Текст книги "Украсть у президента"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ukrast-u-prezidenta-48824.jpg)
Автор книги: Владимир Гриньков
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ничего, – ответил Корнышев.
– То есть как – ничего? – неприятно удивился Калюжный.
– Его фамилия Иванов, – ровным голосом сообщил Корнышев. – Звать его Виталий Сергеевич. Он шофер по профессии. «КамАЗ» водит. Приговорен к пожизненному заключению за убийство двух человек, которых он знать не знал и которые неизвестно откуда взялись.
– А фамилию Ведьмакин вы ему называли?
– Так точно. И даже удостоверение ему показывали. Никакой реакции.
– Придуривается! – зло засопел Калюжный.
– Нет, товарищ генерал, не похоже, – подал голос Горецкий. – С головой у него что-то.
– Все забыл? – недоверчиво глянул генерал.
– Так точно!
– Вспомнит, – сказал Калюжный. – Я ему память верну гарантированно.
– У меня есть к кому обратиться, – скромно сообщил Горецкий. – Можно проконсультироваться.
– Со стороны никого не привлекать! – нахмурился Калюжный.
– Я ведь не предлагаю Ведьмакина этого посторонним показывать, – осторожно сказал Горецкий. – Я просто поговорю со знающими людьми. Обрисую симптоматику. Попрошу совета. Мало ли с кем такое несчастье может приключиться. Все будет обезличенно, Олег Харитонович. Чистая теория. Никакой конкретики.
Калюжный вопросительно посмотрел на Корнышева.
– Я тоже думаю, что надо советоваться со специалистами, товарищ генерал, – сказал Корнышев. – Мы ведь попробовали с наскока… Инфаркт… Реанимация…
– Да, я помню, – хмурился генерал.
– Никакого результата, – сказал Корнышев. – А ведь должен был запеть. Не запел. Значит, все серьезно. Значит, в мозгах у него там сплошной туман. Но в любом случае его оттуда надо вытаскивать.
– К нам?
– Да. Вывозить в Москву. И уже тут его потихонечку крутить.
– Ты уже продумал, как его оттуда вытаскивать?
– Конечно, – подтвердил Корнышев. – Осужденный Иванов должен быть этапирован в следственный изолятор ФСБ для проведения следственных действий в связи со вновь открывшимися обстоятельствами.
Калюжный задумался, словно оценивал озвученную Корнышевым формулировку.
– Ладно, – сказал после паузы. – Давайте его перетаскивать в Москву.
Посмотрел на экран, где сутулил плечи Иванов, который на самом деле был Ведьмакиным. Покачал головой, вздохнул.
– Какие фортеля нам жизнь подбрасывает! – сказал, будто все еще не веря. – Вот человек! – кивнул на экран. – Двадцать пять миллиардов долларов держал в руках! А по нему не скажешь!
* * *
Гостей было двое. Дверь открывал Глеб, первым он увидел приветливо улыбавшегося Горецкого, а уже потом за спиной приятеля обнаружил незнакомого человека. Горецкий перехватил взгляд Глеба и поспешно сказал:
– Мой товарищ. Его Слава зовут. Мы вместе ехали. Не возражаешь?
– Прошу, – пригласил Глеб.
Они вошли в квартиру, Горецкий стиснул руку Глеба, хотел произнести что-то приветственно-шутливое, как вдруг к гостям вышла Женя – нарядная, благоухающая, кроткая – и сказала негромко:
– Здравствуйте.
Она сейчас выглядела школьницей. Ей бы фартучек школьный да косички заплести – вылитая старшеклассница накануне выпускного вечера. Глебу бросилось в глаза, какое лицо сделалось у пришедшего с Горецким гостя. Смотрел на Женю не отрываясь. Глеб даже взревновал.
– Знакомьтесь, – сказал он, чувствуя некоторую неловкость. – Моя сестра Евгения.
– Так вот вы какая, Евгения! – улыбался Горецкий, улыбкой предлагая той дружить и знакомиться ближе. – Что же ты, Глебушка, все время сестру от нас прятал? Сколько учился с тобой – хоть бы ты познакомил. Глядишь, и семейная жизнь моя была бы какая другая…
– Женя не жила в Москве, – сухо сообщил Глеб.
Ему не столько досаждала бесцеремонная говорливость Горецкого, сколько жадно-внимательный взгляд его спутника.
Горецкий обнаружил состояние Глеба, о чем-то догадался, засмеялся и дружески похлопал Глеба по плечу. Глеб усмехнулся.
