Текст книги "Коломяжский ипподром"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kolomyazhskiy-ippodrom-8615.jpg)
Автор книги: Владимир Сашонко
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
4
Жара и сменившие ее тропические ливни значительно ослабили наступательный дух японской армии, которая к тому же вынуждена была подтягивать тылы, пополнять войска. Получала новые подкрепления и русская армия. Это заставляло японцев торопиться с наступательными действиями, решительный характер которых, по их замыслу, должен был привести к концу кампании.
Перспективы сражения рисовались Куропаткину в мрачных красках. Он начал разработку планов возможной эвакуации Ляояна, прекратив накапливание там запасов.
А дожди все лили и лили.
«Идет дождь, – телеграфировал Попов в свою редакцию 27 июля. – Я еду в Айпин. Низко сгустились серые тучи, закрыли вершины сопок и грязными хлопьями ползут по намокшим скатам. Дорога размыта, лошадь еле вытаскивает ноги, увязая по колено в грязи. Навстречу попадаются забайкальские казаки. Один прикрылся от дождя циновкой, другой кутается в грязный холщовый мешок, да, видно, плохо помогает; рубашки прилипли к телу, все промокли насквозь. Холодно, глядя на них... Я старательно закутываюсь в мою отличную непромокаемую накидку и еду дальше».
Интересно, думал ли все-таки хоть кто-нибудь в Главном интендантстве и в Генеральном штабе о том, что солдатам придется воевать не только при хорошей погоде, но и под проливными дождями, передвигаться по непролазной грязине, карабкаться по горам, преодолевать болота, форсировать вброд реки? Создается впечатление, что эти вопросы и в голову не приходили кровным теоретикам, на войне не бывавшим и рассуждающим, сидя в канцеляриях. Было бы скучно объяснять все это. Настоящий военный поймет сразу сам...
«Еду полем гаоляна Капли дождя стучат о его жесткие листья, точно по крыше деревенской... Я закрываю глаза и дремлю под мерный шаг лошади. Мне видится русская деревня, старый уютный дом, семья. Но что такое? Лошадь шарахнулась в сторону. Четыре китайца несут на плечах носилки. На носилках из-под одеяла, ставшего черным от впитанной воды, только и видно бледное лицо и лихорадочный взгляд темных, ввалившихся глаз, с безнадежной тоской устремленных в тусклое небо, откуда непрерывной струей льется вода. Это несут тяжелораненых. Все промокло на них, все до самых ран, а еще тридцать верст до Ляояна, еще восемь часов под дождем...»
Добавить ли что-нибудь к этому? Не надо. Ведь и так картина достаточно выразительна. Можно ставить точку и подпись, как бы оборвав телеграмму на полуслове, вернее – на полуфразе. Так будет эмоциональнее.
Попов перечитал телеграмму еще раз. Задумался. Чего-то все-таки не хватает. Чего? Не слишком ли она эпична?.. Да, ей недостает его собственного отношения к той мрачной картине, которую он нарисовал. Надо сделать хотя бы постскриптум. И он дописывает:
«Р. S. Посылайте же белья! Ведь солдату часто не на что и переменить мокрую рубашку, он по неделям не высыхает. Посылайте и накидки, спасете много русских жизней, сбережете много русского здоровья!»
Так-то вот лучше.
В тот же день вечером Николай Евграфович отправил в Петербург еще одну телеграмму, очень лаконичную и сугубо деловую:
«Сейчас вернулся из Айпина. Гудзядзе занимают японцы небольшими силами. Они не наступают и разведывают... Говорят, два больших отряда японцев ускоренно двигаются – один на Мукден, другой на Янтай и Янтайские копи»
Попов каждый день бывал на позициях, часто вместе с солдатами укрывался от ружейно-пулеметного огня в окопчиках и за камнями, и солдаты не раз говаривали:
– Ваше благородие, но вы-то зачем под пули лезете, головой своей рискуете? Равно заставлял бы вас кто. И без того у господ офицеров все, что вам нужно, узнать можете.
