Читать книгу "Дорога домой"
Автор книги: Владарг Дельсат
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Полигон
Мама с интересом смотрит на то, как я собираюсь. Она улыбается, глядя на форму давно прошедших времён. Я же перед зеркалом заканчиваю с формой, надеваю ремень, складки гимнастёрки назад сдвинув, и улыбаюсь. Будто бы действительно в далёком том году я готовлюсь отправиться на службу. Вот такое ощущение у меня.
– Очень тебе форма идёт, – замечает она. – Просто красавица ты у меня.
– Спасибо, мамочка! – весело улыбаюсь я, затем цепляя пилотку и отправляясь на выход.
Место встречи у нас именно на углу Марата и Невского, но сегодня воскресенье, да неделя праздничная, потому и нет на улице почти никого. Зато стоит грузовик крытый, правда, из более поздних времён, к которому зенитка в походном положении прицеплена. Перед грузовиком и ГАИ обнаруживается, чтобы не было никаких вопросов, но это как раз дело обычное.
– Товарищ капитан! – заметив наставника, перехожу на строевой шаг и докладываю, конечно. – Сержант Антонова по вашему приказанию явилась.
– Вольно! – отвечает он. – Становись!
Все остальные уже тоже здесь, поэтому два расчёта становятся один за другим небольшой такой шеренгой. Наставник рассказывает о том, что для лучшего владения зениткой необходим практический опыт, и затем командует «по машинам». Выглядит для стороннего наблюдателя, наверное, совершенной фантастикой, а тех, кто видел, как оно на самом деле было, уже нет на свете никого. Так что критиковать некому.
В крытом брезентом грузовике какой-то незнакомой мне марки спокойно. Ребята подстраховывают меня, а Алексей улыбается. Удовлетворённо он улыбается, но я на эту тему не задумываюсь. Взрёвывает двигатель, и мы отправляемся. Скорость буксировки даже в походном положении небольшая, а зачем это сделано, я понимаю: наставник нам даёт возможность войти в роль, чтобы не ударить в грязь лицом. Это ведь и его деньги тоже, его зарплата, конечно.
Спустя час или даже больше мы оказываемся на полигоне, получив команду выгружаться. Я с удивлением смотрю на второе орудие, в точности такое же, как и наше. Это само по себе любопытно, потому что неожиданно. А вот ребята в это время отцепляют зенитку, ставят на упоры-домкраты, подводят их, готовя орудие к работе, причём в точности по наставлению о переводе из походного в боевое положение. И вот тут я вижу в блиндаже неподалёку отблеск оптики – значит, демонстрация началась уже.
– Становись! – подтверждением моих мыслей звучит команда товарища «капитана». Кто знает, какое у него звание на самом деле…
Мы, разумеется, выстраиваемся, два расчёта. Я первый номер в первом расчёте, то есть наводчик по азимуту. Моё место справа, а слева второй наводчик – вертикальный. Вот он может исполнять функции командира, если того нет. Сейчас мы это показывать не будем, смысла в том нет просто.
– Товарищи, в целях повышения боевой грамотности и как заключительное испытание сегодня у нас стрельба по конусу, – сообщает наставник, не обращая внимания на вторую зенитку. – Расчёт, к орудию! – командует он.
Р-раз – и я на своем месте. Командир орудия запрашивает параметры цели, выставляя их на прицеле, заряжающий вставляет обойму. Я-то думала, что пушка сразу стреляет, как патроны получит, но оказывается, у нас есть педали. Поэтому параметры цели выставляет командир, а стреляют наводчики одновременно. Автоматика прицела показывает, где цель будет, хотя по конусу можно и просто по «трассе» стрелять, нет там ничего хитрого.
По небу, меж тем, плывёт беспилотный аппарат, таща за собой действительно конус, который надо сбить, насколько я понимаю. Однако патроны у нас часто холостые, потому будем только изображать, не в первый же раз мы на полигоне. Но даже это надо делать по-честному, чем я сейчас и занимаюсь. Командир орудия приказывает открыть огонь, зенитка мелко трясётся, выдавая очередь. Поначалу я думаю, что всё, как всегда, но,увидев трассер, замираю. Выходит, настоящие у нас снаряды?
