Читать книгу "Предназначение"

Владарг Дельсат
Предназначение

Восемнадцатое кратерия, Савельев

Писк коммуникатора выдергивает меня из размышлений. Он настолько неожиданный, что я просто забываю, о чем только что думал. Нахожусь я сейчас как раз на «площади» – так называется большое помещение на пересечении коридоров пассажирского орбитального порта Гармонии. Что я здесь забыл, совершенно не помню. Стоп, коммуникатор же! А, это подтверждение получения квалификации и отпуска. Положено так в «Щите» перед стажерской практикой – отпуск. В моем случае в гордом одиночестве.

Наверное, стоит домой отправиться, на Кедрозор. Совсем рядом там с заповедником наш дом, мама там, папа, друзья детства… Хотя нет, они по службам разбросаны. Значит, отправлюсь в зону отдыха, чтобы просто полежать в тишине. А там и родители с работы вернутся, они у меня в Службе Движения трудятся, а вот сын аж в «Щите», если не вышибут. Что-то мне не сильно понравилось, как «психи» меня в последний раз опрашивали, какое-то состояние после этого гнетущее у меня. Наверное, все же отдохнуть надо.

Вот и рейсовый на табло зажегся. Я направляюсь в соответствующий коридор, ни о чем особо не думая. Мама, наверное, ворчать будет о том, что семьи у меня и не предвидится даже, но тут насильно мил не будешь. Валя решила, что ей со мной не по пути, а мне только и остается принять ее решение. Она медик из флотских, вместе мы были весь старший цикл школы, а потом и в Академию Флота вместе поступили. Что вдруг случилось – совершенно непонятно.

А может, попытаться ее расспросить? Должна же быть какая-то причина? Только вот избегает меня Валя, что совсем странно. Интересно, почему мне эта мысль раньше в голову не пришла? Надо ее хорошенько обдумать, как учил нас товарищ Синицын. С этими мыслями я вхожу в рейсовый и почти сразу вижу ту, о которой думаю. Валентина сидит спокойно, а я с трудом подавляю первый порыв подойти к ней. Сначала надо понаблюдать. Странно, что мой дар никак не реагирует, но он величина непредсказуемая, поэтому я усаживаюсь на два ряда позади нее. Нужно представить, что это не Валя, а просто похожий на нее разумный. Разумная, точнее.

Лететь нам пару часов благодаря новым двигателям и коридору перехода, это достаточное время для наблюдений и принятия решения. Учитывая, что Валя старательно пряталась почти год – два цикла обучения, – за возможность просто посмотреть на нее я на многое согласен. Итак… Я припоминаю методы, о которых нам на уроках рассказывали.

Девушка ка-энин, вид сзади… Точнее, частичный вид – часть спины, плечи, шея, голова с ушками серебристого, очень красивого цвета. Спина в светло-зеленом медицинского цвета комбинезоне прямая, насколько я вижу, значит, поза напряженная. Странно, с чего бы вдруг? Плечи приподняты, но недвижимы, а ушки смотрят прямо вперед, при этом словно застыли, что у ка-энин, строго говоря, не встречается – у них уши в постоянном движении или прижаты к голове.

Итак, по первым наблюдениям, Валя напряжена, что очень странно, ведь она летит домой. При этом смотрит прямо перед собой. Что может быть причиной такого поведения? Обидели? Нет – уши бы выдали. Напугали? Тоже нет, по той же причине. Но что тогда?

Проходит час, затем другой, и чем дольше я смотрю на нее, тем более отчетливо понимаю – это не Валя. Это квазиживой или вообще робот, потому что поза не меняется совершенно, а такое у живых существ вероятно только в случае серьезных медицинских проблем, которые тоже невозможны, так как коммуникатор бдит. Значит, со здоровьем все в порядке. Тогда в чем же дело?

