – ко мне подбегает режиссёр, сразу же заглядывая в глаза. – Врача, может?
– Я справлюсь, товарищ режиссёр, – отвечаю, окончательно взяв себя в руки.
– Мы её берём, – спокойно произносит Маша, принятая уже командиром. – Но стоит по мотивам нашего сделать ещё один – специально для неё. Даша расскажет свою мечту, а мы все будем писать сценарий. Правда, Лев Константинович? – спрашивает она кого-то.
– Молодец, сержант Маша, – хвалит её… мамочки! Это же известный детский писатель, его книги и у меня дома есть – да у всех они!
Я замираю ошарашенно, но у съёмочной группы уже возникает желание работать, поэтому они… Вызывают мою маму по линии скорой помощи. Я и не знала, что у них такие возможности есть. Но пока утрясаются формальности, меня ведут знакомить. Я буду играть санинструктора в третьей серии. Для этого мне форму выдают новую, но с петлицами, и я понимаю почему – в Ленинграде пока на погоны перешли…
– Кроме того, в этой форме можно ходить по улицам, ну и заниматься на «военном деле» тоже, – объясняет мне товарищ Степанов. – Товарищ режиссёр выдаст бумагу, которая от милиции защитит, если вдруг возникнут вопросы. Это понятно?
– Это понятно, товарищ сержант, – киваю я, принимая его в соответствии с погонами. Ну и ведёт он себя соответствующе, как будто право имеет, поэтому обращение у меня само собой получается.
Но на этом дело не заканчивается. Неожиданно для себя я оказываюсь в отдельной комнате, тут же и Маша сидит, а больше никого. И вот она меня расспрашивает о том, кого именно я представила упавшим. Мой рассказ заставляет её задуматься, а потом чему-то кивает.
– Проводить тебя через такое неправильно, – негромко сообщает она. – Ты не выдержишь просто. Поэтому я предлагаю так… Снимаешься с нами, а отдельный фильм будем обдумывать, когда основные съёмки закончатся. Тебе хватит, можешь мне поверить.
– Я верю, – улыбаюсь в ответ. – Видела, какие вы замученные и без всенародной любви.
– Вот и договорились, – кивает она. – Сейчас твоя мама подпишет,что положено, получишь комплект формы и будешь в ней как можно чаще двигаться, чтобы привычной была. Понятно?
– Понятно, – соглашаюсь я, ну а затем она меня уводит туда, где мама…
Мама сидит на диване, и стоит ей меня увидеть… В мгновение ока оказываюсь я рядом с ней, обняв, потому что она сейчас плакать будет. И вот так мы на несколько минут замираем, а мои командиры рассказывают товарищу режиссёру, что теперь будет. Несмотря на то, что форма мне более-менее впору, они уговариваются сначала подогнать её, но потом Алексей что-то вспоминает, и вот затем я вижу хитрую Машину улыбку.
Не знаю, что они задумали, но, думаю, узнаю, ведь с послезавтра начинаются съёмки. Ну как съёмки… Меня познакомят с другими актёрами, а их со мной, потом будем читать и критиковать сценарий все вместе, и только затем всё и начнётся. То есть на подстанцию успевать я не буду – или буду, но не каждый день. Жалко, на самом деле, но мама мне говорит, что так правильно.
Как её сумели так быстро убедить, я не знаю, но, наверное, так и должно быть. Кроме того, я ребят очень быстро командирами восприняла, как в сказке прямо. Это для меня не слишком обычно, поэтому дома с мамой я обязательно поговорю. Не очень мне кажется привычным моё же поведение, и насколько оно такое нормально, я не знаю.
Но вот положа руку на сердце, ощущения во время съёмки пробы мне очень помогли. Грусть куда-то смыло, появилась внутренняя решимость, как будто я надежду какую получила. А может, и получила, трудно же сказать. Так что теперь надо оправдать высокое доверие, ведь фильм у нас очень непрост.
Необычное кино
Завтра нас вывезут на полигон для лучшего слаживания, пока что меня гоняют строевым шагом и воспитывают рефлексы, ведь я не просто санинструктор, а должна понимать армейскую дисциплину ещё. Ну и актёры, меня так радушно принявшие, тоже привыкнуть ко мне должны. А сейчас я в своей форме сижу с мамой, попивая чай. Несмотря на начальное неудобство штанов, постепенно к ним привыкаю. Ползать в них действительно удобнее, нет ощущения, что юбка задирается выше ушей.