– Да ты, братец, разве не понимаешь, что узнать – одно, а увидеть и самому все прочувствовать – другое. Ведь я корреспондент при вас, а не при господах офицерах.
– Может, оно и так, но все одно: не лезьте вы, господин корреспондент, под японские пули. Не ровен час, прибьют вас – и писать тогда некому будет.
– Найдется кому! – улыбался Попов. – И без меня писателей хватает. А ты вот лучше, братец, скажи: чего это мы все отступаем да отступаем?
– Так оно что сказать, ваше благородие? Разве ж мы отступаем по своей воле? Вот мы тут сидим и не пущаем япошек дальше. А потом генералы приказывают: отходить. И кто ж нам объяснит – почему. А ежели кто недоволен этим и ворчать начинает – сами знаете, не можно по законам военного времени. Да коли б наша воля... Эх, что тут и говорить, ваше благородие. – Солдат оглянулся: нет ли поблизости офицера. – Мы завсегда говорим промеж собой: и чего это нас вперед на япошку не пускают? Да разве ж мы не могём показать ему кузькину мать? Могём. Только прикажите... Ох, ваше благородие, вы ж там к генералам ближе, глядь, и слышали чего?
– Увы, братец, генералы с нами своими тайнами не делятся...
В Петербург полетела очередная телеграмма:
«Вся Россия, я не ошибусь, если скажу – весь мир заняты теперь вопросом, где тот конечный пункт, до которого отступит русская армия, где она сама остановится и сильной рукой остановит движение врагов...»
Но генерал Куропаткин был озабочен другим: где тот пункт, до которого можно отступать в следующий раз, не скомпрометировав себя окончательно в глазах царя и российской общественности? «Упорное сопротивление» вместо наступления – таков был план главнокомандующего.
«Перемен нет, – сообщал Попов в редакцию. – У Айсандзяна каждый день авангардные стычки. Вчера там ждали, что японцы перейдут в общее наступление, но, должно быть, дожди, размывшие почву, помешали. Ждут теперь боя на этих днях. Сейчас же еду в Айсандзян. Я думаю, мы отступим, чтобы принять затем серьезный бой под Ляояном, где позиции лучше, укрепления сильнее».
Николай Евграфович вспомнил, как накануне два казака поймали японского шпиона. Они заметили возле копны сена двух китайцев, которые, увидев русских, пытались поскорее скрыться. Это показалось подозрительным.
– Стой! – крикнул один из казаков, полагая, что столь выразительное русское восклицание понятно кому угодно.
Китайцы бросились наутек, казаки – за ними. Схватили одного из них за косу, а коса тут же оторвалась, оставшись в руке казака, который замер от неожиданности.
– Тьфу ты! – выругался он и отшвырнул липовую косу. Но небольшая заминка позволила «китайцу» юркнуть в кусты, и... поминай как звали.
А второго все-таки схватили – и за косу и за руки, так что оторванная казаком фальшивая коса стала вещественным доказательством, изобличавшим шпионов. Захваченный казаками японец был препровожден в штаб.
И Попов к своей телеграмме дописал:
«Говорят, в Ляояне очень много японцев, но их отличить нельзя: здесь такое разнообразие китайских типов, в силу смешения нескольких народностей. Выдает их только какая-нибудь случайность. Они спокойно изучают наши укрепления и количество войск, так что ко дню боя японцы знают все о нас».
Да, это был печальный и тревожный факт. Шпионили не только сами японцы, но и подкупленные китайцы – в их пользу. Почему? Почему среди китайцев, которые, казалось бы, не должны были питать особых симпатий к соседям из-за Японского моря, лишь за десять лет до этого пытавшимся захватить китайские земли и оторвавшим тогда у Китая Ляодунский полуостров, остров Формозу и Пескадорские острова, японцы так легко находили агентов?
Попов видел этому только одно объяснение, которое он и дал в своей очередной телеграмме:
«У китайца весьма подорвалось доверие к силам нашего оружия».