Конус схлопывается, показывая, что мы попали. И что теперь? А теперь опять конус плывёт, значит, снова стрелять надо. Интересно, что будет, если целить в беспилотник? Пожалуй, не буду, потому что мало ли как отзовётся… Вот так чтобы реальные стрельбы – это у нас впервые, пожалуй, хотя я в виртуальности уже сколько раз, так что для меня дело получается обычным, но и отличия есть, конечно.
Потерев шрам над бровью, вздыхаю, ожидая команды. Упреждение я уже взяла в соответствии с прицелом, веду спокойно стволом за белым конусом. Так обучали и лётчиков, и зенитчиков в сороковых, потом уже поняли, что научить так стрелять невозможно, ведь реальный самолёт подобным образом себя не ведёт. Но у нас есть опыт той войны, который надо использовать, не стесняясь. Вот я и использую, ведь иначе просто не умею.
– Огонь! – дробно стучит зенитка, за секунды выплёвывая в небо обойму. И снова трассер уносится в небо, где в разрывах снарядов опадает конус.
– Отбой! – опять команда наставника. Сейчас будем замечания получать, как в том древнем году говорили.
День заканчивается довольно быстро, а в город мы едем необычно – в полуторке, очень похожей на настоящую, к которой прицеплена наша зенитка. То есть вместо грузовика крытого, в котором приехали, вдруг полуторка, как в фильмах. Вот, наверное, зрелище необычное:грузовик, полный солдат в форме давно прошедшей войны, и прыгающая за ним зенитка, тоже оттуда же. Вот инспектор ГАИ у поста глаза выпучил – удивляется, значит. Я приподнимаюсь в кузове и тут замечаю, что у нас колонна целая – четыре машины. Остальные автомобили на шоссе дают дорогу, гудят, пассажиры машут приветливо. Да, с нынешним воспитанием не узнать нас невозможно.
Меня, кстати, почти до дома подвозят – на Невском, угол Марата – останавливаются, помогают слезть, а я улыбаюсь, машу им вслед и иду в сторону своего дома. Так, как будто каждый день это делаю, а прохожие удивляются, конечно. Не каждый день зенитчица в форме давно прошедшей войны по мостовой идёт. А я улыбаюсь своим мыслям, понимая, что так себя вполне комфортно чувствую. И несмотря на то, что я всё о блокаде знаю, мне жаль, что я здесь, а не там. Вот такая получается история.
Мамы дома нет, я же, отмахнув приветствие какому-то полицейскому, захожу в своё парадное, поднимаясь к себе. Очень необычный сегодня день, но и радостный просто до визга, по-моему. Надо всё маме рассказать!
***
Экзамены за восьмой класс пролетают совершенно незаметно, нельзя, правда, сказать, что всё отлично, но я и не гонюсь. Мама тоже не настаивает на отличных оценках, у неё другие приоритеты. И вот за день до отъезда «в поля», как наставник это дело называет, усаживается она рядом со мной, чемодан собирающей.
– Нехорошие шевеления начались, Зина, – произносит мама, и я сажусь рядом с ней. – Есть мнение, что может случиться что-то…
– Типа войны? – хихикаю я, но глядя в её серьёзные глаза, смех в сторону отставляю.
– В случае войны ударят по крупным городам, – спокойно объясняет мне мама, внутренне меняясь, я будто с офицером сейчас разговариваю.
– Мама, а ты кто? – интересуюсь у неё, хотя и знаю, что она не ответит.
Спустя мгновение передо мной оказывается обычное такое, закатанное в пластик удостоверение. Вот оно что… Теперь понятно, почему она никогда не говорила о том, где работает: военная разведка к болтовне не располагает. Это объясняет, как она меня десять лет назад так быстро выцарапала, конечно.
