Текст книги "Выигрыш – смерть"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vyigrysh-smert-14713.jpg)
Автор книги: Владимир Безымянный
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Остальные рассказы были того же плана. На следующий день меня перевели в следственный изолятор. И надо же – по тюремному старшинству там правил Лелик! Тоном бывалого зека я спросил:
– Куда «гады» ставить? – хотя отлично видел сбоку от двери стойку с ботинками.
В отсутствие Лелика главенствовал Малыш – пятнадцатилетний ублюдок, прошедший спецшколу, спецучилище и оказавшийся наконец в тюрьме.
– Ты что, по второй ходке? – спросил Малыш, пораженный моей осведомленностью по части «прописки», игр, загадок и прочих камерных затей. Мой отрицательный ответ обрадовал его – иначе пришлось бы Малышу передавать власть. Потянулась однообразная тюремная жизнь. Перестукивание с соседней камерой, передача посылок «конем» на веревке, «прописка» новичков и нудная однообразная работа – вкладывание клепки в сепаратор подшипника. Клепка – работа не из творческих. В кольцо с дырками между выемками для шаров подшипника вставляются болтики. Из двадцати сепараторов складывается столбик, заворачивается в промасленную бумагу. На стол кладется длинный лист фанеры. Пропитанный машинным маслом, он помнит много поколений подследственных. Горе тому, кто неловко встанет, пошатнет и рассыплет готовые столбики… Поэтому их стараются сразу заворачивать… Кстати, удар ребром ладони по шее называется «макарон».
По мере увеличения моего тюремного стажа, я продиигался вверх по лестнице тюремной иерархии. Наивысшая ступень – заведующий «телевизором» – ящиком, где хранятся продукты из передач и ларька, делимые затем согласно рангам.
Суд прошел обыденно. Стыда перед товарищами, соседями и сокурсниками не было. Только бы дали поменьше! По совету сокамерников я сочинил длинное жалостливое последнее слово, смысл которого сводился к тому, что я осознал свою вину целиком и полностью, клянусь искупить ее добросовестным трудом и прошу назначить мне любое наказание, не связанное с лишением свободы.
Судья и народные заседатели откровенно скучали, слушая наши с Олегом похожие как две капли воды речи. Суд не внял заученным мольбам, и с шестью годами усиленного режима я отправился в «сужденку» – зал ожидания утверждения приговора. На год меньше получил Олег: свою роль инициатора кражи я не скрывал.
Через два месяца после разбора кассационной жалобы, с приговором, смягченным до четырех лет, и был этапирован в Н-скую ВТК.
Расстояние в восемьсот километров наш «Столыпин», цепляемый то к одному, то к другому поезду, преодолевал почти трое суток, Лишних неудобств конвой не чинил. Вода и вывод на оправку предоставлялись регулярно, но нервы у всех были на пределе. Продуктов на этапе было достаточно, кроме того, еще в тюрьме выдали по куску желтого сала, буханке хлеба и куле^ чек сахару. Если от чего и страдали, так это от скуки.
В нашем купе обнаружился педераст. Маленький, ушастый Коля вначале сопротивлялся домогательствам желающих воспользоваться его благосклонностью, на после первых оплеух скис:
– Делайте, что хотите, только дайте поспать.
По прибытии в колонию этап две недели провел в карантине. Жирная сытная еда вселяла оптимизм. Часто к решетке прижималась чья-нибудь голова и голосом, подрагивающим от страха быть застуканным, обещала землякам да и всем остальным покровительство после карантина в обмен на такие мелочи, как вольная одежда. Особенно ценились «фенечки» (спортивные костюмы). Как позже выяснилось, такого рода обменом обещаний на вещи занимались все, кому не лень, в том числе и последние «чуханы», терять которым было нечего.
Перед выходом в зону с каждым беседовал представитель администрации. Мой будущий начальник отряда, капитан Божок, поразил своим тонким, болезненным лицом, совершенно, по-моему, не подходящим для вершителя судеб двухсот с лишним человек. В отделения распределяли по уровню образования. В мое, немногочисленное, входили так называемые «окончившие».