И, не сдерживая иронии и злости, добавил:
«Понятно, они ведь не изучали стратегии и не знают, что наши отступления – это наши победы».
И такие «победы» продолжались. Отойдя к ляоянским позициям, русские войска устраивались там, путаясь на незнакомой местности за недостатком планов и карт, готовясь к отражению новых атак японцев. Их наступление против численно превосходящего противника, укрепившегося на ляоянских позициях, было рассчитано на отступательные тенденции русского командования, неприспособленность царской армии к условиям маньчжурского театра, на упадок духа русского солдата, вызванный предыдущими неудачами.
В середине августа японцы перешли в наступление главными силами, открыв огонь по всему фронту из трехсот девяноста орудий. Началось ожесточенное Ляоянское сражение, приведшее к очередному отступлению русской армии.
Попов находился в одном из полков, который, ведя арьергардный бой, сдерживал натиск японцев. Полк входил в отряд, возглавляемый командиром 54-й Сибирской пехотной дивизии Орловым.
К утру 2 сентября отряд расположился на позиции к югу от Янтайских копей. Видимость была скверной: вся местность впереди покрыта гаоляном, затрудняющим разведку и связь.
Японцы начали обходить левый фланг отряда и одновременно атаковали его правый фланг. Наступая в гаоляне, они тем не менее сумели использовать свою артиллерию, потому что имели при себе переносные наблюдательные вышки. Артиллерия же Орлова, путаясь в гаоляне, бездействовала.
Отряд стал отступать. Но японцы уже успели к этому моменту захватить холмы на пути отступления русских и открыли по ним сильный ружейный огонь. Солдаты – только что прибывшие на фронт запасники – бросились убегать, да при этом еще в густом гаоляне обстреливая друг друга.
С большим трудом Орлову удалось собрать один батальон, который он сам повел в контратаку. С этим батальоном был и Николай Евграфович. В руках у него оказалась винтовка с примкнутым штыком. Он бросился вместе с солдатами на врага, что-то крича на ходу, стараясь не отстать от Орлова. Японская пехота открыла сильный встречный огонь. Упал, раненный, Орлов.
– Вперед! Вперед! – не своим голосом закричал Попов и увидел перед собой косоглазое лицо и винтовку с плоским блестящим штыком-кинжалом. Припав на колено, японец выстрелил. Попов увидел яркую вспышку, услышал звук выстрела и тут же стал падать, теряя сознание...
Контратака не удалась. Батальон, неся тяжелые потери, рассеялся в гаоляне. Но ни Орлова, ни Попова солдаты на поле боя не оставили. Они сумели вынести их из зарослей гаоляна и поместить на одну из повозок, которые мчались в панике к станции Янтай.
У Николая Евграфовича пуля пробила грудь навылет, пройдя сквозь легкое и зацепив ребро. Он потерял много крови и пришел в себя лишь через несколько дней в госпитале, куда его доставили после оказания первой помощи в полевом лазарете.
Попов очень удивился, увидев возле койки доктора Постникова.
– Вот и довелось снова свидеться, – сказал Петр Иванович. Ведь это именно о нем и его коллегах писал Попов в одной из своих первых корреспонденции из Маньчжурии, после посещения госпиталя в Харбине, где царил образцовый порядок и весь медицинский персонал под руководством известного московского врача доктора Постникова самоотверженно трудился, восстанавливая здоровье раненых и возвращая их в строй. – Вы просто молодчина: из такого... эээ... из такой, пардон, катавасии выцарапались, что теперь, поверьте, не иначе как до ста лет проживете.
Едва заметная улыбка тронула бледное лицо Николая Евграфовича, губы еле прошептали:
– Не иначе...
– И превосходно! А теперь извольте во всем слушаться вот этого молодого человека, который обязательно поставит вас на ноги. – Постников кивнул в сторону стоявшего чуть поодаль мужчины, как и он, в белом халате. – Самое страшное уже позади. Считайте, что вы родились в рубашке. До свиданья!