– Лада была мне сестрой, двоюродной, – объясняет мама. – Не послушала меня, когда отправилась в дорогу, а я как чувствовала.
Ладой звали мою маму погибшую. Теперь многое становится на свои места, кроме одного – почему она мне об этом решила рассказать только сейчас? Неужели действительно? Мама никогда не паниковала, всегда была спокойной и очень упрямой. Она-то точно знает, как правильно поступать.
– Ты считаешь, они ударят? – серьёзно спрашиваю я, думая о том, что наш выход может и боевым оказаться.
– Наши стараются этого избежать, – вздыхает она, обнимая меня. – Но если подобное случится, не думай обо мне. Тебе надо будет уйти подальше от города, я тебе сейчас покажу на карте, где можно спрятаться. И возьми с собой еды побольше.
– Ясно, – киваю я, готовая уже ко всему.
Это не игра, даже более того, раз пошли такие разговоры, то значит, всё серьёзно. И в первый момент я хочу вцепиться в маму, ведь даже погибнуть вместе не так страшно. Но она не просто офицер, а настоящая мать – убеждает меня в том, что я должна жить, ведь бесславно погибнуть может каждый, а жить и бить врага, нет. Мама знает, как со мной правильно разговаривать, поэтому я покоряюсь её воле.
– Твой наставник попросил для тебя сделать копию архивных документов, – сообщает она мне. – Но я решила иначе, ведь ты очень дорожишь и формой своей, и жизнью, наверное, будет лучше, если документы будут настоящими.
– В смысле, на моё имя? – понимаю я, хотя командир говорил, что для аутентичности бумаги должны быть.
– На, возьми, – протягивает мама бумаги, которые я разглядывать начинаю.
Солдатский медальон на моё имя и званием сержанта, комсомольский билет, бумага об окончании курсов усовершенствования командного состава для младших командиров, на деле ненужная, на мой взгляд. Этот набор документов необходимым был, насколько я помню,и теперь я понимаю, что мне мама сказать хочет: я собой должна оставаться. Что бы ни случилось, я должна быть собой– вот что мне мама сказать пытается.
– А может быть, я лучше с тобой? – предпринимаю робкую попытку и сама понимаю, что попытка жалкая.
– А если ничего не будет или случится позже, то ты подведёшь своих друзей, – замечает мама. – В двадцать пятом году едва не началось, но одумались же. Вот и теперь, надеюсь, одумаются.
– Тогда хорошо, тогда ладно, – киваю я, ведь она права.
Мамочка всегда права, всегда-всегда. С этими мыслями я засыпаю, а утром вполне спокойная уже, потому что мы по сути на наш фронт отправляемся. Пусть он больше игровой, но менее реальным он не становится, вот что. И за завтраком я об этом думаю, и, одеваясь, тоже. Мама же стоит и смотрит на меня с улыбкой, будто провожает на фронт.
– Я подвезу тебя до места встречи, – произносит мама,– а то полицию удар хватит от твоего вида.
– Ну не такая я уж и страшная, – смеюсь в ответ. – Вези, мама.
И вот мы внутри современного автомобиля. Маме есть о чём подумать, а я чувствую себя действительно как перед походом. По городу пролетают полицейские машины, я отмечаю взглядом комендантские патрули, которых в это время почти и не бывает, и тревожно мне отчего-то на душе. Но вот и две наши зенитки… Остаётся только с мамой проститься, унять отчего-то тоскливо занывшее сердце и занять место в строю.
Мы стоим перед наставником, одетым в форму лейтенанта, что для командира взвода вполне логично, хотя обычно он с капитанскими петлицами. За нашими спинами две полуторки с прицепленными зенитками. Не знаю, как у ребят, а у меня даже бельё стандарта сорок первого года, ну и единая с мужчинами форма: шаровары, гимнастёрка, пилотка. Полевая форма, а не повседневная, ведь мы бои будем изображать. Ну и пострижена я сейчас под мальчика, вчера захотелось мне. Если начнётся то, чего мама опасается, за волосами следить станет резко некогда.