«Окончившие» располагали свободным временем, большим, нежели «школьники». На производстве работали все одинаково, но потом ученики садились за парты, терзаемые страхом проштрафиться еще и в школе, а «окончившие» решали одну задачу: как не попасться на глаза администрации, которая немедленно навесит какую-нибудь хозяйственную работу, от которой нельзя отказаться, если человек рассчитывает освободиться не по «звонку».
Распределение по рабочим местам волновало всех. Закон зоны ничем не отличался от закона всей страны – план любой ценой. За этим бдительно следил актив – крепкая, сплоченная когорта осужденных, отбывающих длительные сроки и рассчитывающих на досрочное освобождение. Не выполнил норму один – минус всей бригаде. Возможности своих «золотых рук» я знал досконально. Вбитый мною гвоздь обычно сворачивался штопором и не держал даже собственного веса. По счастью, работа попалась неплохая. Инструментальный участок, куда меня определили, не имел плана выработки. В двух небольших цехах стояли токарный, фрезерный, сверлильный, шлифовальный станки. В закутке орудовал сварщик Коля Мурашко – задумчивый паренек с длинным бледным лицом. Работал он умело, спокойно. Не лез в дела жуликов и администрации, понимая, что его приговор – десять лет за разбой с убийством – шансов на досрочное освобождение не дает. Не спеша работали за двумя верстаками слесари. Обстановка приятно контрастировала с беготней и неразберихой основного производства.
Мастер Иван Степанович Матвий, пожилой седоусый толстячок, был как бы воплощением размеренной жизни инструментального участка. В свободное время и обмен на продукты ребята делали замки с нарезными ключами, подковки с вваренными осколками фрез, высекающие из асфальта снопы искр.
Нынешний фрезеровщик должен был в течение месяца, если ничего не случится, уйти «на химию», И в моем лице готовилась ему замена.
– Вот станок, ручки туда, ручки сюда… и – поехал.
Что его всерьез интересовало, так это не принес ли из тюрьмы денег.
Приспособления для основного производства приходилось изготавливать не часто, времени хватало. Случались и казусы. Включив стол на автоматический ход, я забыл выдернуть ручку, и она, бешено вращаясь, так саданула меня в промежность, что у меня разом отнялись ноги, я едва не потерял сознание. Но обошлось без серьезных повреждений.
«Окончивших» было процентов десять от общего числа осужденных. Каждый день один из нас назначался дежурным по отряду: остальным надо было ходить на занятия. Первый раз меня поставили дежурить уже через несколько дней после выхода в зону. Работа не пыльная: сиди у входа на стуле, вставай, когда входит кто-то из администрации, ори во всю глоткуг «Отряд, стройся!» и вообще – следи, чтобы в здании все было «по делу». Зато на работу ходить не надо. Вечером я, как и положено, прокричал:
– Отряд, выходи на поверку! – и устроился читать взятую в библиотеке книгу. После подъема и перед отбоем вся зона выстраивалась пятерками по отрядам для проверки на плацу. Пересчитывали – не сбежал ли кто. Так и в этот раз: зона построилась на плацу – одного нет. Кого? Новенького. А новенький, то есть я, сидит с книжкой на стуле дежурного. Нашли меня и привели на плац.
– Ну, если из-за тебя снимут баллы, готовься, – прошипел председатель совета отряда. Он ждал суда «на химию», и каждое нарушение могло для него оказаться роковым.
Вытолкнутый на середину плаца, я чувствовал себя бесконечно одиноким перед монолитом строя. Моя беспомощность, неприкаянность были настолько очевидны, что начальник колонии полковник Боровский рассмеялся.
– Ты какой день в зоне?
– Пятый, гражданин полковник.
– Как же его наказывать? Кто поставил новичка дежурить по отряду? Простим его, ребята? Становись в строй и помни – проверка дело святое. Все спать хотят. Верно, хлопцы?
Строй одобрительно загудел. Эпизод остался без последствий.
Через месяц приехала мать. Узнав о предстоящем свидании, ко мне подошел чернявый татарин из Антрацита Гавур. Рукав новой выглаженной куртки украшал ромб с вертикальной палкой: атрибут «бугра» отряда.