И Петр Иванович неторопливо вышел из палаты. Он и вправду был искренне рад, что такой тяжелый случай обошелся без рокового исхода, которого можно было ожидать. Молодой, здоровый, закаленный организм военного корреспондента выдюжил. Выдюжил вопреки всему тому, что сопутствовало этому в общем-то заурядному эпизоду фронтового бытия. Да, повезло человеку. Крупно повезло.
В боях под Ляояном был тяжело контужен, отправлен в госпиталь и другой военный корреспондент «Руси» – П. Орловец. Когда вести об этом – о ранении Попова и контузии Орловца – дошли до Петербурга, редакция напечатала краткую информацию, сопроводив ее такими словами:
«Желаем мужественным работникам общественного дела поскорее поправиться и быть снова, на своем нелегком посту, требующем сердца смелого и горячего. Убеждены, что к этим пожеланиям присоединятся и наши читатели».
5
В Петербурге Попов поселился на Кирочной улице, вблизи Воскресенского проспекта[3]3
Кирочная улица – ныне улица Салтыкова-Щедрина; Воскресенский проспект – ныне улица Чернышевского.
[Закрыть], в доме № 32 – огромном доходном доме, принадлежавшем известному богачу и предпринимателю Ратькову-Рожнову. Подыскал ему квартиру и оплачивал ее брат Сергей, имевший широкие связи в деловых кругах не только Москвы, но и столицы. Из всех своих братьев и сестер Николай Евграфович был особенно дружен именно с Сергеем, да что там – дружен: они горячо и трогательно любили друг друга и пронесли эту любовь до конца своих дней.
Старший из братьев, Александр, после смерти Евграфа Александровича – а умер тот, когда Николай находился в Маньчжурии, – унаследовал состояние отца и тоже занимался предпринимательской деятельностью. Владимир, коллежский секретарь, инженер путей сообщения и одновременно талантливый художник, участвовал в строительстве Транссибирской магистрали, а потом надолго осел в Ревеле.
Сестры давно уже жили своими семьями, выданные замуж с весьма богатым приданым. За Елизаветой, например, вышедшей замуж за Дмитрия Владимировича Цветаева, управляющего московским архивом министерства юстиции, было дано шестьдесят тысяч рублей – огромная по тем временам сумма. Кстати, Дмитрий Цветаев был родным дядей будущей поэтессы Марины Цветаевой.
Людмила Евграфовна стала женой Гавриила Адриановича Тихова, будущего знаменитого астронома, и жила с ним в Пулкове. Анастасия Евграфовна была замужем за Александром Семеновичем Архангельским, известным профессором русской словесности.
Сергей жил большой патриархальной семьей – с женой, дочерью, а также сестрой, братом и матерью жены – в Москве, на Солянке, в одном из домов известного фабриканта-миллионера Харитоненко, у которого он работал бухгалтером. Членом своей семьи считал он и Николая, по-отцовски опекая его, помогая ему материально. Несмотря на то что ему было уже под тридцать, Николай продолжал ходить в холостяках и, судя по всему, жениться не собирался.
Он приехал в Петербург после того, как в Портсмуте была поставлена точка на позорно и бездарно, проигранной Россией войне. Проигранной не солдатами и даже не офицерами, а генералами, всеми этими куропаткиными и стесселями, рейсами и фоками, которые очень гладко воевали в академических аудиториях на бумаге, да забыли про овраги.
Оценивая роль и значение разгрома русского флота под Цусимой, В. И. Ленин писал в те дни: «Русский военный флот окончательно уничтожен. Война проиграна бесповоротно... Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия».
И отмечал далее:
«Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению».
Людские потери России в войне составили около двухсот семидесяти тысяч человек, в том числе свыше пятидесяти тысяч человек убитыми. Главными причинами поражения России в русско-японской войне были реакционность и гнилость общественно-политического строя, непопулярность войны среди народа, отсталость экономики и военной организации, а также негодные методы руководства войсками и пассивно-оборонительная стратегия высшего командования. Отрицательную роль сыграла и весьма значительная удаленность театра военных действий от центральных районов страны.