– Товарищи, враг у ворот Ленинграда! – командир совершенно серьёзен, а вот редкие прохожие этим утром смотрят на нас с огромным удивлением, даже патрули останавливаются. – Наша задача…
Ну да, не дать прорваться, прикрыть грудью и тому подобное. Очень характерные для той поры речи, я и сама так умею, мама научила. А вот прохожие просто в шоке, по-моему, только патрульные смотрят серьёзно. Правильно они смотрят, наши две зенитки способны сбить беспилотники. По крайней мере, по идее. Проверять, так ли это на практике, мне сильно не хочется.
– По машинам! – выкрикивает наставник, и мы лезем в полуторки – по два расчёта на полуторку. Откуда они только взялись…
Я встаю у борта, глядя на человека, что дал мне очень многое в этой жизни. Когда машина трогается, срываю пилотку, начав ею махать, прощаясь. Чувствую я, что прощаться нужно, и дело даже не в том, что начаться может, а просто ощущение такое, будто действительно на фронт отправляюсь. Полуторки тем временем выдвигаются, насколько я вижу, на юг, а не на север, что логично – по условиям, надо врага именно что остановить, а он наступает…
– Споёмте, друзья, ведь завтра в поход… – начинаю я песню, которую тут же подхватывают ребята.
Петь «Вечер на рейде» начали позже, в сорок втором, по-моему, хотя она в сорок первом написана, но что-то там не сложилось с цензурой. Просто сейчас настроение как раз под эту песню – минорное, будто и на самом деле ждёт нас фронт. А в кармане у меня комсомольский билет, на шее медальон, хотя так именно делали довольно редко, но я считаюсь младшим командиром, так что вполне могу быть приверженкой уставов, тем более девушка. Я читала, как тогда к нам в армии относились…
В поля
Глядя на наши полуторки, люди останавливаются. Куда-то шедшие доселе курсанты встают смирно, приветствуя нас, а полуторки всё катятся прочь из города. И вот кажется мне, что Санкт-Петербург покидаю я навсегда. Никогда мне больше не увидеть его именно таким. И я замираю, вбирая взглядом куда-то спешащих людей, бегущие трамваи, рекламу… А люди всё смотрят на две полуторки, и поднимаются руки. Нас провожают так, как когда-то очень давно провожали солдат на бой.
– Вась, погоду глянь, – просит высокий даже сидя Иван своего товарища.
– Тише, нам телефоны брать запретили, – отвечает ему Василий. – Ну-ка, прикрой!
Ребята его со всех сторон прикрывают, а я вижу, как чуть ли не над городом серебристые истребители взлетают, их трудно с кем-то перепутать, особенно нам. Это совсем интересно, ведь чтобы прямо так, не было же никогда? Ну а если тут летающая мелочь, то зенитки лучше развернуть, может, пострелять успеем… Эксперт по войне с форума говорил, что против мелочи наши орудия очень даже.
– Ого, это как? – Василий явно ошарашен. – Ребята, в городе учения гражданской обороны объявлены.
– В смысле, учения? – не понимают его, а он прямо с экрана читает.
– Учения не связаны с реальной угрозой, но соответствуют действующим регламентам и рекомендациям по Гражданской Обороне. Город работает в штатном режиме. Просим соблюдать спокойствие и следовать инструкциям на местах, – запинаясь, читает Василий сообщение, судя по всему, на официальном канале города.
Алексей становится очень уж хмурым, сразу же пересаживаясь ко мне, а парни делятся мнениями на тему того, что это может значить. Мне тоже интересно, кстати, потому что такое сообщение может значить, например, эвакуацию мирного населения или ещё что-то подобное. Но ни о чём таком на уроках не рассказывали, о прошлом разе,в смысле, поэтому мне очень странно и немного страшно.