– Слушай, Дима, если к тебе кто приедет, попроси сто рублей. Мне они на воле во как нужны. А я вещей дам в зоне, продуктов. Я скоро уйду «на химию», но тебя земляки пригреют.
Мягко стелет, подумал я. Кто мне поможет, когда Гавур уйдет? Кому я нужен?
Подошел Румын – земляк и преемник Гавура на посту «бугра». Под его глазом красовался старый кровоподтек. Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться – нашла коса на камень.
Из последнего карантина в отряд пришел Славик Ткач из Горловки. Ежик коротких, светлых, почти белых волос обрамлял крупное волевое лицо. Земляки встретили Ткача почтительно-радостно.. Вторая судимость в семнадцать – не что-нибудь. Славик своих воровских взглядов не скрывал, но влиять на кого-либо не пытался. Смысл наколок на его теле был ясен всем: звезды на плечах и коленях – «никогда не встану на колени и погонов не надену», маленький воровской жучок, ползущий от пупка к ребрам и перстень «дорога через малолетку». Когда Славику пришла очередь убирать комнату, к нему привязался Румын:
– Ты эти воровские замашки брось. Становись на колени и мой как все. Раком только бабы стоят. Или сам в девочки просишься?
Активист толкнул Ткача, и тот еле удержался на ногах. В ответ Славик ударил сразу. Резко, сильно, дважды. Загнал Румына под кровать, плюнул на недомытый пол и ушел собираться в карцер. Иного исхода и быть не могло. Начальнику спецчасти все это представили как отказ «второходчика» от работы.
По возвращении Ткача из «трюма» больше к нему не приставали. Сила удара и, самое главное, духа – комбинация опасная. Тем более, что ему скоро восемнадцать, а следовательно, его ждет перевод во взрослую колонию. После восемнадцати в ВТК оставляли только лояльных к администрации заключенных. Активисты боялись подниматься на «взросляк», представляя характер встречи, и потому беспокоились только о себе. Все делалось для того, чтобы выпятить свою лояльность, выслужиться и выйти на свободу раньше конца срока. Этой дорогой пришлось идти и мне. Не надев повязки «бугра», думать об условно-досрочном освобождении не приходилось. К тому же, обленившись от ничегонеделания на инструментальном участке, я стал строить планы, как бы вообще перестать ходить и производственную зону.
Заключенные обычно жили «семьями». Три-четыре человека складывали купленные в ларьке продукты и передачи из дому в одну ячейку пищевой каптерки, вместе ели, курили и дрались. Кроме меня в отряде был еще один «студент», покончивший с академической премудростью на месяц раньше, чем я. Звали его Женя Талалаев. Он получил свои девять лет за взлом «мохнатых сейфов». Вместе с угрюмым лысоватым грузином они «случайно» входили с приглянувшейся девушкой в лифт, угрозами и побоями заставляли молчать и насиловали. Всего пять эпизодов. Глядя на невинно-улыбчивую рожицу «студента» с оттопыренными ушами и пухлыми девичьими губками, трудно было поверить, что это и есть «чердачный донжуан». Парень он был не вредный, но с подлецой. Ангелы в колонию не попадают.
Третий член нашей «семьи» – Вова Ломонос – насильник с унылым, вечно смотрящим в пол крупным носом, лобастой головой и застенчивой улыбкой. Будучи каптерщиком, он усвоил одну простейшую истину – если у каждого из двухсот человек отрезать немного сала, масла, стащить одну конфету или печенье – не заметит никто. Но бывало, что активисты поглавнее и сами запирались с Ломоносом в каптерке «на ревизию санитарного состояния», откуда выходили сытые и довольные. Кое-что перепадало и нашей «семье». Зато и каптерщик был, как говорится, вне подозрений, и плохо бывало тому, кто пробовал поставить эту истину под сомнение. Ломонос знал, из какой ячейки можно взять. Лозунг «жулики не зараются» победил в нем и элементарную брезгливость, не позволявшую брать у педерастов и прочих «чуханов».