Посмотрев на боковой экран, замечаю, что в систему Кедрозора мы уже вышли, получается, связь уже возможна. Как выпускник академии «Щита», я имею кое-какие права. И вот учитывая эти права, я сейчас запрашиваю через коммуникатор местоположение Валентины Станиславовой, выпускницы академии Флота. Полученный ответ возможность ошибки исключает, поэтому я делаю еще несколько запросов, понимая: либо что-то случилось, либо у нас проблема.

Товарищ Синицын говорит, что всегда лучше быть параноиком, чем трупом, поэтому мне нужно решаться. Или я считаю, что мне все кажется, или рискую потерять Валюшу навсегда. Но проблема в том, что я и так ее, по-видимому, потерял, так что выбор однозначный. Нужно справиться со своей нерешительностью и все-таки сделать то, о чем говорит инструкция. Они кровью все писаны, потому лучше использовать чужой опыт, чем обжигаться на своем. Вздохнув, прокручиваю список контактов и прижимаю красный сенсор.

– Валентина Станиславова, рейсовый на Кедрозор… – мне очень сложно сейчас сказать то, что уже очевидно, но я люблю ее. – Код сто два.

– Вас встретят на станции, – звучит в ответ. – Окажите поддержку.

– Есть, понял, – вздыхаю я.

Распоряжение логично: я доложил, мне и контролировать ситуацию. На экранах видно, как, подрезая наш маршрут, к станции устремляется какой-то катер, явно намереваясь протаранить саму станцию. На самом деле этого нет, экраны показывают только для нас, но это обосновывает мотив причаливания к другой станции. Судя по виду катера, у него отказал маршевый, вот и несет его. На мой взгляд, все достоверно, а Валя вообще никак на это не реагирует. Учитывая код, который я дал, наши ожидают уже чего угодно – от квазиживого до ходячей бомбы.

Рейсовый подходит к боевой станции, принадлежащей флоту Обороны. Срабатывают захваты, ведь для рейсовых звездолетов эти станции предназначены мало. Пассажиры встают и одновременно с ними и Валя, при этом двигается она действительно как робот. Вот разумные начинают движение, я напрягаюсь внутренне, но на моем лице улыбка, да и вообще я довольно спокоен. Внешне.

Короткий коридор перехода, я иду вслед за всеми, поэтому успеваю увидеть упавший сверху стакан иммобилизатора. Это закрытый наглухо цилиндр, способный выдержать даже, по идее, термоядерный взрыв. Он полупрозрачный, поэтому видно, что делает объект внутри. Так вот, Валя просто останавливается и ничего больше не делает, не показывает свою реакцию, которой просто не может не быть.

– Здравствуйте, товарищи, – подхожу я к щитоносцам. Они бы хотели меня послать далеко и надолго, но видят эмблемы, поэтому просто кивают.

– Не квазиживая, – качает головой один из них, а я чувствую просто непреодолимое желание связаться с наставником.

Получается, Валя – не Валя? И что теперь делать?

***

С Ильей я связаться не успеваю, потому что он как чувствует – присылает мне вызов, а мне же нужно выяснить, что с «Валей» делать, поэтому я посылаю запрос о связи в ответ на его вызов. Чего бы ни касался его вызов, я не могу ее оставить так, не разбираясь, в чем дело.

– Что случилось, Анатолий? – с ходу интересуется товарищ Синицын.

– У меня дело, можно сказать, личное, – осторожно начинаю я, не зная, как объяснить. – Но одновременно не слишком, потому что Валя выпускник академии Флота, и я…

– Коротко и ясно, – приказывает он.

– Иммобилизовали, – отвечаю ему, вздохнув. – Она странная.

– Берешь с собой и экстренным ко мне. Ты на Кедрозоре? – жестко произносит главный следователь.

– Точно так, – от неожиданности традиционно отвечаю я.