– Прошу, – пригласил он. – Вы прямо с работы? Поужинаем? У нас все готово.
На кухне был накрыт стол. Облепленные укропом аккуратные шарики молодой картошки, тушеная капуста с мясом, копчености, салаты и полосатые кружочки сыра. Из спиртного была только водка. Когда сели за стол и Глеб стал разливать водку по рюмкам, Горецкий посмотрел вопросительно на Женю.
– Она не пьет, – сообщил Глеб.
– А за встречу? – уточнил Горецкий.
Глеб глянул строго.
– Понял! – сказал догадливый Горецкий и даже руки поднял – сдаюсь, мол, извиняйте.
Корнышев за столом оказался лицом к лицу с Женей, и хотя старательно изображал свой к ней неинтерес, скользил якобы заинтересованным взглядом по стенам кухни, было заметно, что это неискренне. Глеб думал, что Женя этого не замечает, но он ошибался. Она вдруг звякнула нервно вилкой о тарелку, подняла на Корнышева глаза и спросила:
– Мы с вами можем быть знакомы?
Корнышев растерялся. Горецкий замер, не понимая, что происходит. И Глебу пришлось вмешаться.
– Женя хочет знать, могла ли она когда-то раньше видеть вас, – сказал он.
– Да, – подтвердила Женя и судорожно вздохнула. – Вы так на меня посмотрели… как будто я должна вас знать… Будто мы были раньше знакомы… Но я не помню вас…
Горецкий посмотрел на Глеба. Глеб старательно прятал глаза.
– Нет, я вижу вас впервые, – сказал Корнышев. – Просто когда я учился в школе, у нас в классе была девочка, чем-то напоминающая вас. Я, когда вас сейчас увидел, сразу стал вспоминать, где я видел похожее лицо. В школе…
Хмурый Глеб поднял свою рюмку.
– Давайте за встречу, – предложил он, чтобы побыстрее сгладить возникшую неловкость.
– Нет, за твою сестру, – перебил Горецкий.
Глеб поднял глаза, увидел устремленный на Женю взгляд Корнышева и сказал:
– Хорошо, давайте выпьем за Женю.
Выпив водку, Горецкий подцепил с тарелки и отправил в рот дольку помидора, потом воткнул вилку с полосатый кружок сыра и тоном всезнайки сказал:
– Сыр халлуми.
Глеб усмехнулся и посмотрел на Женю.
– Этот сыр называется чечил, Илья.
– Он называется халлуми, – с невозмутимым видом повторил Горецкий. – Я ел такой на Кипре. Киприоты жарят его на решетке, поэтому он получается такой полосатый.
Глеб посмотрел на него задумчиво.
– Ты был на Кипре? – спросил он.
– Был, – подтвердил Горецкий. – Дважды. Дорого и жарко. В Турции лучше. Женечка, вы в Турции были?
– Нет, – покачала головой Женя. – Не доводилось.
– Не может быть! – уверенно сказал Горецкий. – Каждый россиянин уже хотя бы раз отдыхал в Турции! Это же сейчас как раньше были Сочи! Женя, вы меня обманываете!
Женя смущенно улыбнулась.
– А хотите, поедем вместе? – предложил Горецкий. – Я и вы! А?
И снова Женя смущенно улыбнулась, не зная, как ей на это реагировать. Чтобы отвлечь от нее внимание гостей, Глеб снова наполнил рюмки. Он подумал даже, что неплохо было бы под каким-нибудь предлогом выпроводить Женю. Посидит еще за столом минут двадцать, а потом пускай себе идет. Не нужно ей этих потрясений в виде бесцеремонных гостей. Теряется она. Ей неуютно. И это еще гости не знают про проблемы. Только еще соприкоснулись, только она спросила у приятеля Горецкого, кто он такой и не могла ли она его знать раньше, да и то они, по счастью, пока не поняли ничего, а уж если Женя себя во всей красе проявит и дело до истерики дойдет – тут гости насмотрятся, мало не покажется.
– Значит, за нашу с вами совместную поездку, Женя! – предложил тост Горецкий. – А все-таки жалко, что вы с нами не пьете, – вдруг озаботился он. – Может быть, совсем чуть-чуть?
Женя посмотрела на Глеба, словно прося у него защиты. И он понял, что сейчас очень удобный момент. Вот сейчас ее и надо выпроваживать.