Начальник отряда, высокий, изможденно-худой капитан Божок своей напускной флегматичностью никого не мог ввести в заблуждение. Он вполне оправдывал свою кличку – Домовой. Капитан о кличке знал, но относился к этому спокойно. Опыт работы в колонии и множество тайных осведомителей позволяли Божку знать все, что происходит в отряде и за его пределами, легко вскрывать тайную подоплеку различных происшествий. Желание приблизить свободу порождало тотальное взаимодоносительство, нередки были случаи, когда вчерашний жулик навешивал на себя ромб активиста.
Повод для серьезного доноса на дороге не валялся: редкие попытки к побегу, невзирая на то, что держались в глубокой тайне, почти всегда были обречены на провал; наркотики и спиртное, если и просачивались в зону, то тоже тщательно укрывались. Риск угодить в «трюм» перевешивал желание войти в контакт с вольнонаемными ради добычи водки или денег.
Начальник спецчасти – Монгол – кряжистый, с медными волосами нечеловеческой густоты старший лейтенант за день успевал побывать во всех уголках зоны, всегда появляясь бесшумно и заставляя своей угрюмой неулыбчивостью вздрагивать даже лояльных к администрации заключенных. Рассказывали о недюжинной силе и ловкости Монгола, отличном владении каратэ.
…Подъем зоны в три часа ночи на затянувшуюся до утра проверку никому радости не доставил. Стоял март, весной еще и не пахло. Холод, сырость, бесконечное топтание на месте… Наконец распустили… В четвертом отряде бежали двое – те, кому бежать было вообще ни к чему, – четырнадцатилетний Леня Смирнов и шестнадцатилетний Саша Коваленко. У обоих легкие статьи, подпадающие под любые льготы, маленькие «кошачьи» сроки (да я бы эту «пятерку» на одной ноге на параше отстоял – бурчали «тяжеловесы»). По злой иронии судьбы через полгода объявили амнистию, по которой оба должны были выйти на волю как несовершенннолетние, впервые осужденные по легким статьям. Но они избрали иной путь. Из окруженного «колючкой» четырехугольника с мотающимися по предзоннику овчарками и вышками по углам ребята присмотрели «вахту» – будку, где охрана пила якобы чай, впуская и выпуская людей через двойные ворота. Пацаны прислонили к вахте трубу, вскарабкались по ней и растворились в ночной темноте.
Через три дня беглецы стояли перед выстроенной на плацу зоной. Шел дождь вперемежку со снегом, била дрожь от промозглой сырости. Грела только подленькая мыслишка: «Хорошо, что не я! Господи, кто угодно, только не я!»
Покрытые коростой грязи босые ноги парней на асфальте, отрешенные поникшие лица, покорность и сутулых фигурах, взгляд… Да какой там взгляд у затравленных, сломанных зверушек… Они бежали к кирзовых сапогах, но «кирзачи» не годятся для болот, куда беглецов загнали озлобленные преследователи. Пацаны завязли в трясине, и распаленный удачей мордастый потный конвой доставил добычу на плац босиком. Обуют в тюрьме, где их ждут новое следствие и суд.
Вальяжный, холеный «хозяин», смахивающий на преуспевающего доцента, произнес подобающую случаю речь, которую никто не слушал. Все было ясно и без того.
Кое-что про злоключения Саши и Лени рассказывали вольнонаемные. Ранним утром они «взяли» магазин. Добычу составили два спортивных костюма, сумка с продуктами (коньяк, шоколад, сигареты) и туристский топорик. Групповая кража – до восьми лет. Затем – жадное и торопливое поглощение еды и пойла на пустующей даче, в лесу, на болоте. Максимальное наказание для несовершеннолетних – червонец, десять лет. Как бы не намотали пацанам на всю катушку.
Петька, уборщик с вахты, захлебываясь от восторга, поведал, как Монгол завел в будку троих дежуривших в ночь побега охранников. Потом из будки в течение добрых десяти минут доносились лишь глухие удары да стоны. Затем наказанные выползли из помещения вахты и в соответствии с полученными инструкциями удесятерили усилия по розыску. Теперь им предстоит конвоировать в «воронке» беглецов. Господи, помоги беднягам!