Дальневосточная авантюра царизма, которая привела к тяжелым поражениям, сопровождавшимся большими жертвами, вызвала возмущение народов России и ускорила начало первой буржуазно-демократической революции 1905-1907 годов.
Революция в России вызревала уже в течение многих лет. Русский капитализм к началу XX века, как и во всем мире, вступил в свою высшую и последнюю фазу развития – империализм, который нес с собою крайнее обострение всех социальных и политических противоречий капиталистической системы. Сочетание всех видов гнета – помещичьего, капиталистического, национального – с полицейским деспотизмом самодержавия делало положение народных масс невыносимым, а классовым противоречиям придавало особую остроту. Жизнь ставила на повестку дня прежде всего уничтожение господства помещиков и царской монархии. Решить же эти задачи могла только революция.
Попов приехал в Петербург, переживший Кровавое воскресенье, в Петербург, говоривший теперь голосом не только сановных столичных вельмож, но и столичных рабочих, не только кадетов, но и социал-демократов. Причем голос пролетариев и их партии становился все громче.
После ранения под Ляояном Попов долго лежал в госпитале, а когда врачи нашли его состояние здоровья и силы восстановленными, он вновь отправился на передовые позиции и прошел с Маньчжурской армией через Шахэйскую и Мукденскую операции, многое поняв и переосмыслив. Он никогда не был сторонним наблюдателем, все, что он видел, касалось его лично, переживалось и анализировалось им.
Почему он по возвращении с войны предпочел столицу родной Москве? А. А. Суворин настаивал на этом: «Руси» нужен был его талант, нужны были его перо, его образованность, его принципиальность и независимость суждений.
И Николай Евграфович обосновался в столице, сразу и с головой уйдя в стремительный поток редакционных дел.
От набережной Мойки, где в доме № 32, на углу Волынского переулка, размещалась редакция газеты «Русь», до Кирочной не близко, но Попов, когда было свободное время, любил возвращаться из редакции пешком. С Волынского на Большую Конюшенную улицу и Конюшенную площадь, вдоль Марсова поля, мимо Летнего сада и Инженерного замка, по Пантелеймоновской на Литейную. Возле Офицерского собрания он сворачивал на Кирочную и шел по ней до Преображенской[4]4
Большая Конюшенная улица – ныне улица Желябова; Пантелеймоновская улица – ныне улица Пестеля; Литейная улица – ныне Литейный проспект; Офицерское собрание – ныне Дом офицеров ЛенВО; Преображенская улица – ныне улица Радищева.
[Закрыть]. Напротив Преображенской, почти у самого Таврического сада, – дом Ратькова-Рожнова, несколько мрачноватая серая громада с высокой аркой по центру.
Когда идешь не торопясь и под ногами весело поскрипывает снежок, а над головой чернеет бездонное небо, усыпанное звездами, и воздух чист и студен, хорошо думается.
Думы Николая Евграфовича были не то чтобы горькие, скорее – тревожные, хотя в общем-то и горечи в них хватало. Вращались они по большей части вокруг одного вопроса: почему мы так позорно проиграли войну японцам, кто в этом виноват? И чем дольше он размышлял, тем мрачнее делалось у него на душе.
Вот Куропаткин, главнокомандующий, облеченный колоссальной властью и, соответственно, колоссальной ответственностью перед государством. С каким пиететом он, Попов, глядел на него, когда стоял с образцами красок возле генеральского салон-вагона на станции Дашичао. И даже в одной из корреспонденции, посланной в Петербург, дал выход своей восторженности, написав слова, которых теперь стыдился и от которых рад был бы отречься, – слова о том, что чуть ли не само провидение дало в полководцы русским армиям в Маньчжурии столь выдающуюся личность, которая поведет их от победы к победе, по-суворовски круша врага...
Боже, каким простофилей он тогда еще был! Ведь никто не дергал его за язык, не принуждал писать панегирик в честь главнокомандующего. А вот угораздило же!