– А всё же, мама, почему ты согласилась? – спрашиваю, намазывая масло на кусочек чёрного хлеба.
– А потому, дочка, что это нужно тебе, – вздыхает она. – Кино сделает тебя сильнее, а кусочек славы подарит уверенность в себе.
– Не помешает ли это мне доктором стать? – интересуюсь я озабоченно.
– В чём-то даже поможет, – улыбается мама. – Ты поймёшь почему. А пока отправляйся отдыхать, у тебя завтра длинный день, несмотря на то, что воскресенье.
Да, завтра воскресенье. Шила в мешке не утаишь, но пока получается скрывать тот факт, что я снимаюсь в кино. На следующей неделе военное дело, и вот там уже совершенно точно не получится – будут меня гонять товарищи сержанты, пока не взопрею, Маша со свойственной ей ехидцей уже предупредила. Так что на следующей неделе все и узнают. А пока что мне нужно отдыхать. Завтра будет и бег промеж взрывов, хотя я даже не представляю, как это получится сделать… Но командиры говорят, что сюрприз будет, вот и буду бегать, куда деваться?
Отправляясь спать, я совсем не думаю о съёмках, потому что уроки надо будет успеть приготовить. Правда, они сделаны. Маша – настоящий командир, так что приготовлены уже уроки, но нужно же повторить ещё, а потом Кате рассказать, хотя она, по-моему, и так догадалась. На самом деле, можно было бы её вместо меня, но она никогда не согласится, потому что её папа против всякого кино. Смотреть – да, а «кривляться», как он говорит, – нет.
Звонит будильник, а меня ждёт форма. Пока с петлицами, у нас конец сорок второго, кажется, по сценарию – штаны обычные, штаны ватные, в которых жарко будет, но так надо. Гимнастёрка, полушубок и санитарная сумка. Она выглядит военной – из прошедшей войны, в смысле, не знаю, откуда командиры её достали, но всю комплекцию я тщательно проверила. Растолкла таблетки в порошки и надписала, и сами порошки, конечно. Ещё там же есть соль бензилпенициллина, которой в годы войны точно не было, но сейчас стоит иметь, просто на всякий случай. А в остальном сумка упакована по стандарту войны, мама проверила.
Одевшись, выхожу к завтраку, встречая мамину улыбку. Она действительно рада за меня, я вижу. Наверное, поэтому моё настроение стремительно вверх ползёт и грустить я перестаю. После завтрака я уже улыбчивая, припоминаю, о чём думала, когда проснулась.
– Мама, я убегаю, – сообщаю ей, обняв на прощание. – Пожалуйста, посмотри мне книги по ранениям и контузиям, если есть. Надо же мне знать, как правильно помощь оказывали.
– Приготовлю, дочка, беги скорей, – улыбается она, потому что с улицы уже и гудок нетерпеливый доносится.
Поцеловав её, быстро сбегаю по лестнице, по-моему, ошарашив Марину Витольдовну, она наша соседка сверху. Да и то – больше десяти лет, как война закончилась, а тут мимо проскакивает соседка в форме, ещё до погон которая была, да быстро так! Я же запрыгиваю в поджидающий уже меня автомобиль. В нём обнаруживаются и командиры, с которыми я радостно здороваюсь.
– На полигоне товарищей офицеров спросим в отношении званий, – озабоченно, как мне кажется, произносит Маша. – Кажется мне, что мы неправы.
– Да, – вздыхает Алексей. – И насчет введения погон надо уточнить. Потому что приказ приказом, а Ленинград– город-фронт, и кто знает, как тогда было.
Вот об этом я не подумала, кстати. На фотокарточке, где папа в том январе улыбается, он с петлицами, так что вполне возможно, новую форму до лета и не успели совсем, а я уже разбежалась. Но тем и лучше – с петлицами я милицию не заинтересую, как мне объяснили, заодно и научусь носить штаны эти… Не самые они удобные и всю красоту, по-моему, портят.
– Значит, я правильно одета, – улыбаюсь в ответ. – Соседку вот шокировала…
– Это бывает, – хмыкает Маша, о чём-то задумавшись. – Сейчас товарищей офицеров спросим, приведём форму в порядок и будем учиться. Кстати, у тебя со школой нормально?
– Нормально, – уверенно киваю я. – Пока ещё никто не знает.