Прошло время, кутерьма улеглась. Мы со «студентом» подкатились к Божку:
– Алексей Софронович, мы решили проявить себя получше. Возьмем каждый по отделению школьников и будем помогать им в учебе. Польза будет. Только вы, если конечно не против, сами объявите об этом – как бы в порядке поручения, – начал Талалаев. – А то слушаться не будут, да и не принято самому вылазить.
Капитан хитро прищурился. Подоплека нашей «инициативы» была достаточно прозрачной. Да мы и не скрывали своих намерений.
– Итак, хотите себя зарекомендовать? – Божок пристально вглядывался в нас. – Побуждения понятны. Вы, наверно, понимаете, что берете на себя большую ответственность, и если завалите дело – прямая вам дорога в ИТК?
Вечером приказом начальника отряда всех свободных от дежурств собрали в красном уголке.
– Все устали, хотят спать. Поэтому буду краток, – сказал Божок. – Талалаев и Лемешко, подойдите к столу. Сейчас вы переселяетесь в седьмое и девятое отделения, чтобы помогать ребятам в учебе. Посмотрим, чему вас в институте учили, тем более, что по отзывам мастеров, толку от вас на производстве что-то не видно. Так что попробуйте мне не дать повышения успеваемости! Всем разойтись, кроме Талалаева, Лемешко и актива названных отделений.
Начался новый этап моей жизни в колонии. Вскоре я понял, что сам вырыл себе яму. Учиться хотели единицы, а каждая двойка тянула назад в соревновании, взамен уютного безделья на инструментальном участке я приобрел массу хлопот. Но без актива нет и свободы. Заканчивалась треть срока, по отбытии которой я мог рассчитывать на досрочное освобождение. Знала это и администрация.
Меня выпустили работать за зону. Махая метлой под стеной колонии, я поражался, глядя на спешащих прохожих. Никто не остановится перекинуться парой слов, не угостит сигаретой. Неужели коротко стриженные парни в черных робах с нагрудными бирками никому не интересны, даже как экзотика?
Вот идут парень и девушка. Проходят, скользнув по мне взглядом. Потом, вероятно, посидят в кафе, девушка беспечно будет болтать, ковыряя в вазочке тающее мороженое, а парень пропустит рюмочку коньяку. Его глаза заблестят смелее, он вдруг увидит, что у девушки удивительно круглые и белые колени, он ощутит сладковатый терпкий запах ее волос. Рука его найдет руку девушки, и ее пальцы вздрогнут. Севшим от волнения голосом парень предложит девушке заглянуть к знакомому, посмотреть «видик». И вот они вдвоем в комнате. Знакомый возится на кухне с кофе, на экране демонстрирует фантастические груди одна ил бесчисленных Мессалин, за окном – приглушенный Шум города, в висках туго бьется юная кровь, подстегивая желание…
Я, наверное, задремал, опершись на метлу, потому что, когда рука соскользнула с держака, основательно клюнул носом.
Во что бы то ни стало надо вырваться отсюда!
Заключенного, представленного к условно-досрочному освобождению, на пути к свободе ожидают два препятствия: комиссия и суд, официально утверждающий ее решение. Главное – комиссия, где заседают хорошо знающие тебя люди: мастер, начальник отряда, начальник колонии, воспитатели, учителя.
Пришло время, а меня все не вызывали. Спрашивать у Божка я не решался, боясь спугнуть удачу. И, наконец, – дождался!
– Лемёшко, Антоненко – на комиссию!
Незаметный, глуповатый, или прикидывающийся таким Антон добросовестно махал в производственной зоне молотком, сбивая наплывы и брызги сварочных швов на полуосях. Его подозревали в доносительстве, но явных улик не было. Вел он себя тихо в течение тридцати месяцев после рокового удара топором, которым он тогда шестнадцатилетний, раскроил голову дебоширу-отцу, под пьяную руку измывавшемуся над матерью. Из полученных за непреднамеренное убийство пяти лет Антоненко отсидел чуть больше половины.
В президиуме в красном уголке – сплошь знакомые лица. К двери приникли «болельщики» – что готовит нам сегодня судьба?