И вот тут начинается очень активное шевеление. Находящиеся рядом со мной щитоносцы сразу же получают вызов, что заметно по их сильно удивленным лицам, затем они с кем-то связываются, и все это, не вступая со мной в разговор, так что не успеваю я оглянуться, как меня уносит в сторону Гармонии скоростной звездолет «Щита». Такой скорости я еще не видел…

Сидя в кресле скоростного корабля, я посматриваю в сторону «стакана», где находится недвижимая «Валя». Диагност показал, что это не квазиживой организм, а вот какой именно, непонятно, поэтому работают кровью писанные инструкции. В моей душе тревога, хочется вскрыть стакан и вытащить из этого существа правду: где моя Валя? Но пытать я не умею, а до момента, когда ее примут медики, что-либо делать просто запрещено. К тому же она там вообще не шевелится. Что это значит?

С большим трудом беру себя в руки, запрещая себе сейчас думать о девушке, которую… люблю. Да, люблю, это я понимаю очень хорошо, только вот почему я не пытался объясниться все это время? Вот это мое поведение мне самому совершенно непонятно. Нехарактерно для меня, как мне кажется, сдаваться и опускать руки. Может ли так быть, что на меня самого как-то воздействовали?

Звездолет входит в гиперскольжение, устремляясь к Главной Базе по кратчайшему пути. Погрузившись в воспоминания, я понимаю, что изменение в наших отношениях произошло как-то мгновенно, причем у обоих. Пытаясь вспомнить более-менее точный момент, понимаю – все произошло после контроля психослужбы, вот только, что было во время этого контроля, я, хоть убей, вспомнить не могу. Это, кстати, совершенно ненормально, потому что память у меня идеальная. Значит, что-то тут не так.

– Коммуникатор, записи от четвертого новозара, – по наитию произношу я.

– Записи отсутствуют, – откликается мой верный прибор, и вот тут я стойку-то и делаю.

Такого просто не может быть, потому что коммуникатор пишет информацию постоянно: новости, состояние организма, протокол переговоров, а тут вдруг ничего нет? Так не бывает. Значит, меня тоже надо проверять – и коммуникатор, и мнемограф, и чем быстрее, тем лучше. Не только оттого, что так положено, но еще и из-за внутреннего дискомфорта. Почему же раньше я об этом не подумал, что изменилось?

Такое ощущение, что я был во сне, а затем просто проснулся на «площади». И вот именно этот момент мне не слишком нравится. Что могло произойти? Посматривая в экран, который здесь в единственном числе, я вижу, что звездолет уже вышел из гиперскольжения и маневрирует, подходя к Главной Базе. Насколько я понимаю, встречать меня должны комендачи, надо будет им выдать указание сразу же. Комендантские отряды – это подразделение охраны станции, проверяют их тщательно, так что, скорее всего, они в порядке.

– Корабль не управляется, – информирует меня разум звездолета.

Ну это, положим, логично – мы захвачены силовым захватом Базы, которая сейчас нас куда-нибудь сунет. Судя по всему, в специальный ангар, что уже сразу очень хорошо. Я сижу и ничего не делаю, ибо ничего сделать не могу. Впрочем, это очень даже хорошо, можно сосредоточиться на своих мыслях.

Проходит несколько минут, и в рубке, которая единственное помещение скоростного звездолета, появляются офицеры с эмблемами комендантской службы. Они держатся на расстоянии, сканируя и меня, и «стакан» выносными сенсорами диагноста.

– Меня необходимо срочно под мнемограф, – подаю я голос. – А коммуникатор распотрошить по максимуму. Считайте, возможные три нуля.

– Вот как, – ошарашенно реагирует старший комендачей. – Тогда пошли, товарищ лейтенант.

Поднявшись на ноги, я глажу холодную гладкую поверхность «стакана», а затем, вздохнув, двигаюсь на выход. За мной пристраиваются и товарищи офицеры, страхуя. Хорошо хоть не иммобилизуют, но тут понятно почему – я сам их известил о необходимости процедуры. В этот самый момент коммуникатор издает громкую трель, а в трансляции звучит мелодия… От звуков этой мелодии у меня волосы за малым дыбом не встают. Эта мелодия знакома каждому, с ней далекие наши предки шли в бой, зачастую последний. И означает она общую тревогу, что уже очень нехорошо.