Ребята весело смеются, вполне оценив юмор ситуации. Да, как только узнают, варианты могут возникнуть разные. Надеюсь, что зависти не будет, в нашем классе точно, а вот в других… Впрочем, мне всё равно только до конца года, три месяца, а там экзамены и училище, так что, думаю, не стоит опасаться ничего. Но учителя, конечно, требовательнее станут…
– Выгружаемся, – сообщает мне Маша, едва автомобиль останавливается. – И строимся.
– Есть, – говорю я, вылезая наружу. Правда, построится мне не удаётся – с машиной офицер обнаруживается, капитан, поэтому я «смирно» становлюсь, конечно.
– Так… ефрейтор, – задумчиво произносит он. – Она у тебя кто?
– Санинструктор батареи, пап, – спокойно отвечает ему Маша, успокаивая меня этим.
– Тогда младшим сержантом должна быть, а ты с Алёшей уже старшими, – назидательным тоном заявляет её папа. – Слепоглухонемых в штабе ПВО точно не было.
Некоторое время мы все заняты – приводим в порядок форму, а товарищ капитан объясняет мне, что звание у меня на фронте сержантское, потому что санинструкторы часто были вполне обученными медицинскими сёстрами, и, учитывая года, я уже не могу быть ефрейтором, даже несмотря на возраст. Задача в таком случае была бы просто не сознаваться в отношении возраста.
– А как бы отреагировали на взявшегося из воздуха санинструктора? – не понимаю я, потому что только так же можно не сознаваться.
– Ну, например, из другого санбата, – пожимает он плечами. – Помню, рассказывали, что на Волховском, бывало, и целые санбаты со всеми документами уничтоженными оказывались. Так что это не новость.
– Я-ясно, – тяну я, закончив с формой. Теперь я младший сержант и хочу видеть выражение лица товарища старшины в школе.
– А раз ясно – становись! – коротко приказывает Алексей, который мой комиссар уже.
Это в школе мы учащиеся, а вот здесь и на съёмочной площадке – батарея. Образцовая, между прочим. Правда, кажется мне, что мы теперь навсегда образцовая батарея, как бы смешно это ни звучало.
***
Взрывы то ближе, то дальше, земля временами вылетает прямо из-под ног, и я падаю на грязный снег. Надо ползти, хоть и страшно очень. Слышу стрельбу совсем рядом, совершенно пугаясь и вжимаясь в землю, но ползу, ползу изо всех сил. И хоть знаю я – это учение всё, тренировка, но страшно мне всё равно. На экране война не такая страшная, а реальная, наверное, во много раз ужаснее была.
И вот я доползаю до траншеи, расслабленно ссыпаясь в неё. С шелестом взлетает ракета, а я просто прихожу в себя, хотя нужно идти получать замечания. Но вот идти как раз сил нет. В траншею спрыгивает Маша, молча обняв меня, отчего сразу становится спокойнее на душе.
– Испугалась? – с понимающими интонациями спрашивает она.
– Испугалась, – вздыхаю я, потому что так оно и есть. – Хоть знаю, что тренировка всё, но…
– Да, – кивает она, протянув кусочек хлеба. – Возьми хлебушка, легче станет.
И действительно, от вкуса хлеба становится спокойнее. Кажется, я начинаю понимать, отчего мама, да и командиры, называют чёрный хлеб «ленинградским». Он действительно наш. Но вставать надо, потому что у ребят батарейная тренировка, а мне нужно уметь выдернуть наводчиков с их мест. Не то, чтобы в сценарии такое было, но это просто надо уметь, вот и пойду сейчас учиться со всеми.
– Так, товарищи, – это режиссёр выступает. Я вижу его, выбравшись из траншеи. Маша коротко командует, и перед ним строй выстраивается. Ну и я тоже, конечно. – Сегодня у нас десятое февраля. Завтра снимаем сцены сорок второго года, а вот затем нужен нам сорок третий. При этом всем быть в погонах.
– Вы всерьёз считаете, что нашим героям под бомбами и обстрелами больше заняться нечем было? – с иронией спрашивает его товарищ Степанов, наш комиссар.
– Я помню, что форму меняли как придётся, – вздыхает товарищ режиссёр. – Но тут политический момент, поэтому будем снимать так.
– Он прав, Алёша, – товарищ капитан вступает в разговор, тот, который Машин папа. – Приказ есть с января, ну а то, что в голодном городе были занятия поинтереснее, чем погоны менять, это оставим. Тут действительно политический момент.