Комиссия прошла благополучно, за ней суд, где седой пузан зачитал постановление о том, что к нам возможно применить условно-досрочное освобождение. И вот – вокзал, куда нас двоих доставил все тот же Божок. Каким чудесным казалось все вокруг! Солнце, улицы, даже облезлые стандартные постройки! С разбегу я наобещал Божку выслать краску для ремонта здания отряда, писать о своих делах и что-то еще. В мыслях же был уже дома.
Поезд прибыл в Донецк поздним вечером. Прощелыга-Таксист заломил два счетчика, но кто же станет торговаться! За полтора года непыльной работы я, за вычетом ежемесячного ларька, получил в кассе колонии тридцать четыре рубля. В двадцать раз меньше, чем трудяга Антоненко. Впрочем, это меня нисколько не огорчило – не на заработки же ездил! По дороге я завел с таксистом «тюремный» разговор, на что тот почти не реагировал, изредка для приличия поддакивая, и, вполне вероятно, желая быстрее от меня избавиться.
Дом, мама, радостная встреча, новенький паспорт, фальшиво-приветливый лейтенант – инспектор по надзору. Свои владения он объезжал на мотоцикле. Не миновал и меня, чтобы узнать, устроился ли я на работу. Просьба маминой подруги с электромеханического завода смягчила кадровиков, и я был принят фрезеровщиком третьего разряда.
В цехе я не скрывал прошлого, даже бравировал своей бывалостью. Ландшафт на производстве мало чем отличался от колонии. Те же грязно-зеленые станки, баки с мусором, стружкой, лужи разлитой эмульсии на полу, выложенном чугунными плитками. Мне предстояло выполнять элементарную операцию, с которой справился бы и мальчишка. Устанавливай две фрезы и нажимай поочередно кнопки. В случае поломки придет наладчик. Даже меня, совершенно безразличного к технике, научили в колонии большему.
Словом, работа, а особенно зарплата под три сотни, меня устраивали. Про висящий надо мной условный срок я не забывал. Ровесники в армии, военкомат меня пока не тревожит, друзей и до отсидки было не много. Да и радости встречи со знакомыми не доставляли. Их интересовало одно – тюремная «клубничка», особенно мужеложество. И когда я уверял, что эти штуки за решеткой случаются не чаще нежели на воле, многие казались разочарованными. Кино мне приелось, а к спиртному не слишком тянуло.
Столкнулись мы и с Гизо. То, что Гизо на самом деле зовут Гурамом, и что из Рустави в Донецк он переехал в двухлетнем возрасте, я уже знал. Дело было зимой у одного из баров в центре. Спутники Гурама – крепкие, холеные, румяные, одетые подчеркнуто дорого и модно, как бы воплощали соббю местную «золотую молодежь».
– Ба! Кого я вижу? Дима, вот так встреча! – радушно вскричал Гурам, завидев меня. – Когда освободился? Жаль, жаль, нехорошо у нас получилось! Неужели из-за этого проигрыша и пошли брать магазин? – Гурам держался неестественно, явно переигрывал.
– Ну, по рюмке за встречу? В баре и потолкуем.
– Спасибо, Гурам, не хочу. Поговорить можно и здесь.
Радости от этой встречи я не испытывал и скрывать это не собирался.
– Ну, если так, то сразу к делу. Я играл честно, а с Жоркой разбирайся сам. Он в Москве, забурел, а мне и сотня – деньги. Знаешь поговорку: «Тюрьма долги косит». Так вот, здесь это не проходит. Короче, с тебя двести – и в расчете. А пока – держи краба, – Гурам сунул толстую, в рыжей шерсти ладонь.
Я пожал ему руку. Странно, но к нему неприязни я не испытывал. Карты его хлеб, что поделаешь.
В бар все же пошли. Угощал Гурам.
– Алик, – представился один из парней, мой сверстник. Крепким торсом, усиками в ниточку и овечьими глазами навыкате он походил на гусара из анекдотов. Набрякшие подглазья и импульсивный жест, с которым он опрокинул рюмку, изобличали любителя выпить.