А мы едем всё дальше, и кажется мне, что действительно должны с ребятами мы закрыть город от угрозы. Вот остаётся позади пост ГАИ, военные на котором ставят шлагбаум, закрывая въезд в город, что логике учений соответствует, а мы всё едем. Полуторки наши отдаляются от города, при этом есть у меня ощущение, что как-то далековато мы отъезжаем, но, наверное, это мне только кажется. Проходит час, другой… На руке моей часы, копирующие женские часики той эпохи, чуть ли не ручная сборка, тоже мамин подарок, кстати.
Вот машины съезжают на грунтовую дорогу, двигаясь уже по ней и оказываясь в низине, что совсем уж нелогично для зениток. Но раз так сказано, то пусть будет. А полуторки тем временем разворачиваются среди кустов, как уже не раз бывало, только обычно орудие было одно, а тут целых два, что мне кажется совсем уже необычным. Не было же никогда такого, откуда вторая-то?
– Становись! – звучит команда.
Меня аккуратно вынимают из кузова, Алексей, кстати, успевает, а через минуту оба расчёта стоят перед товарищем лейтенантом, если судить по петлицам. А если не судить… Но он говорит нам сейчас о нашей задаче, совершенно неожиданно меняя тон с военно-командного на обычный.
– Ну что, здесь с завтрашнего дня и начнём, – сообщает нам руководитель клуба и мой наставник по совместительству. – Пока разворачиваем пушки, ставим палатки, готовим обед. Сержант Антонова!
– Я! – реагирую на него вполне уже рефлекторно.
В целом, чего он хочет, понятно: обед на мне, ведь я тут девушка. Вот такое разделение труда, раз девушка, то с ходу кухарка. Хорошо хоть о древнейшей профессии мыслей не возникает, статью помнят все, и что за неё делают —тоже. Так что сейчас мы все вместе отцепляем зенитку, разворачивая её, опуская упоры-домкраты и маскируя. Если не знать, какой сейчас год, вполне можно представить…
Пока ставят палатки – их четыре: два шатра для парней, палатка для меня, палатка для командира – я отправляюсь в лес за сухостоем, которого тут навалом. Надо развести огонь, ведь теперь нам месяц на костре питаться, потому что полевую кухню наставник почему-то не захватил. Возможно, потому что с ней обращаться не так просто, а может, и для большей реалистичности.
Набираю сухих плашек, для нас тут совершенно точно приготовленных, хотя знаю, что немного угля у нас с собой есть, то есть всё не так плохо. Котёл на треноге уже стоит, я же занимаюсь костром, не боясь испачкаться. Форма-то на мне уже явно ношеная – сама разнашивала, но и совершенно чистой она быть не может, всё ж таки мы тут считаемся как воюющие, так что всё должно быть натурально, как говорили тогда. У нас всегда всё натурально, насколько я судить могу, да и некоторые историки, как-то к нам приглашённые, подтверждали. В прошлом году их приглашали.
Воду кто-то уже приволок, кашу сделать проблемы нет, тушёнка тоже имеется, да и вообще паёк по нормам «довоенным», как они тогда назывались. Вот я и занимаюсь готовкой, чтобы затем пригласить всех к столу. Миски есть у всех, ложка, как положено, за голенищем. Кем положено держать ложку в антисанитарных условиях, я не уточняла. У меня есть отступление от формы – сапоги не кирзовые солдатские, а, скорее, офицерские, хоть и не было в сорок первом офицеров ещё. Командирами они назывались. Командирами Красной Армии.
– Товарищи, к столу! – зову я ребят, когда каша сигнализирует о готовности в свойственной ей манере.
– Молодец у нас Зиночка, – улыбается командир, подавая миску первым, куда я от щедрот и наваливаю солидную порцию.
– Суп да каша – пища наша, – цитирует поговорку Алексей, радостно улыбаясь.
– Не спешим, всем достанется, – прикрикиваю я на ребят, одновременно миски протянувшим. Привычно мне это всё, да и им, на самом деле, тоже.
