Текст книги "Чесменский гром"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chesmenskiy-grom-127564.jpg)
Автор книги: Владимир Шигин
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава третья
Хвала вам, росски Аргонавты,
Дерзали вы по безднам плыть,
Ревнуя добычи богаты
С своим Отечеством делить.
Д. Хвостов
Последняя ночь стоянки побаловала наконец мореплавателей более-менее приличной погодой. Ветер упал. Однако уже с утра раннего над Копенгагеном начал скапливаться туман. Призрачно-легкий вначале, он час от часу становился все гуще и гуще. Низкое северное небо затягивалось тучами. Накрапывал дождь.
12 сентября 1769 года русская эскадра покидала Копенгаген. Вдали от толп зевак, там, где кончалась столичная эспланада и высились кроваво-красные кирпичные стены морского арсенала, остановилась карета российского посланника. Облокотившись на трость, Философов с грустью всматривался в расплывчатые силуэты кораблей.
– Господи! Спаси их и сохрани. – Посланник широко перекрестил эскадру.
В глазах его стояли слезы.
На «Евстафии» распустили фор-марсель и выстрелили один раз, сигнализируя о подъеме якорей.
Съемка с якорей на парусном флоте – дело чрезвычайно трудоемкое и опасное. На каждом корабле по пять больших становых якорей: плехт, дагликс, бухт, шварт и той. По команде шкипера сразу несколько десятков матросов, упираясь в вымбовки, медленно начали выхаживать стодвадцатипудовый чугунный якорь. Толстый пеньковый канат гигантским питоном вползал в свинцовый клюз. Потоками стекал грязный ил. Матросы налегли на вымбовки, и шпиль защелкал быстрее, подтягивая судно ближе и ближе к якорю. Спустя час из волн показался якорный шток. Началось самое сложное – выборка якоря. Этой непростой операцией руководил уже непосредственно старший боцман. Вначале якорь взяли «на кат», зацепив и подтащив талями под крамбол, затем крепкими фиш-талями, захватив один из якорных рогов, подтянули его вверх, пока якорь не завис горизонтально. Только после всего этого его закрепили цепями и концами. Наконец вахтенные офицеры доложили капитанам:
– Якорь взят на фиш!
Последовала новая команда:
– По марсам и реям! Паруса ставить!
Эскадра быстро покрывалась белыми облаками парусов. Один за другим корабли и суда покидали Копенгагенский рейд. Гремели залпы прощальной салютации, порты заволакивало клубами дыма. Датские форты «Провистейн» и «Тре-Крунор» палили в ответ холостыми залпами.
На выходе из гавани в последний раз сошлись бортами флагманские корабли обеих русских эскадр.
– Ну, как говорится по-русски, Григорий Андреевич, дай Бог вам удачи! – Швед Андерсон медленно, но чисто произнес всю фразу. Сняв с головы треуголку, помахал ею.
– До встречи, Петр Петрович! Главное сейчас – проливы проскочить, а в море Немецком уже полегшее будет!
Старый сотоварищ Круза капитан «Архангельска» Петр Глотов кричал ему задорно:
– Саша! Удачи тебе на водах и в гареме султанском да семь футов под киль!
– Спасибо, уважил! – Толстый Круз расплылся в улыбке.
Протяжное и дружное «ура» заглушило пушечные залпы. «Город Архангельск», содрогаясь от выстрелов, грузно ворочал на зюйд-вест, за ним, как бы нехотя, остальные корабли Резервной эскадры. Эскадра Андерсона уходила в Россию. Обрывалась последняя нить, связывающая средиземноморцев с родиной.
– Ваше превосходительство, на «Архангельске» подняли «Желаю доброго плавания». – Вахтенный офицер молод, голос резок и взволнован.
– Вижу. Передайте мое благодарение. – Спиридов подошел к Крузу, встал рядом.
– Теперь поплыли окончательно, – произнес задумчиво капитан, надевая шляпу.
– Да, кажется, поплыли.