Всё, что я понимаю: сейчас мы тренируемся, затем у нас эпизоды в петлицах, а потом будут в погонах, как раз незадолго до маминого дня рождения. Тут меня просто проинформировали, так что от меня никаких действий не требуется. Вопрос только, где именно будет съёмка, но это я точно потом выясню, а сейчас у нас тренировка и некоторые съёмки – ребята действительно стреляют. По «конусу». Это значит, что самолёт тянет аэростат в виде конуса или даже самолёта, а ребята на полном серьёзе его стараются сбить. Я и не знала, что кино – это так серьёзно.
Оказывается, что во время стрельбы ещё и снимать будут, поэтому следующие три часа у нас всех полны работой, а затем нас кормят и развозят по домам. Мне сегодня ещё нужно литературу прочитать и маму порасспрашивать. Есть у меня ощущение, что это очень нужно будет. Правильное чувство, на самом деле, потому что я же не только для съёмок – мне для работы будущей точно понадобится.
– Все отлично сегодня поработали, – хвалит нас всех Маша. – Со званиями мы определились, теперь ещё нужно хорошо подумать, что мы упустили.
– Товарищ командир, – ещё не выйдя из «образа», как это состояние актёры называют, обращаюсь я к ней. – А мы, выходит, постоянно на батарее сидим, как прибитые?
– Что ты имеешь в виду? – интересуется она.
– Воду принести, ведро помойное вынести, – начинаю я объяснять, потому что непонятно же, как дело обстояло. – Школа у нас напротив, больница тоже рядом, но патрули же, а мы в форме, да ещё и дети…
– То есть нужны документы, хоть как-то похожие на настоящие, и эпизод их проверки, – понимает она, – чтобы показать, почему шпионов и бандитов не было. Молодец, Дашка! Очень правильное предложение!
– А какие тогда могли быть документы? Если удостоверения, – я припоминаю услышанное, – тогда можно спросить зенитчиков, может быть, у них старые бланки остались и…
Я вижу, командиры наши задумались. А ведь мне просто мамины рассказы вспомнились о том, что патрули были, и много, особенно после прорыва блокады, потому что кто-то даже возвращался в город, привозя с собой и болезни, которых в Ленинграде не было. Скорая помощь тогда начала получать больше горючего и могла уже ездить на вызовы, а не только пешком ходить с саночками.
Автобус киностудии останавливается, мы прощаемся. Возле школы он останавливается, и я сразу же вижу Катю. Она стоит рядом со школой, поглядывая в сторону моего дома, поэтому на автобус не реагирует, а на выскочившую оттуда меня и совсем не успевает. Зато я налетаю на неё, принявшись обнимать. Рада я очень её видеть, и она вмиг улыбаться принимается.
– И когда ты хотела мне сказать? – интересуется Катя, а автобус уезжает в это время.
– За-а-автра, – признаюсь я, хихикнув. – Но ты уже всё узнала, поэтому идём ко мне в гости.
– Правильно, – кивает моя лучшая подруга.
И вот тут заметно, что занятия не прошли даром: подходя к дому, я, не задумываясь, приветствую милиционера, что Катю удивляет, а вот его как раз нет. Шедший куда-то милиционер всё отлично понимает, ведь фильм он тоже смотрел, а увидев меня с петлицами… В общем, не сюрприз для него получается. Катя же торопится за мной в стремлении забросать меня вопросами, ведь ей всё интересно, особенно как так вышло.
Дома нас встречает мама и чай с бубликами. Я же скороговоркой рассказываю ей, что сейчас мы пока ещё с петлицами, а вот через неделю уже эпизоды с погонами сниматься будут, поэтому мне надо будет придумать, как показать вручную второпях пришитые погоны. Катька слушает, глядя на меня большими круглыми глазами, хотя форма на мне её не смущает уже.
– Дочь, ты ж ефрейтором уходила, откуда звание? – интересуется мама.
– Товарищ капитан сказал, – объясняю я ей, – что в сорок третьем санинструктор ефрейтором быть не мог.
– Правильно в общем, – задумчиво кивает она. – Идите чай пить, если не голодные.
– Меня на полигоне покормили, – отвечаю ей, – а Катю стоит. Пока будет есть, послушает мой рассказ и не будет сердиться.
Я шучу, и мама, и подруга мои отлично понимают, что я именно шучу, но Катька сразу же делает строгое лицо, как будто сердится. Мама смеётся весело, уходя на кухню.В то, что после полигона я сыта, она верит.