– Саша, – с застенчивой улыбкой протянул руку голубоглазый блондин.
Узнав о моей пролетарской жизни, парни сочувственно переглянулись.
– Есть любопытная работа… Правда, придется поездить, – начал Гурам. – Денег заработаешь, людей посмотришь. Вкладывать тебе ничего не придется. Не с золотых приисков приехал. Ребята через недельку собираются поехать по фотонабору. Знаешь, что это такое?
Представление об этом я имел смутное, но энергично кивнул.
Гурам, однако, продолжал:
– Поедете втроем, остановитесь в райцентре в гостинице, а дальше, как в песне:
Здравствуйте, хозяйка, вам большой привет.
Будет через месяц вам цветной портрет…
А если серьезно – покажете образцы цветных портретов, которые делаются с любой черно-белой фотографии. Анилин – глазки синим, пиджачки коричневым – лишь бы денежки. От меня получишь за каждый заказ три рубля. Криминала никакого. Расходы на дорогу и жилье беру на себя. Надо же когда-то к делу пристраиваться, наверстывать упущенное…
«Из-за тебя», – мысленно добавил я. Но в предложении Гурама намечалась тропка к деловой жизни, о которой я столько мечтал. Необходимо было попасть в струю.
Видя мои колебания, Гурам добавил:
– Посчитай сам. Три рубля за «лурик». Двадцать карточек в день – минимум. Полторы штуки в месяц. На заводе год пахать нужно.
– Полгода, – поправил я его, но выбор уже был сделан.
– Наберешь первую тысячу – прощу долг. При свидетелях говорю. Я с этого имею меньше тебя. Сам суди. Заказчику сдаем портрет за двенадцать. Расходы: трешка за набор, пятерка мастеру, два рубля – транспорт. Остаются два рубля. А какой-то процент не выкупится. Одним словом, накруток хватает. К тому же, я недавно женился, жене скоро рожать, а то махнул бы я с вами. Позавчера письмо пришло от приятеля, он в тех краях с ансамблем на гастролях. Пишет – люди простые, приветливые, в аулах ни одной фотографии – рай. «Фирмой» магазины завалены, кому там нужна дубленка за «штуку»? На себя посмотри – видный парень, а шмотье – сплошной дерибас.
Ехать договорились через неделю. У напарников были свои дела, а мне предстояло уволиться с завода. Начальник цеха принял меня холодно.
– Чего тебе не хватает? Зарплата приличная, работа легкая. Хочешь, будешь выходить только в первую смену? А заявление не подпишу, и не надейся! Отрабатывай положенное. Если каждый через полгода будет увольняться, то кто останется? Плохо с тобой в колонии работали!
Начальник сам подвел меня к нужному повороту.
– Кому другому не сказал бы, но вам верю, Давид Самойлович, – перешел я на полушепот, опасливо озираясь по сторонам. – Тут милиция наседает, а тут жулики проходу не дают. Влезу куда-нибудь – крышка. А у меня дядя – директор целинного совхоза, зовет к себе. Очень прошу – войдите в положение. Всего рассказать не могу – и так наболтал лишнего.
Доверительный тон и умоляющая интонация подействовали. Размашистый росчерк пера, напутствие жить честно, и в тот же день в отделе кадров я сменил обходной лист на трудовую книжку.
…Взяли, конечно, купе, хотя Гурам призывал к экономии. Три бутылки водки должны были скрасить путь до Петропавловска – областного центра на севере Казахстана, а там уже рукой подать до Возвышении, районного городка, откуда писал Гураму Саня Муринский по кличке «Полковник», гастролирующий по местным колхозам.
До Уфы ехали втроем, так что возможность познакомиться поближе была. Дорожная скука, незаметно пустеющая под стук колес бутылка, новые заботы и волнения живо вытеснили воспоминания о матери, со слезами упрашивающей не бросать завод. Она не поверила ни единому слову из моих россказней о целине. «Смотри, сынок, боюсь сглазить, но как бы тебе снова не трудиться под конвоем. Не надо, послушай меня!..»