– Ты все так же себя неважно чувствуешь? – спросил участливо Глеб. – Может, пойдешь отдохнешь?
Женя с готовностью кивнула.
– Да, хорошо бы, – сказала она, глядя с благодарностью на Глеба.
– Не-е-ет, так не пойдет! – возмутился Горецкий. – Только что я вас увидел, и вы уже лишаете меня своего общества!
Но Женя уже поднялась из-за стола. И напоследок, прежде чем уйти, она спросила:
– Глеб! А что такое достоевский?
Изумленная тишина повисла над столом, и стало слышно, как далеко внизу, под окнами, шумят расшалившиеся дети.
Корнышев смотрел на Женю. Горецкий смотрел на Глеба. Глеб смотрел в стол и медленно багровел, словно вдруг разглядел в столешнице нечто неприличное.
– Достоевский, Женя, – это такой писатель, – неестественно ровным голосом сказал Глеб.
– Понятно, – смутилась Женя.
И только теперь гости поняли, что все это – не шутка.
Женя вышла из кухни. Глеб поднял глаза. Гости молча смотрели на него.
– Она больна, – сухо произнес Глеб. – Прошу прощения за то, что сразу вас не предупредил.
* * *
Когда остались втроем, можно было переходить к разговору о делах, ради которых приехал Горецкий, и посмурневший Глеб уже не притрагивался к водке, но Горецкий хотел, чтобы беседа текла как бы сама собой, вроде бы ничего серьезного, просто собрались старые приятели с единственной целью пображничать, и дело только в этом, а разговоры – это между прочим, только чтобы за столом не молчать. Горецкий лично разлил водку по рюмкам, скосил глаза на хмурого Глеба, но демонстративно не заметил его хмурости и сказал беспечно:
– А я только сегодня в Москву прилетел. Получается, что с корабля на бал. Давай, Глеб, выпьем. За то, что не отказываешь. За то, что к тебе в любой момент можно завалиться и водки попить.
Он старательно пытался вытащить Глеба из трясины расстроенных чувств, но это было так прямолинейно и так все на виду, что Глеб решил, что надо все проговорить до конца и тем самым закрыть тему, чтобы не оставалось поводов для домыслов и чтобы не случалось больше неловких ситуаций.
– Женя попала в автокатастрофу, – сказал он, посмотрел на Горецкого, и улыбка на лице Ильи мгновенно испарилась. – Катастрофа была страшная. Ее приятель, который был за рулем, погиб. Сама же она была в коме несколько дней. Выкарабкалась чудом, но ее собирали буквально по кусочкам, все ее тело в швах. Первое время после того, как она пришла в себя, она никого не узнавала. Помнила только отдельные слова. Ей давали в руку ручку, предлагали написать свое имя – она не могла этого сделать. Она тогда и она сейчас – это небо и земля. Но какие-то проблемы сохраняются. Она всегда мучается, когда ко мне кто-то приходит. Пытается угадать, видела раньше этого человека и должна ли помнить его имя. Я не знаю, восстановится ли она когда-нибудь полностью.
– Черепно-мозговая травма? – спросил Горецкий.
– Да, – кивнул Глеб. – Ушиб головного мозга тяжелой степени.
– И тем не менее прогресс впечатляет, – оценил Горецкий. – Девушке повезло, что у нее такой братец.
Глеб сделал движение рукой, желая показать, что не об этом сейчас речь, но Горецкий продолжил настойчиво:
– Глеб! Я на сто процентов уверен, что без тебя бы она не поднялась. Ты и сам понимаешь, что если бы не твои знания и не твой опыт – она была бы сейчас в куда более плачевном состоянии…
– Ладно, закончим, – предложил со вздохом Глеб. – Давай к делам перейдем.
– А я как раз о делах, Глеб. За твоим советом пришел. Очень похожая история. У пациента амнезия с полным замещением личностной самоидентификации. Он – это не он, а кто-то другой. А себя настоящего он совершенно не помнит.
– Была травма? – вопросительно посмотрел Глеб.
– Да, – на всякий случай подтвердил Горецкий.
– Физическая? Психическая?
– Мне неизвестно, – осторожничал Горецкий.
– Но ты его историю болезни видел?
Горецкий нервно забарабанил пальцами по столу.
– Там какая-то путаная история, Глеб, – сказал он. – Может, ему и вправду настучали по голове. Или в его жизни произошло что-то такое ужасное, что крыша поехала. Или, может, накачали его чем-то…
Глеб поднял голову, и их с Горецким взгляды встретились. Потом Глеб перевел взгляд на Корнышева. Тот смотрел на него выжидательно.