Отягощенный всем печальным опытом русско-японской войны, Попов с раздражением думал теперь о поведении главнокомандующего во время того памятного приема на станции Дашичао. Скольких людей, приглашенных к нему, он заставил тогда долго в безмолвии наблюдать за тем, как он вышагивает взад и вперед по дорожке. То, что казалось тогда Николаю Евграфовичу многозначительным, ныне, три года спустя, представлялось совсем в ином свете – омерзительным и оскорбительным.
Когда царь назначил Куропаткина на пост главнокомандующего, тот, потупив стыдливо и довольно очи долу, телеграфировал в ответ: «Только бедность в людях заставляет ваше величество остановить свой выбор на мне».
Генерал кокетничал, всеподданнейше уничижая свою персону. А на деле-то так и получилось. И это был единственный случай, когда Куропаткин проявил себя пророком, сам того не ведая.
Куропаткин – не только главнокомандующий Маньчжурской армии, но и главновиновный в ее поражениях, размышлял Попов. Хотя, впрочем...
Козел отпущения всегда найдется. А если заглянуть во все, что случилось в России за последние годы, и по именам назвать пороки общества, которое порождает куропаткиных и стесселей и в конечном итоге тоже несет свою долю ответственности?..
Хотя первая русская революция и потерпела поражение, тем не менее она все-таки пробила брешь в, казалось бы, незыблемом бастионе российского абсолютизма. Пролетариат, показавший чудеса героизма и самоотверженности, своей мужественной борьбой до смерти перепугал самодержца и вынудил его пойти на определенные уступки и в политической и в экономической областях.
Впервые в России была завоевана, правда на короткое время, свобода слова, союзов, собраний, созданы легальная рабочая печать, просветительные и культурные общества, профессиональные организации. Рабочие добились некоторого улучшения условий своего труда, повышения во многих отраслях промышленности заработной платы, а крестьяне – отмены выкупных платежей, понижения арендных и продажных цен на землю. В конце концов и Государственная дума, при всем ее убожестве, была все-таки первым представительным учреждением, которое революция вырвала у царизма. Ее можно было использовать как трибуну для революционной агитации и разоблачения царизма, а также антинародных буржуазных партий. Этим с большим успехом пользовались, к примеру, большевики. Помимо нелегальной газеты «Пролетарий» они издавали и несколько легальных газет: «Новая жизнь», «Волна», «Вперед», «Эхо». Это были боевые рупоры революционного пролетариата.
Работа в редакции «Руси» давала также обильную пищу для раздумий, сопоставлений, выводов. И неудивительно. Сюда, на Мойку, 32, стекалась информация, которая обходилась или замалчивалась почти всеми другими газетами, издававшимися в Петербурге и Москве. Буржуазно-либеральная «Русь», воспользовавшись некоторым ослаблением цензуры после 17 октября 1905 года, вела откровенно оппозиционную линию в отношении царского правительства и государственных институтов, обрушиваясь на многочисленные социальные гнойники, покрывавшие тело страны.
...Подойдя к дому, Попов приостановился, не торопясь войти под арку. Какая прекрасная ночь, как хорошо дышится на морозе! Нет, рано еще забираться к себе. Надо погулять.
И он отправился дальше по Кирочной, свернул на Потемкинскую, медленно шагая вдоль Таврического сада. Деревья за высокой металлической оградой, все заиндевелые, будто хрустальные, таинственно замерли и притаились в лунном свете.
«Сады нашей северной Семирамиды!» – улыбнулся Попов.
У него нередко появлялся лирический настрой, когда он видел красоту, в природе ли, в людях ли – безразлично. Машинально отыскал на небе гигантский ковш Большой Медведицы, скользнул взглядом к Полярной звезде...