* * *
За Алексеем Орловым слава громкая, хотя и страшная. Это он 28 июня 1762 года ранним утром влез через окно в спальню Екатерины и поднял ее словами: «Вставай, матушка, у меня все готово!» Это он несколькими часами позже первым примчался в Ораниенбаум и арестовал растерянного Петра III, и, наконец, именно он 6 июля самолично удушил опального императора офицерским шарфом.
Теперь же Алексею Орлову предстояло дело иного рода – возглавить русские войска на Средиземном море и поднять на восстание угнетенные турками народы.
Выбор Екатерины II был удачен. Для этого гиганта со страшным шрамом через все лицо (память о пьяной драке) не существовало ни физических, ни политических, ни моральных препятствий. Граф Алексей ради достижения заветной цели был готов абсолютно на все…
Получив рескрипт Екатерины о назначении его командующими всеми вооруженными силами России на Средиземноморье, Алексей с младшим братом, Федором, под видом «графов Островых» перебрались в Ливорно. Порт этот был ими выбран не случайно. Во-первых, тосканское правительство доброжелательно относилось к России. Во-вторых, туринское купечество имело от торговли с тульскими купцами весьма большие выгоды.
Едва разместившись в Ливорно, Алексей Орлов сразу же развернул бурную деятельность: рассылал агентов, заготовлял оружие, налаживал связи с греческими повстанцами.
В помощь ему из Санкт-Петербурга под видом купцов были присланы опытные армейские офицеры во главе с «купцом первой гильдии Барышниковым» (генерал-майором князем Юрием Долгоруким). Ненадолго задержавшись в Ливорно, «купцы» разъехались по всему Средиземноморью. Эмиссаров своих перед отъездом Орлов наставлял весьма основательно:
– Ежели ехать, так уж ехать нам надлежит до самого Царьграда и освободить всех православных да благочестивых из-под ига тяжелого. Румянцев ударит с одного конца, а мы подпалим Порог Счастья с другого! Труд сей для нас очень немного стоить будет, чтоб повести греков против турчан и чтоб они у меня в послушании были. Запомните, люди торговые, что к будущей весне должны мы иметь войско в сорок тысяч!
Восстание набирало силу с каждым днем. «Торговые дела графов Островых» шли успешно.
Длинной чередой проливов связана Балтика с океанами. Большие и малые, они, как пуповина, питают ее живительной водой великих просторов. В гигантском водовороте сталкиваются здесь встречные потоки. Никто не в силах дать описание здешним течениям. Самые опытные лоцманы, слыша подобные вопросы, лишь пожимают плечами, говоря, что течения местные весьма неправильны, а потому и опасны.
Штиль – редкость в этих местах. Днем и ночью ревут в проливах, пронизывая сквозняками матросские души, ветра. Обволакивают берега густые туманы. Коварные песчаные отмели Ютланда и мшистые камни шведского побережья видели не одну трагедию. Опасность подстерегает здесь везде!
Впереди эскадры шли форзейли: пинк «Лапоминк» и линейный корабль «Иануарий». За ними в составе авангардии: «Северный Орел», «Летучий», «Надежда Благополучия», «Ростислав», «Сатурн», «Три Святителя», «Соломбала», «Почталион», «Три Иерарха», «Венера» и «Европа».
Эскадра продвигалась в сплошном тумане. Вся видимость ограничивалась лишь баком. На сердце у Спиридова было тревожно: не оправившийся от недавней болезни, он постоянно находился на верхней палубе, как, впрочем, и все капитаны. Каперанг Круз, не доверяя никому, самолично вел счисление. От недосыпания и тревог лицо его осунулось, под глазами нависли черные мешки.
Шторма выматывают силы, туманы же вынимают всю душу.
Прошли остров Анхольт.
Флагманский корабль палил ежечасно, а если увеличивал или уменьшал паруса, то каждые полчаса. Делалось это с одной целью – чтобы на остальных кораблях и судах знали, догонять или отставать.