– Тогда это уголовщина, – сказал Глеб.
– Именно! – с неожиданной для Глеба готовностью подтвердил Горецкий.
– Илья, ты меня извини, но я вряд ли смогу тебе помочь.
– Почему? – спокойно спросил Горецкий.
– Когда к хирургу домой приходит человек со свежей огнестрельной раной и просит частным образом и без огласки извлечь пулю…
– Ты же не хирург. И я без пули, – попытался перевести разговор в шутливую тональность Горецкий.
– Это та же уголовщина! – твердо повторил Глеб.
– Уголовщина, – снова подтвердил Горецкий. – Поэтому мы этим делом и занимаемся.
– «Мы» – это кто? – уточнил Глеб, и взгляд его стал отстраненно-недоверчивым. – Ваша клиника?
– Я ведь не в клинике, Глеб. Уже давно, – сказал Горецкий. – Я хотя и по специальности вроде бы, но уже совсем по другому ведомству. Которое всякими такими странными историями и занимается.
Тут многоопытный Корнышев продемонстрировал Глебу свое служебное удостоверение. Глеб вчитался в текст, посмотрел на своих гостей озадаченно, и стало ясно, что эффект достигнут.
– Наш пациент напрочь отказывается вспоминать свою прежнюю жизнь, – ковал горячее железо Горецкий. – Я действительно не знаю, вследствие чего это все. Но есть подозрение, что психотропы.
– Я по этой тематике не работал, – сообщил Глеб.
– Я знаю, – кивнул Горецкий. – Я к тебе за другим пришел. Ты ведь у нас дока по восстановительной терапии. Ты мозги вправляешь, как хороший хирург вправляет кости. У тебя есть опыт и есть наглядные результаты твоей работы, вон она, Женька, – Горецкий показал рукой вслед ушедшей Жене. – Ты из нее человека сделал. Получается у тебя. Есть надежда. Я знаю, что ты мне скажешь. Что надо знать первопричину. Что разбившийся мотоциклист с ушибом головного мозга и мамаша, свихнувшаяся после смерти своего любимого чада, – это совершенно разные случаи, и курс лечения у каждого будет свой. Но вот привозят тебе пациента, а у него ни истории болезни нет, ничего – ну на улице его подобрали, допустим. И что – его не будут лечить? Ведь все равно лечим, Глеб. Все равно вытаскиваем. Ищем подходы, ищем способы.
Глеб смотрел задумчиво.
– Раз ты меня к своему пациенту не повез, значит, показывать мне его не собираешься, – высказал он предположение.
Горецкий развел руками – ты же и сам, мол, все понимаешь, такие условия работы, все под начальством ходим и не нам свои порядки устанавливать.
– Тогда хотя бы на словах, – сказал Глеб. – Симуляция исключена?
– Стопроцентно, – кивнул Горецкий.
– Основная версия – психотропы?
– Да.
– Клинические проявления?
– Он абсолютно адекватен, Глеб. Если только не знать, что он не тот человек, за которого себя выдает.
– Он полностью идентифицирует себя с этим вымышленным?
– Да.
– Этот вымышленный хоть каким-то боком соприкасается с ним прежним?
– Нет. Две разные биографии.
– И никаких пересечений?
– Нет.
– Ты хочешь вернуть его в его прежнюю жизнь?
– Да.
– А он сам этого хочет?
– Да! – твердо сказал Горецкий.
– Ты уверен?
– Ему в нынешней жизни так плохо, Глеб, что он бы с радостью превратился в себя прежнего. Но он не знает про себя прежнего. А мы пока не знаем, как ему помочь.
– Но его настоящая биография тебе известна, – предположил Глеб.
– Да.
– В подробностях?
– Да.
– Можно попробовать, – сказал Глеб. – Моя Женя была совсем плоха. Ничего не помнила. Чистый лист бумаги. Куцая биография новорожденного. Ни событий, ни лиц, ни имен. Но со временем все восстановилось. Откуда-то всплыло. Значит, все это не пропало, а где-то хранилось. Ей надо было помочь. Заставить вспомнить.
– Ты сам ею занимался? – спросил Горецкий.
– Да.
– Как ты возвращал ей память?