– Твою же… – явно сдерживает себя старший наряда. – Капсулу мы доставим, а вам необходимо…

– Нет, сначала мнемограф, – качаю я головой.

– Ну, вольному воля, – избегает спора офицер. – Что ж такое началось-то?..

Я тоже очень хотел бы знать, что именно у нас началось, впрочем, думаю, еще узнаю, мимо меня не пройдет. А пока я двигаюсь в направлении подъемника. Меня сопровождает… Ага, квазиживой сопровождает, это правильно. Если со мной что-то не так, он и остановить сумеет, и доставить куда нужно. Сейчас мнемограф поможет установить, что именно со мной произошло, а затем я и к товарищу Синицыну явлюсь, потому что происходящее никому понравиться не может.

Вот что интересно: это свои какие-то враги завелись или все же внешнее вмешательство? Если второе, тогда у нас с большой вероятностью Враг, а вот если первое… думаю, мы обязательно разберемся, потому что выбора нет, как нет и других вариантов, а Валюшу непременно найдем. Если заколдована, как в сказке, – расколдуем, а если выкрали ее, тогда найдем и воров примерно накажем.

Вот и госпиталь Базы. Я снимаю с руки коммуникатор, отдавая его сопровождающему, а сам замираю: от коммуникатора тянется какая-то нить прямо в тело, чего быть не может, а это значит – у нас нештатная ситуация.

– Нештатная ситуация! – подтверждая мои мысли, звучит сигнал. – Биологическая опасность! Внимание…

Все, теперь разумным совершенно точно будет чем заняться, а я…

Четвертое июля, Татьяна

Сорок четыре дня назад умерла тетя Варя. Я опять совсем одна, как тогда, когда меня увозил поезд в неизвестность, а я совсем не понимала, почему я жива. И зачем мне жить, не знала, ведь они забрали у меня все.

Они пришли на рассвете… Нет, не так. Сначала все плакали, затем успокоились, потом уже вокруг все бухать начало, и мама нас с сестренкой прятала в подпол. Почему она не ушла, как другие? Теперь уж и не спросишь – унесла маму в рай фашистская печь. Так вот, бухало все, а потом голодно очень стало, и только позже пришли они. Мы думали, что это просто другие дяди, но оказалось, что мы для них хуже животных, а они страшнее волка.

Я не очень хорошо помню, что было, только страх и голод. Мне три годика было всего, когда ушли наши. А однажды нас всех взяли и погнали куда-то. Пять мне, наверное, было… Или даже четыре… Сначала пешком гнали, а потом и на поезде. А за нашими спинами полыхало родное село. Я туда, кстати, так и не вернулась, потому что некуда возвращаться.

Мама исчезла сразу, и остались мы с сестренкой вдвоем. Я помню поезд, страшные бараки, где о нас заботились старшие ребята, но их убивали очень быстро. Не хочу об этом рассказывать, потому что лагерь до сих пор в сны приходит, хотя столько лет уже прошло… Да. Барак – это большая длинная комната, уставленная нарами до потолка, а по коридору между ними голодными гиенами рыщут ауфзеерки, капо и пипли. Ауфзеерки самые страшные – они могут избить просто ни за что… Я закрываю глаза и снова оказываюсь в детском бараке жуткого лагеря. Там очень голодно и страшно…

С нами что-то делали; моя детская память не удержала ничего из того, что творили звери с нами, но моя сестренка не дожила до освобождения всего несколько дней. Наши пришли неожиданно, поэтому, наверное, нас всех убить не успели. А потом я плакала, глядя на мертвые тела зверей, но… Но мне уже было все равно, потому что я просто не понимала, что происходит.