На третий день у Спиридова вновь начались сильные боли. В каюте адмирал впал в беспамятство. Корабельный эскулап, ощупывая его белое худое тело, только качал головой. Рядом с койкой – флаг-капитан, сыновья.
– Не знаю, – прикрыв адмирала одеялом, молвил лекарь, взгляд потупя, – может, и осилит, а может, и всякое случится…
Впереди эскадры пинк «Лапоминк». У капитана Извекова задача особая – вести за собой остальных. Сам Извеков все время подле рулевого. То и дело, сверяясь с картой и компасом, расспрашивал он датского лоцмана об особенностях здешних вод. Бородатый датчанин, нахлобучив по уши клеенчатую зюйдвестку, лишь оправдывался на плохом русском:
– Не карошо видать, а угадать трудно.
– Ничего, – хмурился осунувшийся Извеков, над компасной картушкой колдуя, – хоть на брюхе, но проползем!
Рядом ежился от холода сигналист с туманным рогом. Часовой что есть силы колотил в рынду. Протяжный и печальный гул висел в серой мгле. Подошел лейтенант Василий Машин.
– Где мы сейчас?
– На крамболе Эльсинорский замок.
– Почти по Гамлету: to be or not to be?
Кают-юнга подал офицерам чашки с горячим чаем. Пили, не сходя с места, широко расставив ноги, чтобы не расплескать на качке.
Кончились третьи сутки «слепого плавания». Вокруг по-прежнему было сплошное молоко. Бородатый лоцман, не находя себе иного применения, долго рассказывал Извекову о том, что воды Балтики текут Бельтами, а у Скагенского рифа, сталкиваясь с противным, стремятся вместе к зюйд-осту. «Лапоминк» огибал Скаген… Страшнее места в проливах нет. Рифом «тысячи смертей» прозвали его моряки. Течением пинк незаметно сносило к восточной оконечности рифа.
– На Шкагене фарос изрядный! – известил впередсмотрящий Извеков. – Должен быть огонь, глядите зорче!
Маяк в ту ночь не горел… Почему – это осталось тайной. За несколько минут до полуночи резкий удар потряс судно…
– Слева каменья! – Голос кричавшего сорвался.
К Извекову подскочил Машин, с лейтенанта ручьем текла вода.
– В рюйме воды по пояс. Корпус крошится – гниль. Помпы разбиты вдрызг!
Извеков остался спокоен.
– Спускайте шлюпки, грузите в них оружие. На каменьях еще продержимся!
В интрюме гуляли волны. Матросы поочередно ныряли туда, доставая бесценный груз – ружья для греческих повстанцев.
– Прислуге к пушкам! – распорядился Извеков.
Вася Мишин, сняв команду и загрузив припасы, с последней шлюпкой отвалил от борта. Разбитый пинк быстро заполнялся водой.
– Залп! – скомандовал капитан.
Дружный залп шестифунтовых пушек дернул с камней погибающее судно.
– Залп!
Треск и скрежет. Это полетел к черту такелаж.
– Неужели на эскадре не слышат? Почему молчат? Куда делся шедший в струе «Иануарий»? – Извеков превратился в слух.
Со шлюпок, размахивая руками, отчаянно кричали:
– Прыгайте, ваше благородие! Не ровен час, погибель примете!
– Залп!
Раздерганное судно поползло с камней и стало на глазах рассыпаться. Пробираясь по колено в воде, артиллеристы, не торопясь, забивали очередной заряд… Глухие отрывистые залпы, раздавшиеся вдруг вдалеке, были им лучшей наградой за мужество. Эскадра отворачивала на безопасный курс…
– Ура! – кричали что есть силы артиллеристы.
– Ура! – неслось со шлюпок.
Оглядев останки родного судна, последним прыгнул за борт капитан. Грохот сокрушаемого корпуса на мгновение заглушил шум прибоя. Пинка «Лапоминк» более не существовало. Неприметный трудяга, отплававший не один десяток кампаний, исходивший вдоль и поперек всю Балтику, он погиб на боевом посту как настоящий воин. Вечная память и низкий поклон тебе, пинк «Лапоминк»!