Там, под нею, полюс. Таинственный и недоступный, но неизменно манящий к себе ученых, путешественников, любителей приключений. Как, однако, надежнее добраться до великого недотроги? Сколько людей уже пыталось сделать это, да так никому пока и не удалось. А сколько из них отдало свои жизни за осуществление мечты!.. Но должен же кто-то и когда-то все-таки стать первым! Кто?.. Может, и ему попробовать свои силы, пока их в избытке? Ведь не боги горшки обжигают. Соорудить этакий мощный корабль и по открытой воде как можно дальше на север, как можно ближе к полюсу. А потом?.. Да, что потом?
Попов свернул на Шпалерную[5]5
Шпалерная улица – ныне улица Воинова.
[Закрыть], увидел здание Таврического дворца, и лирическое настроение его моментально испарилось.
Государственная дума... Российский парламент... Грязь и глупость. Балаган, в котором и ему, и другим корреспондентам приходится бывать по долгу службы и становиться свидетелями истинно циркового трюкачества и утонченного фарисейства. Лидер большевиков Ульянов-Ленин очень точно охарактеризовал Думу как «общенациональный союз политических организаций помещиков и крупной буржуазии».
«Русь» не в ладах с этим «цирком» и постоянно держит его на прицеле, хотя ее собственные политические в идеалы я не идут дальше буржуазного либерализма и кадетских мечтаний об «истинной демократии». Ее штрафуют, конфискуют, временно закрывают, но она вновь берется за свое.
Да что там Государственная дума! Попов еще раз окинул взглядом дворец и повернул назад.
«Русь» чуть ли не каждый день печатает на первой странице, броско, вызывающе, краткие, а иногда и длинные сообщения о карательных экспедициях, направляемых в районы, которые продолжают «бунтовать», о произведенных арестах и расстрелах.
Говорят, сам Лев Толстой, который вообще-то недолюбливает газеты и относится к ним не слишком доброжелательно, все-таки берет в руки «Русь» и внимательно ее прочитывает. Значит, ценит.
А сколько всевозможных аферистов и мздоимцев высокого ранга вывела газета на чистую воду! Взять хотя бы серию зубодробительных статей Ф. Купчинского «Герои тыла», которые печатались на страницах «Руси» несколько месяцев. В них были сделаны такие разоблачения грязной и мрачной подоплеки русско-японской войны и представлены такие веские доказательства, что властям ничего не оставалось, как привлечь к уголовной ответственности нескольких высших чинов интендантского ведомства, в том числе генералов Парчевского, Хаскина, Хлыновского и других. В Иркутске было проведено расследование их бурной «деятельности» во время войны. Эти генералы и иже с ними занимались не столько снабжением войск, сколько проворачиванием различных комбинаций со скотом, мясом, мукой, сеном, набивали золотом свои бездонные карманы.
Газета обстоятельно рассказала на своих страницах О героической обороне Порт-Артура и подоплеке предательства порт-артурских генералов, опубликовав в десятках номеров цикл документальных очерков одного из участников этой обороны – бывшего офицера, капитана первого ранга в отставке Семенова Владимира Ивановича. Цикл назывался «Расплата».
Вот именно – расплата! Для кого кровью и жизнью, для кого – скамьей подсудимых.
Судебный процесс над Стесселем и К° привлек внимание всей русской общественности. «Русь» из номера в номер обстоятельно его освещала, и позиция ее была совершенно ясна: вместе с порт-артурскими предателями на эту скамью необходимо усадить еще многих, кто пока прячется в тени и рассчитывает пробыть там до лучших времен. А надо всех мерзавцев, всех мошенников, всех бездарных выскочек и карьеристов с погонами и без оных – за ушко да на солнышко...
«Вот, пожалуй, с этого я и начну статью», – решил Николай Евграфович, снова подходя к своему дому. Статью ему заказали для новогоднего номера. Но не о Деде Морозе же вести ему речь, не об этой звездной заиндевелой красотище, когда кругом столько мерзости.
Он напишет все, что думает, а там будь что будет. И так редкая неделя обходится без того, чтобы газету не оштрафовали или не конфисковали. Да и кое-кто из сотрудников ее время от времени отправляется за решетку.