Вот сейчас накормлю наших мужчин да сама поем, а там посмотрим, что командир нам припас… Наверное, по своему обыкновению, неожиданность какую. С него станется, конечно. Любит он это дело… Но пока я наваливаю кашу и себе, с тоской думая о мытье котла, очень немаленького, кстати, и принимаюсь за еду. Пока что у нас всё хорошо и спокойно. Правда, ощущения странные и звуков почти нет, только лесные, а мы хоть и отъехали порядочно, должны бы город слышать, самолёты пролетающие что ли, шоссе опять же, но нет – тихо очень, как будто мир замер в ожидании чего-то, и чувствую я себя поэтому… странно.
Вкусная каша получилась, умею я. Действительно готовить умею, особенно простые такие блюда, как будто нет у меня в жизни особых разносолов. Маму можно понять, кстати, в таких блюдах химии минимум, а учитывая, где она работает, может к химии относиться с большим недоверием.
***
Ну на войне понятно зачем, а сейчас-то почему у нас круглосуточное дежурство? Я думаю об этом, сидя на месте наводчика и глядя в усыпанное звёздами небо. Связи у нас никакой нет – всё по-взрослому, и как там дела в городе, я себе даже не представляю. Если действительно эвакуация, то неподалёку должны колонны проходить, а у нас тихо, будто вымерло всё. Это если они на юг, а если нет? Ни вертолёт не прострекочет, ни самолёт не прогудит, что необычно, ведь если я не запуталась в местности, Пулково должно где-то недалеко быть. Тихая очень ночь, отчего даже страшно немного…
Всё-таки объявление жутковато прозвучало, но ребята с наставником не поделились, да и потом Алексей только плечами пожал. Необычно себя парни ведут, на самом деле. Может быть, это потому, что они взрослые,и если что случится, уверены, что нас точно не забудут. А может, настроились на сорок первый год и не воспринимают реальность. Спят сейчас, только наш расчёт бдит.
– Страшно? – спрашивает меня Витька, он в институте связи учится.
– Самолётов нет, и вообще ничего не слышно, – признаюсь ему, потому что остальные бдят лёжа, готовые подняться, если что, а мы с ним наводчики, должны на своих местах быть.
– Это командир в «дырку» залез, – объясняет он, но я не понимаю. – Ну тут ничего никогда не летает, отчего ощущение полной тишины. Специально он это, понимаешь?
– Вот оно что… – удивляюсь в ответ. Я себе уже напридумывала, а оно вона как – место особое, оказывается.
– Ты, если хочешь, подремли, – предлагает мне Витька. – Завтра сонная будешь, а у нас программа на боевую учёбу.
И я прикрываю глаза, погружаясь в сладкую дрёму. Ничто меня не беспокоит, покой снисходит, и я засыпаю уже накрепко. Не очень удобно спать полулёжа, привалившись к станине автоматической пушки, но притомилась я от шагистики, которой нас наставник обложил сразу после обеда. Вот такой у него «отдых». А с утра начнётся работа, как у настоящих зенитчиков. Каску надо будет надеть, а не то достанется на орехи… Тренировать будет, как в прошлом году, хотя, по-моему, я уже рефлекторно все упражнения делаю – руки помнят. А со стороны должно очень красиво смотреться – слаженная работа расчёта.
Мне ничего не снится, да и мысли не одолевают. Если завтра случится личное время, обойду окрестности, посмотрю, действительно ли только у нас ничего не слышно или сюрприз какой ждать следует. Даже если и будет то, чего мама опасается, я ничего сделать не смогу, только спрятаться, ну а потом, учитывая, что этим, с запада, мы живыми не нужны, будет партизанская война.
С этой мыслью я просыпаюсь под звук горна, играющего побудку. Это кто такой умный у нас? Горн на боевой позиции – как указатель на батарею. Головотяпство, если подумать, но парни уже выбегают на зарядку, и вот тут я замечаю то, чего раньше не видела – тренированные они, накачанные все, как на подбор, отчего я, конечно, застываю, их глазами пожирая. Красивые они, ничего не скажешь, даже очень, а Алексей среди них взгляд притягивает, буквально гипнотизируя.