Команду погибшего судна подобрало шедшее позади эскадры наемное датское судно.
Эскадра продолжала плавание. К утру следующего дня, обогнув Скаген, она вырвалась на долгожданный простор. Дремотно ворочались тяжелые свинцовые волны, крепкий ветер срывал с гребней пену и стелил ее полосами. Вытянулись в нитку многометровые вымпела.
– Люфт попутный! Идем полный бейдевинд! – доложил адмиралу спустившийся к нему Плещеев.
На палубах кораблей и судов царило оживление. Кажись, проскочили!
Рваные остатки тумана рассеялись окончательно, и взору российских моряков предстало мрачное Немецкое море.
Сообщения с театра военных действий за сентябрь – октябрь 1769 года:
9 сентября. В крепости Хотин, осажденной русской армией, начался бунт. В тот же день турецкий гарнизон покинул крепость. Хотин был занят нашей армией без выстрела.
22 сентября. В годовщину коронации императрицы Екатерины II генерал Голицын за взятие Хотина произведен в генерал-фельдмаршалы и отозван в Санкт-Петербург. Командующим Первой армией назначен генерал Румянцев.
26 сентября. Отряд Первой армии под началом генерал-поручика Эльмпта занял город Яссы. Русская армия стала на зимние квартиры, однако мелкие отряды продолжали движение вперед к югу, вышли к Дунаю, заняли крепости Галац и Бухарест.
1 октября. Партия запорожцев при старшине Сафронии Черном настигла при деревне Хаджи-бей партию турок в 200 человек, шедших из Очакова в Аккерман. Запорожцы атаковали и разбили ее наголову. Отбили 2 знамени, булаву и литавры.
13 октября. К крепости Бендеры подошел отряд графа Витгенштейна. К коменданту с письмом о сдаче был выслан майор Тырко. Приняв письмо, турки скрылись в крепости. Спустя два часа завязалась живая перестрелка. Ночью Тырко предпринял со своей партией отчаянное нападение на предместье и, взяв богатую добычу, спокойно отступил, наделав в крепости тревогу, так что до самого рассвета производилась сильная канонада.
14 октября. С рассветом сильный неприятельский отряд начал выходить из предместья. Напав на казаков и гусар Тырко, он вышел из-под выстрелов крепости и был разбит. Турки потеряли 200 человек и 1 знамя.
1 ноября. Из Польши. Эскадрон драгун, гренадерская рота и 2 единорога под началом бригадира Александра Суворова, пройдя за ночь тридцать шесть верст, вышли в тыл крупному отряду конфедератов братьев Пулавских под Ореховом, решительно атаковали и разбили его, несмотря на шестикратное превосходство неприятеля.
«По разбитии пулавцев под Ореховом вся провинция чиста», – доносил Суворов в штаб Третьей армии.
Глава четвертая
В шуме их надежд я полн.
Белы горы идут мимо:
Реет между черных волн
Судно, по морю носимо.
Г. Державин
Попутный зюйд-вест вздувал паруса. Теперь корабли держали путь к берегам союзной Англии.
Когда-то в здешних водах фрегаты Петра, следуя из Архангельска в Кронштадт, захватили целую флотилию шведских каперов. Известие о той победе вызвало в Европе переполох небывалый[30]30
Осенью 1710 года два русских фрегата, шедшие из Архангельска в Данию, захватили в Северном море 11-пушечный шведский капер и несколько вооруженных торговых судов. Одержанная победа имела большой резонанс в Европе.
[Закрыть].
От резких порывов ветра корабли валило во все стороны, но шли лихо, парусов не убавляя. Чтобы не привлекать к эскадре излишнее внимание, Спиридов велел спустить вымпела и идти под флюгерами. Сам адмирал – под белым флагом, Елманов – под синим, а Грейг – под красным.
Миновали банки Фиш и Допер. Небритые рыбаки, побросав сети с задохшейся треской, тревожно взирали на проходящую эскадру.