Я снова закрываю глаза и вижу оскаленную пасть овчарки, что хочет вцепиться в меня и рвать на куски. Я знаю, как это бывает. Я знаю, как вешают, как забивают насмерть, как страшно попасться кому-нибудь из этих зверей… Будто на экране кинотеатра за сомкнутыми веками встает одетый в белый халат зверь, и я слышу страшный крик сестренки. Зачем я выжила? Зачем? Как мне жить без нее?

Я плачу. Так, чтобы никто не видел, я плачу, вспоминая ее, ведь нет на свете никого у меня. Совсем никого нет. И детей у меня не может быть, испортили во мне что-то фашисты проклятые. А если детей быть не может, то какая семья? И мужчин я боюсь, а от белого халата в панику впадаю. Ничего не могу с собой поделать – просто ужасом захлестывает.

Когда нас освободили… Я запомнила теплые руки нашего воина, его красную звезду во лбу и уже думала, что он защитит, но он отдал меня страшным в белых халатах. Просто передал, а я цеплялась за него, молила оставить себе или убить, но никто меня не спрашивал. Я плакала, ожидая боли, не принимая тех, кто в халате, за наших. Почти и не помню я госпиталь…

От сестренки ничего не осталось, только пепел и косточки. Даже могилы у нее своей нет – братская на месте страшного лагеря. И вот так меня вместе с другими на поезде отправили в детский дом. Поезд шел долго, нас кормили, хотя для тех, кто нас освободил, это было непросто. Эшелон санитарный, они все в белых халатах, а мы… И вот, когда кормили, я думала, что отравить хотят, ведь не баланду давали… И жить мне совсем не хотелось. Мы долго ехали, дрожа и ожидая лютой смерти каждый день, потому что в слова не верили уже.

Кто-то решил, что на юге нам будет лучше, поэтому я попала в детский дом у теплого моря. Кто бы знал, как часто мне хотелось уплыть к сестренке… Только тетя Варя поняла меня и согревала все то время, пока я училась. Школа, которую я окончила с отличием, потом техникум. В институт надо было далеко ехать, а уезжать от тети Вари я не хотела. Краснодарский сельскохозяйственный техникум, в котором я три года отучилась, потом еще курсы повышения квалификации, и вот уже я агроном.

Я люблю заниматься с растениями, потому что людей я боюсь. Я все равно боюсь всех людей, ведь они у меня отняли сестренку. Я знаю, что фашисты нелюди, но даже сейчас врача пугаюсь до обморока. Тетя Варя меня забрала себе, став почти мамой, только вот мамой себя называть не позволяла, а мне так нужно было… И вот совсем недавно она умерла. Тетя Варя блокаду пережила, была из Ленинграда вместе с детьми эвакуирована, наверное, поэтому так мало прожила, а я… Я снова одна.

И будто вновь я маленькая, никому не нужная девочка, у которой просто-напросто никого нет. Остается только ждать, когда смертушка смилостивится надо мной и заберет к маме и сестренке. В детстве я Смерть представляла такой строгой тетей, она возьмет меня за руки и отведет в волшебную страну, где чужих детей не бывает. Ведь я была чужой… Как будто лагерь меня в синий цвет перекрасил!

Я сижу на могиле тети Вари и снова, как когда-то давно, не понимаю, зачем мне жить. Вокруг кипит жизнь, бегают не знающие ужаса войны дети, ходят люди, но нет в их сердце места для меня, а я себя в двадцать три чувствую уставшей. Просто смертельно уставшей ощущаю себя. Сегодня день выходной, поэтому я на могиле единственного близкого человека.

Неподалеку стоит мой «ИЖ-56» с коляской, от дяди Сени полученный. Он руководитель колхоза, а я все еще маленькая девочка, поэтому все для меня дяденьки и тетеньки. Они очень хорошие, просто не могут принять чужую… будто заклеймена я на веки вечные для них – чужая, никому не близкая. А так хочется родных рук… И я падаю на колени перед простым деревянным крестом, заходясь в рыданиях. Нет никого в воскресный день на кладбище, потому и поплакать можно. Не увидит меня никто…

Я так привыкла – никто не должен видеть моих слез, потому что звери за это били. Им нравилось очень, когда дети кричат от боли, а еще на кусочки резать тоже. И наши… Они почему-то не поняли меня. А может, я после смерти сестренки просто не могла никого принять, потому что мы близняшками были и… Как будто половину меня оторвали – больно.