– Я рассказывал ей то, что она сама когда-то знала, но забыла. Рассказывал случаи из ее собственной жизни. То, что знал. Рассказывал о ее знакомых. О ком знал. В общем, ей нужно было рассказывать все то, что знала она прежняя. Наверное, многое со временем она вспомнила бы сама. А я просто помогал ей пройти этот путь быстрее.
– Нет, это невозможно! – вырвалось у Горецкого. – Я имею в виду случай с нашим пациентом. Там есть такие подробности… В его прежней жизни… Что лучше бы ему это не вспомнилось.
– Он и так вряд ли вспомнит все стопроцентно, – сказал Глеб. – Но набор эпизодов, которые всплывут в его памяти, будет хаотичным. Ты не сможешь это контролировать. Ему вспомнится то, что вспомнится. В произвольной последовательности. И ты должен будешь рассказывать ему о нем самом все. Без изъятий. Если хочешь получить какой-то результат. Потому что ты не можешь предугадать, что из рассказанного тобой поможет ему что-то вспомнить, а что – нет. И потом… Ты ведь ему про его жизнь будешь рассказывать не столько для того, чтобы он что-то для тебя вспомнил, а в первую очередь для того, чтобы он снова стал тем, прежним. Человек помнит себя, вспоминая какие-то эпизоды из своей жизни. Вспоминает эпизоды и понимает, кто он есть. Так ты верни ему эти эпизоды для начала. Верни ему память.
* * *
За окном было темно. Женя смотрела в окно и видела лишь редкие пятна света в окнах дома напротив. Разобщенные и одинокие полуночники, такие же, как она, мучимые бессонницей и несчастные. Так ей казалось. Какая еще может быть причина, по которой люди не спят? Тихая грусть и одиночество.
Пискнул мобильник. SМS-сообщение.
ДОСТОЕВСКИЙ ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
СТРАНИЦА ТРИСТА ДВЕНАДЦАТЬ
Достоевский. Это писатель. Сказал Глеб. А она его спросила. У нее в памяти тогда всплыло это слово, и она спросила, что такое «достоевский». Сама тогда не поняла, откуда это слово ей знакомо. А теперь вот с этим текстом все ей вспомнилось. Такой текст уже был. Было такое SМS-сообщение. Ночью. Она спала. Пришел этот текст. Она проснулась, прочитала и забыла. Как забывается почти все, увиденное или услышанное в краткий миг пробуждения, длящегося одну или две недолгие секунды. Пробудился и тут же заснул. И наутро уже не помнишь. Если тебе не напомнят.
Достоевский. Значит, это было не случайное SМS-сообщение. Никакой ошибки.
Женя, осторожно ступая по полу босыми ногами, прошла в гостиную и зажгла свет. Достоевский – это писатель. Писатели пишут книги. В книгах страницы. Страница триста двенадцать.
Она шла вдоль книжных полок, занимающих целую стену гостиной от пола до потолка. Она скользила взглядом по корешкам книг на полке на уровне своих глаз. Куприн… Чехов… Лесков… Фолкнер… Голсуорси… Леонов… Толстой… Чехов… Веллер… Верн… Пелевин… Толстой… Достоевский…
Достоевский! Зеленый корешок с частоколом вычурно выписанных букв фамилии автора. Женя осторожно взяла книгу в руки. Мягкая обложка. Ф.М. Раскрыла книгу. Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание. Роман в шести частях с эпилогом. Москва. Издательство «Правда», 1988. Перелистала страницы. Триста третья. Триста одиннадцатая. Перевернула страницу. Триста двенадцатая. На этой странице заканчивалась очередная часть и нижняя половина страницы оставалась свободной от текста. На чистом поле страницы чьей-то рукой было написано мелким неровно бегущим почерком: «Женя! Отнесись к этому серьезно! Для тебя есть важная информация, которую можешь получить только ты, и никто другой об этом знать не должен. Ты все узнаешь постепенно, если будешь последовательно делать шаг за шагом. Первый твой шаг: посети почтовое отделение 129344 на улице Летчика Бабушкина, дом 7, и в абонентском ящике № 24 забери предназначенный для тебя пакет. Ключ от ящика ты найдешь в металлической коробке из-под печенья. Открой верхний ящик секретера, который стоит напротив книжной полки, откуда ты только что взяла эту книгу. В ящике увидишь круглую металлическую коробку. Ключ от абонентского ящика узнаешь по желтой ленте».
Чуть ниже той же рукой была сделана приписка: «Глеб не должен ничего знать. Эту страницу теперь вырви и сожги, а книгу аккуратно верни на место».