С одной стороны, надо завтрак готовить, но тут есть нюанс – пока меня не сменили, нельзя. Поэтому или меня сейчас заменят кем-то, что тоже не по уставу, или парни сами выкручиваться будут. Нельзя на пост боевой вместо завтрака ставить, устав запрещает, но я пока улыбаться не буду, а погляжу, как командир справится, а сейчас у них зарядка да умывание, а у меня возможность на парней поглазеть.
До шестнадцати мне две недели ещё, это если по правде, а вот если по документам, что в кармане лежат, то едва-едва девятнадцать стукнуло. Это я тоже сразу не увидела, но не возражаю, мама права, потому что пятнадцатилетняя сержант – это не смешно. И вот тут смотря как считать… Вот в двадцать первом веке мне никто девятнадцать не даст, в отличие от двадцатого, насколько я наставника поняла. Изменились внешне люди за сотню лет, да и часты были в той войне приписки. Дети себе года приписывали, чтобы врага громить – вот где героизм…
Ага, завтракают вчерашним ужином, значит, сейчас сменят,и можно будет нормально поспать, а потом и во вторую очередь со всеми позаниматься. Сейчас командир наш дневной расчёт мучить будет, а потом уже и за нас примется. Во-первых, солдат скучать не должен, а во-вторых, не первый год мы уже так, и лучше зенитка, чем «ножку тянуть» в строевой подготовке, коромыслом её об забор.
– Сменить расчёт! – звучит команда.
Есть у меня нехорошее предчувствие, что вскоре мне предстоит изменить своё мнение о том, что будет, а пока я привожу себя в порядок, иду умываться и есть в свою очередь. Если команды отдыхать не будет, что возможно, надо наготовить на другую очередь и заниматься, похоже, хотя наше время вечернее и ночное. На самом деле, такое распределение неправильное, но… Кажется мне, что на выносливость у нас нынче тренировка. Бывает такое, на самом деле, когда сутки спать не дают, вот в прошлом году было, так что не удивлюсь.
– А, товарищ сержант! – усмехается неожиданно появившийся командир, будто обдумывая очередную пакость. – Два часа у тебя свободного времени.
– Есть! – сразу же отвечаю я. Попробовала бы не ответить, только и увидела бы это свободное время.
На самом деле, подарок царский – далеко не уйду, но вокруг совершенно точно оглядеться смогу. При этом котёл мыть команды нет, и готовить тоже, как и спать. Можно два часа на сон потратить, но я решаю иначе – оглядеться, для чего иду в сторону холма. В кобуре моей наган, пустой, масс-габаритная модель, но тем не менее, по голове можно дать, например, кроме того, положено при себе иметь, вот я и имею.
И вот я достигаю холма, сразу же увидев Петербург. Насчёт двух сотен километров я, конечно, сильно погорячилась – на горизонте он почти, но не сказать, что маленький, так что, может, тридцать, а может, и пятьдесят километров, откуда мне знать. Но выглядит он чуть ли не вымершим, такое у меня ощущение. А вот затем я в воздухе низкий гул слышу, страшный такой, разворачиваясь спиной к городу и…
Вспышка яркая, от которой я на землю бросаюсь, быстро уползая прочь, но тут будто что-то подхватывает меня в воздух, и только краем глаза вижу я страшный огненный гриб над родным городом. Но тут вдруг чувство полёта сменяется яростными взрывами вокруг, ударяя меня о что-то.
Кажется, я куда-то ползу, стараясь спрятаться от взрывов. И ещё как-то слишком больно голове, всё вокруг вдруг нереальным становится, как на картинке, а потом стремительно темнеет, будто я попала в трясину, засасывающую меня с неутомимостью промышленного пылесоса. Из последних сил я ползу, ползу, пол…