Давеча Сергеич, наш зоотехник, рассуждал громогласно о том, что будет, если летающая тарелка к нам прилетит. Напугал он меня очень, ведь говорил о том, что инопланетян, если что, разрежут, чтобы посмотреть, как они устроены. Не говорить с ними начнут, а разрежут. И я поняла: он страшный, не зря же в белом халате ходит. Но говорить о том нельзя – враз заметут, а мне хватило и немецкого лагеря.

***

Пыль за спиной столбом встает, а я с поля возвращаюсь. Время все еще горячее – уборка. На мой взгляд, урожай хорошо выглядит, новый сорт вдвое зерна даст, потому будет нам грамота и благодарность для всех, а я в отпуск поеду. Куда-нибудь к морю… Или в лес? Наверное, в лес было бы лучше. В Сибирь, где народа почти нет. Усесться в избушке, тем более что до середины августа я совершенно точно никому не нужна. Да, надо оформить прямо с завтрашнего дня!

Приняв решение, сворачиваю к правлению. Мой «ИЖ» ревет мотором, а я понимаю – давно надо было куда-нибудь в лес отправиться. Там нет людей, там тихо, только природа, и я, может быть, успокоюсь, ну… или с медведем встречусь. Боли я не боюсь уже, наверное, а от людей устала так, что хоть плачь. Именно с такими мыслями я оставляю мотоцикл у крыльца правления, а сама захожу в просторный холл каменного здания. Да, это не тети Варина избушка, здесь все современным выглядит, как в столице, наверное, – колонны белые, прямо дверь в Ленинскую комнату, но мне направо надо.

Председатель-то на уборке, скорее всего, а я сейчас человек здесь лишний, по крайней мере, мне это все кому не лень показывают. Не приняли меня люди, как и я не принимаю их. Надеюсь, Верка поймет, что меня стоит отпустить. Это секретарша Петра Степаныча, она щеки раздувает, как блок-капо, а при нем ведет себя, как пипли. И противно мне от этого, буквально скручивает всю, но ничего не поделаешь, надо унижаться, как в лагере, потому что любит она свою власть показать.

Я уже настраиваюсь на это, но тут слышу скрип тормозов. В следующее мгновение хлопает дверь, и в здание Петр Степаныч входит. Вот этот-то точно притворяться, что рад мне, не хочет. Он кривится, увидев меня, но это-то и хорошо – отпустит наверняка. Не нравлюсь я ему, чужая я здесь, пришлая… «Была в плену» это называется. Уродливое клеймо на всю жизнь, как и то, что на руке моей.

– А, это ты… Чего хотела? – быстро спрашивает он, желая избавиться.

– Отпуск… – тихо отвечаю я, с трудом удерживаясь от того, чтобы опустить голову. Те за взгляд один готовы были до полусмерти избить, а эти…

– Быстро пиши на два месяца! – это звучит приказом, в ответ на который хочется по стойке смирно встать. Морозным дуновением лагеря…

Я, конечно же, быстро пишу, хотя и удивляюсь очень сильно: два месяца это до сентября, но озимые же, я ведь должна решение принимать! Тем не менее пишу в двух экземплярах, а он подписывает не глядя оба. Почему два – понятно, мне же с чем-то в бухгалтерию за отпускными идти надо, ну и гарантия будет у меня на всякий случай. Хотя странно как-то… Как будто что-то задумал председатель, но что?

Впрочем, есть у меня ощущение, что рано или поздно и так узнаю, а сейчас я быстро отправляюсь за деньгами, чтобы поскорее покинуть это место. Прямо сейчас на станцию поеду, чтобы билет взять. До Краснодара тут рукой подать, а оттуда, наверное, поездом можно… Жалко, спросить некого. Просто не смогу я никому поверить, да и обманут наверняка, поэтому попробую сама, а там… Еще надо с собой хлебушка взять.