Саше уже случалось ездить по набору. Алик, как и я, был новичком. Не умолкая, Саша рассказывал о предыдущей поездке, однако чувствовалось, что и его не оставляет беспокойство за исход предприятия. Выяснилось, между прочим, что хотя Саша и Алик – друзья со школьной скамьи, но Алик подозревает, что его приятель, исполняющий роль бригадира, едет на более выгодных условиях.
Перебросились в картишки.
– Может сыграем для интереса по трешке… или по «лурику»? – невинно предложил Алик. – Деньги плевые, а с первого набора расчет фотографиями…
Даже если бы я не видел, как привычно Алик тасует и виртуозно сдает, ответ мой был бы однозначным.
– И говорить не хочу. Едем же зарабатывать, а не обдирать друг друга.
– Ладно-ладно, не надо ссориться по мелочам, давайте лучше выпьем, – разрядил обстановку Саша.
Без денег игра шла вяло, и вскоре я завалился на полку. За окном мелькали столбы, растрепанные ветром деревья, серые, заброшенные постройки, блеклые, в пятнах химической потравы, поля, – присыпанная слабым снежком огромная, нищая страна.
Я увидел себя, словно со стороны: молодой, приметный, довольно разбитной парень, мечется по свету без гроша и без определенных занятий. Почему, отчего? А гигантское пространство бесстрастно расстилается вокруг, и никому, ни единой душе нет дела, что Дмитрий Лемешко уже отсидел за колючей проволокой, что он уже бросился, как белка в колесо, в житейскую кутерьму, что нет, по сути, у него ни друзей, ни любимой.
На глаза навернулись слезы, я часто заморгал. Со слезами пришло и облегчение. Мне вспомнилось, как однажды в детстве я упал с велосипеда, подвернул ногу. На мой крик прибежала мама и подхватила меня. Никогда не забыть мне прохлады ее тела, к которому она прижимала мою горящую огнем, вспухшую ступню.
Тут я заснул, и во сне брел среди гигантских лопухов, пока не увидел на тропе стрекозу. Она двигалась прихрамывая, волоча огромные шелестящие крылья, словно балерина в антракте, а ее круглые, будто чашки, фасетчатые глаза были полны ужаса.
– Ты… – начал я, но осекся, заметив, что стрекоза одета в знакомый синий халат.
– Ты кто? – закричал я.
– Дима, – печально сказала стрекоза – и ты меня не узнал… Меня теперь никто не узнает. И нога болит, вот посмотри…
Она откинула полу халата, и я увидел вспухшую чугунно-синюю ногу.
– Мама, мамочка – это же гангрена! Нужно срочно операцию! – закричал я, давясь и глотая слезы.
– Что ты, Дима, я же потом тебя не найду. Как же без ноги?..
– Мама, мама, но ты же погибнешь!..
– Нет, Дима, как же я умру? Я должна видеть тебя, знать, где ты…
С этими словами она скрылась среди шевелящихся, как слоновьи уши, лопухов. Я почувствовал, что падаю, и, словно подброшенный пружиной, вскинулся на полке. В купе уже горел свет и сидел пожилой грузный казах, раз за разом переспрашивая, какая полка свободна, пока не убедился, что нижнюю ему не уступят, не тот народ. Потом подумал и кряхтя вскарабкался наверх.
Саша презрительно цыкнул:
– Не терплю чурок. Все купе носками провоняют. Вот к таким и придется идти на поклон за каждым «луриком».
В Петропавловске, куда поезд должен был прибыть утром, выходил и наш спутник. Разница во времени, дпухчасовое опоздание, – словом, по-местному в полдень мы приближались к областному центру.
– Вы, сынки, учиться к нам или работать? – миролюбиво спросил казах. – В город или куда в область?
Саша демонстративно отвернулся. Алик лениво спросил:
– У нас приятель живет в Возвышенке, слыхали такую?
– Как же, знаю, – заулыбался казах и вдруг засуетился. – Так вам тогда здесь выходить не надо. Следующая станция Булаево, оттуда в Возвышенку идет одноколейка и автобус. Из Петропавловска прямой дороги нет. Надо ехать этим поездом, а то неизвестно, когда следующий.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?