Попова пока бог миловал, хотя Суворин-младший и поставил его на один из самых горячих участков: ему было поручено заведование торгово-промышленным отделом.
Занимался этот отдел не только освещением той сферы российской жизни, которая определялась самим его названием, но и разоблачением всевозможных махинаций и афер, которыми «увлекались» многие банки, страховые компании, ссудные кассы, акционерные общества. Короче говоря, Попов и сотрудники его отдела выводили на чистую воду тех, кто предпочитал не выносить сора из избы и удил рыбу в мутной воде.
«Русь» наживала себе все больше врагов, которые готовы были разделаться с нею раз и навсегда, выжидая лишь удобного случая. Чувствовалось по всему, что жить ей оставалось уже недолго.
Но, как говорили древние римляне, dum spiro, spero. Пока дышу – надеюсь.
Попов поднялся к себе.
На другой день в редакции он не появлялся. Писал. Над каждым абзацем сидел подолгу: мыслей в голове было больше, чем места на бумаге. Приходилось сдерживать себя. Статью назвал несколько неожиданно – «Стессели до войны», но зато совершенно точно. Самое важное – разобраться в том, откуда и как появляются предатели, которые подлинное свое лицо обнажают в дни суровых испытаний.
«Стессель прав, не чувствуя себя виновным, – напишет Попов. – Он продолжал делать на войне лишь то, что приучили его делать в мирное время ради преуспеяния своей карьеры. В Порт-Артуре он не сделал ничего преступного, а лишь обнаружил себя, каким был всегда...»
Вот именно – всегда. В этом-то и наша беда, в этом-то и наша трагедия.
«Стессель нарушил военный долг. Но разве у нас приучают к исполнению его в мирное время? Разве у нас не наказывают, не осуждают часто именно за честное выполнение долга? Разве не удаляют постоянно такого слишком прямого человека, как «беспокойного» и неудобного, куда-либо подальше? А без исполнения долга, но за льстивую угодливость разве люди не получают движение вперед и не добираются до высших мест?!»
Подобное обобщение требует, конечно, подкрепления фактами. Что ж, достаточно будет привести хотя бы такой:
«Доказательство – дело Шиянова.
Генерал Люб был уличен в хищениях. Его покрывали. Указания печати объявили вымыслом.
Военный следователь Шиянов, помня долг службы, вступился за казенные интересы и за правду, желая предотвратить сокрытие хищения.
Как посмотрело начальство на обоих?
Генерал Люб покрывается, поощряется. Шиянова обвиняют, осуждают.
Очевидно, что «Любам» и им подобным легче добраться до высших мест, чем Шиянову, которому и остаться на месте едва ли дадут.
Но на кого из них обоих лучше могла положиться родина в трудную минуту, на того, кто по пути хищений сделал свою служебную дорогу и всяческими путями добивался их сокрытия, или на того, кто, рискуя всем, смело исполнил свой долг честного слуги страны?
Не даст ли первый тип на войне скорее всего Стесселя с его сдачей крепости и поспешным, жадным спасением своего личного имущества из нее?! И не был ли бы второй представителем именно тех служак, отсутствие которых и привело войну к такому печальному для нас концу?
Двух мнений быть не может», – категорично завершил эту часть своих размышлений Николай Евграфович. Впрочем, нет, завершать рано.
«Но этих последних, – продолжил он свою мысль, – устраняли до войны, устраняют и теперь; силу имеют те, кто дали во время войны Стесселей, Куропаткиных, Рейсов и им подобных...»
Да, не упомянуть в этой связи бывшего главнокомандующего Маньчжурской армии просто невозможно. Ему необходимо также предъявить строгий счет.
«Но не один Стессель с Куропаткиным, которому по заслугам место рядом со Стесселем, чувствуют себя прекрасно после проигранной постыдно и преступно, несмотря на доблесть и мужество войск, войны. Все виновные в исходе ее чувствуют себя благополучно. Это для нас, для страны, еще хуже, пожалуй, чем самые поражения. Это дает грустные виды на будущее. Все осталось по-прежнему».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?