Деньги мне выдают неожиданно быстро, да и вообще ощущение у меня такое, как будто от меня стараются избавиться, так что уже через полчаса я ошалело сижу посреди горницы, пытаясь понять, что взять с собой. И чувство еще такое, как будто прощаюсь я с домом навеки. Но может быть, это и к лучшему? Здесь меня совершенно точно никто не любит – лишняя я, а там, вдали, может вдруг что-то сладится. Или вообще уволиться? Нет, это пока не к спеху.

Собрав в небольшой чемодан свои вещи, я закрываю дом, кидаю чемодан в коляску и еду в Краснодар. Отчего-то принимаю решение своим ходом отправиться. Мотоцикл потом можно возле ГАИ оставить, ничего с ним не случится. Есть у меня мысль все же, что я правильно поступаю, хотя и напасть на меня некому. Но если так выходит, то пусть будет…

Ехать мне часа два, а там возьму билет на ближайший поезд. Пока дорога, буду надеяться на лучшее, мечтать о своем и спать. По крайней мере, никто не будет смотреть на меня брезгливо или с ненавистью. Есть у нас и такие… Даже не знаю, чем я их так раздражаю. Вот в таких размышлениях еду я, затем выскакиваю на шоссе и увеличиваю скорость почти до максимальной.

На шоссе практически никого и нет, только редкие машины туда-сюда снуют, но вот и я еще еду. Серая нитка приближает меня к городу, а там и станция есть. Можно было бы, конечно, самолетом, да только не знаю я, что нынче в Москву летает, и летает ли… Мне или в Москву, или… не знаю куда. На вокзале узнаю, спрошу доброго дядю милиционера, которому все равно скучно.

Дорога ложится под колеса, как будто подгоняет меня что-то. Видать, действительно я ко двору не пришлась, раз от меня избавиться хотят. Тетя Вера говорила, что так бывает, вот и мне испытать довелось. Город появляется при этом совершенно неожиданно, но я здесь училась, потому знаю его. Вскоре я поворачиваю к вокзалу, и, остановившись, бегу к кассам. Чемодан мой украсть, конечно, могут, но не будут. Я напротив поста милиции остановилась. Вот и кассы.

Потолкавшись в очереди куда-то спешащих людей, добираюсь до заветного окошка. За ним усталая тетка сидит, на меня и не смотрит, а я уже расписание успела посмотреть и карту тоже, поэтому знаю, куда мне надо.

– До Москвы, пожалуйста, – произношу я, протягивая деньги. – Общий вагон.

– Через час отправление, – предупреждает она меня, а потом добавляет: – Второй путь.

– Спасибо, – сердечно благодарю я ее, принимая билет. Он без плацкарты, общий же вагон.

Теперь мне нужно купить хлеба, бородинского, потому что с детства я к нему привыкла. Еще бы чая… Но кто знает, сколько будет дорога стоить, поэтому решаю быть экономной. И вот тут случается первое мое чудо – но сначала я занимаюсь мотоциклом, подогнав его к отделению милиции.

– Вам чего, гражданочка? – интересуется у меня милиционер, смолящий папиросу у крыльца.

– Мне в Москву надо срочно, – объясняю я ему, показывая билет. – А мотоцикл служебный…

– Понятно, – улыбается он. – Езжайте спокойно, посторожим мы вашего коня.

– Спасибо! – радостно отвечаю я ему.

Слезаю с мотоцикла и не замечаю сама, как задирается рукав на левой руке, зато это замечает какая-то бабушка. Она охает и… обнимает меня. Вот просто так берет и обнимает, так бережно, как… Как только в детстве бывало. Она будто чувствует, что мне это надо, и так же, как в детстве, я плачу. Просто не в силах себя сдержать, я плачу в ее руках.