Женя подошла к секретеру, выдвинула верхний ящик и действительно увидела металлическую коробку. Сняла крышку. Коробка до краев была наполнена домашним хламом, который сохраняется в любой семье с мыслями о последующем использовании всех этих ценных вещиц, которые на самом деле вряд ли уже когда-нибудь пригодятся: обломок пластмассовой линейки, шкала которой начиналась с четырнадцати сантиметров, радиолампы, каких нигде уже не используют, наверное, монеты СССР разного достоинства, сувенирного вида навесной замочек без ключа, пустые пузырьки из-под нафтизина и еще много всякой всячины, из которой торчал вызывающе яркий и в отличие от всех прочих вещей явно не старый язычок желтой тряпичной ленты. Женя потянула за этот язычок ленты и выудила из коробки маленький ключик – тоже не старый и явно недавно совсем в эту коробку положенный.
* * *
Корнышев остановил машину под знакомыми окнами, из которых светилось только одно. Судя по занавескам, это была кухня. Он долго всматривался в освещенный квадратик окна, пытаясь увидеть силуэт или хотя бы угадать какое-то движение, но не дождался. Тогда он решился набрать телефонный номер.
Длинные гудки, потом приглушенный женский голос:
– Алло?
Кровь прихлынула к его лицу.
– Алло! – повторил голос. – Говорите!
– Лена? – сказал он неуверенно.
– Да, – ответила она несколько озадаченно. – Я слушаю вас.
– Лена Евстигнеева? – уточнил он.
– Д-да, – еще больше озадачилась его собеседница. – А с кем я говорю?
Евстигнеева – это была ее девичья фамилия. Фамилия из далекого детства. А теперь она давно уже Полякова, и никто ее Евстигнеевой не называл давным-давно.
– Это Слава Корнышев. Помнишь такого?
– Слава? Корнышев? Да! – На этом «да!» ее голос лишился налета настороженности.
Радость узнавания. Друзья детства. Все объяснилось и стало милым, трогательным и знакомым.
– Как ты меня нашел, Слава? – теперь в голосе было веселое удивление.
– Это было несложно.
– Неужели? – засмеялась Лена, и Корнышев узнал этот смех. – Я ведь теперь не Евстигнеева, а Полякова.
– Я знаю.
– Откуда? – изумилась Лена. – Или ты с кем-то из наших встречался? Кого ты видел?
– Никого.
– А кто же тебе дал мой телефон?
– Никто. Я его сам раздобыл.
– Где? – смеялась Лена.
Она ничего не понимала.
– Неважно. Как у тебя дела? – спросил Корнышев.
– Нормально. Слушай, я так растерялась!
– А я безумно рад слышать твой голос.
– Я тоже, Слава. Но все так неожиданно! Ты откуда звонишь? Ты в Москве?
– Да.
– Где ты сейчас живешь?
– В Строгино.
– Хорошо там у вас, – оценила Лена. – У меня там подруга живет.
Ему было приятно, что она так сказала. Как будто это дарило ему надежду.
– Да, наверное, надо бы нам всем как-то встретиться! – сказала мечтательно Лена.
Корнышев будто только этого и ждал.
– Хоть сейчас! – произнес он.
– Запросто! – засмеялась своим чудным смехом Лена.
– Я не шучу.
Она перестала смеяться. Наверное, пыталась понять, что тут к чему.
– Я ведь совсем рядом, – пришел ей на помощь Корнышев. – Сижу в машине прямо под твоими окнами.
– Ты шутишь? – спросила Лена недоверчиво.
– Нет.
Всматривался в светящееся окно жадным взором, с волнением ожидая появления силуэта. И был вознагражден. Он увидел женскую фигуру в том самом окне, где и ожидал увидеть, и произнес дрогнувшим голосом:
– Сейчас я мигну фарами.
Дважды мигнул, вспарывая темноту светом фар.
– Слава! Я ничего не понимаю! – растерянно сказала Лена.
И снова кровь прихлынула к его лицу. Он уже себя выдал, и отступать ему было некуда.
– Я хочу тебя увидеть! – сказал он.
– Слава! Ты сошел с ума! – пробормотала Лена, и теперь в ее голосе уже не было ни капли веселья. – Первый час ночи! Сла-а-ава!
Она растерялась.
– Тогда я поднимусь к тебе! – сказал Корнышев.
– Слава! Я рада тебя видеть… но – первый час ночи… Категорически нет! – запаниковала она.
– Тогда я иду! – объявил Корнышев и решительно вышел из машины. Лена увидела его в свете фонаря, поняла, что он не шутит, и испугалась еще больше.
– Слава! – всполошилась она. – Ты сошел с ума! Как ты себе это представляешь? Как я это все объясню? У меня тут все спят! Ночь! И вдруг гости!
Да, нелепо будет выглядеть. Но главное не это, а то, что им не дадут поговорить. Разбуженный приходом ночного гостя, появится на кухне растревоженный и заспанный Поляков, будет фальшиво изображать радушие и предложит выпить за знакомство, а сам будет щуриться подозрительно и ловить каждое произнесенное слово, пытаясь разгадать стоящий за словами скрытый смысл. Ленка будет нервно теребить краешек скатерти и старательно прятать глаза, Корнышев разозлится, потому что ему не дают возможности сказать то, что он хочет, и в итоге встреча, о которой ему мечталось столько лет, окажется скомканной, некрасивой и нелепой.
Только не у нее в квартире. По крайней мере, сегодня.
– Выходи ко мне! – попросил Корнышев. – Я тебя жду!
– Слава! Нет! – твердо сказала Лена. – Извини, я очень устала! Завтра! Позвони мне на работу! Мой телефон…
– Я знаю.
– Откуда? – изумилась она.
– Лена! Я много что о тебе знаю! Ты себе не представляешь, как я хочу тебя видеть! Если бы ты видела, что со мной сейчас творится, ты бы поняла, что я не уеду, пока не увижу тебя!
Его напор явно Лену пугал, но он не мог остановиться.
– Слава! Я тебя умоляю! – произнесла она беспомощно.
Но ее мольбу о пощаде Корнышев пропустил мимо ушей.
– Я иду! – объявил он и направился к подъезду дома, по-прежнему прижимая к уху трубку мобильного телефона.
– Подожди! – всполошилась Лена. – Господи, ну что же происходит! Слава! Я сейчас выйду! На пять минут! Только пять минут! И после этого иду спать. Я действительно очень устала, поверь. И в следующий раз ты позвонишь мне уже на работу. Хорошо?
– Да! – с готовностью согласился он.
– Обещаешь?
– Обещаю! – ответил Корнышев.
– Обойди дом, – попросила Лена. – Там такой скверик… Увидишь… Я сейчас выйду – собаку выгулять… И мы с тобой поговорим…
– Хорошо, я жду.
За домом действительно обнаружился скверик, совсем небольшой, две асфальтированные дорожки схлестнулись крест-накрест, на этом перекрестке горит единственный фонарь, да и тот не нужен, поскольку окружающие с трех сторон сквер улицы просвечивают его насквозь светом своих фонарей. Взволнованный Корнышев прошел через сквер, вернулся обратно к дому – Лены все еще не было. Он снова прошел через сквер, уже заметно нервничая, а когда обернулся – Лена шла ему навстречу, и рядом с ней семенила упитанная псина, ротвейлер. Корнышев поспешил им навстречу. Лена была в легком красивом платье, в каких вряд ли собачники выгуливают своих собак, и Корнышев понял, что это платье надето ради него.
Она была все так же прекрасна. Фигура сохранила девичью стройность, в движениях угадывалась давным-давно запомнившаяся Корнышеву завораживающая плавность, а неизбежные морщины волшебным образом испарились при призрачном свете неблизких фонарей, и лицо ее казалось таким же юным, каким Корнышев его помнил много лет.
При приближении Корнышева собака угрожающе зарычала, Лена сказала ей ласково: «Мики! Свои!», и собака затихла, а Корнышев даже не сбавил шаг, подошел, взял руку Лены в свою и восторженно-нежно ее поцеловал. Снова зарычала собака, но теперь Лена не обратила на нее никакого внимания, сказала, вглядываясь в лицо Корнышева:
– Здравствуй, Слава!
– Здравствуй! – срывающимся голосом ответил он, все еще не смея поверить в реальность происходящего. – Рад тебя видеть!
– Я тоже, – сказала Лена, но она испытывала неловкость, и это было заметно.
– Прости меня, – попросил Корнышев. – Я понимаю, что это похоже на какое-то безумие…
Он осекся и засмеялся, качая головой.
– Как же я рад тебя видеть! Ты все такая же. Какой я тебя еще по школе помню. Совсем не меняешься.
– Так не бывает, – улыбнулась Лена в ответ, и ее улыбка показалась Корнышеву грустной.
– Нет, правда! – сказал он с горячностью.
Лена пожала плечами. Она не выглядела ни восторженно-возбужденной, ни даже просто обрадованной. Растерянность, вызванная внезапностью случившегося события, – и только.
– Я сегодня увидел женщину, очень похожую на тебя, – сказал Корнышев. – Мне так показалось – что вы похожи. А вот сейчас смотрю на тебя и понимаю, что никакого сходства. Просто я все время думал о тебе. И повсюду ты мне мерещишься.
Лена посмотрела на него. Кажется, ей совсем не нравилось то, что он говорил.
– Я все понимаю, – закивал Корнышев. – Это выглядит странным, нелогичным и нелепым, если все происходит внезапно и будто бы вдруг. Но это для тебя оно «вдруг», Лена. Вдруг звонок среди ночи… Вдруг «давай встретимся»… А для меня это – моя ежедневная жизнь. Я каждый день тебя вспоминаю, поверь. Я все время думаю о тебе!
– Слава! Я, честно говоря, в растерянности…
– Господи! Ну конечно! – с готовностью согласился Корнышев. – Я все понимаю! И у меня внутри сейчас такая буря, что я вряд ли смогу тебе все связно объяснить. Я счастлив уже потому, что тебя вижу…
– Меня пугает твоя горячность, – сказала Лена шутливым тоном, но Корнышев понял, что она совсем не шутит.
– Давай как-нибудь встретимся, – предложил он. – Куда-нибудь вместе сходим. Или вовсе уедем куда-нибудь на недельку! – вдруг загорелся он. – В Турцию.
Про Турцию как раз накануне говорил Горецкий, и Корнышеву это вспомнилось.
– Слава, я хочу тебе немного рассказать о себе, – мягко сказала Лена. – Мы давным-давно не виделись, уже целую вечность, и столько событий случилось в жизни, да? Я закончила педагогический. Сейчас работаю в школе. Как раз каникулы. Ты ведь меня случайно дома застал. Мы на даче живем, у нас дача в Мамонтовке, и мы там все лето с детьми и Пашей.
Корнышев хмурился, слушая.
– Мы на один день только приехали в Москву, – говорила Лена. – У нас на даче нет горячей воды, так мы устроили банный день. И завтра снова уезжаем. Что еще у меня? Маму похоронила шесть лет назад. Машина сбила. Кошмар и ужас. Я долго приходила в себя. Дети отвлекали. У меня их двое. Мальчики. Одеть, обуть, обстирать, накормить, в зоопарк сводить – столько забот, что про свои беды с ними быстрее забываешь. Ну и муж…
– Я не хочу слушать про твоего мужа, – дерзко сказал Корнышев.
– Почему? – мягко спросила Лена.
– Ты разве не понимаешь, почему я пришел?
– Может быть, я и понимаю…
– Ничего ты не понимаешь! – хмурился Корнышев. – Я помню, как в школе смотрел на тебя. Тайком. Как однажды залез к тебе в портфель…
– Зачем? – удивилась Лена.
– Не знаю, – пожал он плечами. – Я хотел видеть твои вещи, хотел к ним прикасаться. Это я хорошо помню. Мне было интересно все, что связано с тобой. Вот ты стираешь карандашный рисунок ластиком, а я на этот ластик смотрю. Он твой. Ты его держишь в руках. В красивых своих тонких пальчиках.
Он быстрым движением взял в руку Ленину ладонь, она даже не успела среагировать.
– Вот рука, – сказал Корнышев. – Мне так хотелось к ней прикоснуться. Я даже помню, как в школе проходил близко от тебя, так близко, чтобы как бы невзначай до тебя дотронуться.
Лена осторожно высвободила свою ладонь и спрятала ее за спину.
– Странное дело, – хмурился Корнышев, – в детском саду или в школе люди влюбляются первый раз, а женятся потом на других. Почему-то считается, что первая любовь – это детский лепет на лужайке, ничего серьезного. А если это действительно серьезно?! Ленка! Я жил все эти годы, день за днем, много-много дней, и каждый день у меня был чем-то занят. Я отучился, я работаю, но мне все время не хватает тебя. Я чувствую, что что-то неправильно в моей жизни. И я хочу поправить то, что неправильно. Я все в своей жизни делал, постоянно помня о тебе. Для тебя как бы. Чтобы ты оценила. Мне не хватает тебя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?