Одни сутки сменялись другими. Через каждые восемь склянок – смена вахт. На случай потери в море адмирал определил местом сбора скалистый мыс Фламбаро-Хид на восточном побережье Англии.
Вот наконец и долгожданный мыс. На фок-мачте «Ев-стафия» подняли ординарный гюйс и пальнули из пушки, вызывая лоцманов. Тщетно. Лишь эхо от выстрелов было ответом.
Спиридов с обидой выговаривал Крузу:
– Пилоты сии давным-давно наняты Иваном Чернышевым для проводки эскадры нашей Каналом, и плачено за то им золотом щедро. Где же их носит нелегкая?!
На «Трех Иерархах» Грейг убеждал офицеров:
– Британские лоцманы – лучшие в мире! Причина их отсутствия – неточно составленная инструкция. В России такое не редкость.
Офицеры иерарховские слушали хмуро, но помалкивали. Не сдержался лишь за ужином в кают-компании лейтенант Петр Карташев[31]31
П.Е. Карташев – участник Чесменского сражения. Награжден Георгиевским крестом 4-го класса. Впоследствии командовал фрегатами «Ульриксдалы», «Святой Евстафий». В 1775 году по болезни вышел в отставку в чине капитана 2-го ранга с полным пансионом.
[Закрыть]. Горяч был лейтенант, обид не терпел:
– Коли все для Грейга в Англии хорошо, чего же он к нам заявился? Сидел бы на своем острове да пиво хлестал. Мы его не звали!
Услышав неосторожные слова, уткнулся носом в тарелку грейговский любимец капитан-лейтенант Дугдаль, защищать в споре бригадира было опасно.
Грейга на «Иерархе» не любили, несмотря на его всегдашнюю приветливость и глубокие познания в морском деле. Бригадир буквально изводил офицеров, часами держа их у себя, нудно внушая правила одоления противника, а если прибавить к этому весьма скверное знание им русского языка и огромную самонадеянность, то иерарховских офицеров понять было можно.
Поджидая лоцманов, на кораблях и судах занимались одним – погребали покойников. Хлестко полоскались приспущенные андреевские флаги. На эскадре начался самый настоящий мор. Умерших считали уже десятками…
У Фламбаро-Хид было потеряно четверо суток.
* * *
Европейские газеты тех дней пестрели сообщениями о трудностях похода русской эскадры; статьи полны были злословия и обидных слов. Обсуждение исхода экспедиции стало едва ли не самым модным в великосветских салонах. Особо азартные даже заключали пари. На то, что эскадра не дойдет, ставили пять против одного!
Одним из немногих, кто искренне желал успеха русским морякам, был великий Вольтер. Узнав о трудностях адмирала Спиридова, фернейский старец обратился к просвещенным европейцам с посланием. «Благословите Петрополийский флот, зависть, умолкни, народы, дивитесь!» – писал мыслитель.
Однако политическая обстановка вокруг эскадры продолжала накаляться. В конце октября 1769 года испанский посол по поручению своего двора представил герцогу Шуазелю соображения Мадрида об опасности появления русских в Средиземном море для французской и испанской торговли с Востоком.
– Наши соединенные флота должны воспротивиться этому, а дворы обязаны сделать зарвавшейся России соответствующую декларацию, – настойчиво внушал он французскому министру иностранных дел.
Но Шуазель поначалу лишь посмеивался над испугом испанцев и безрассудством русских.
– Екатерининский флот – новый феномен! – куражился он на публике. – Романтично, красиво, но… дорого и бесполезно!
Веселость герцога сняло как рукой, когда Спиридов довел свои корабли до британских островов только теперь Шуазель ощутил всю опасность петербургской затеи. Взвесив все за и против, он решительно выложил перед Людовиком XV свой мемуар, где, как дважды два доказал, что русских следует уничтожить, прежде чем они вступят в Гибралтар.
– Это вернейший и единственный способ восстановить сегодня французский престиж при Порте и во всей Европе. Мы не можем подставить щеку под оплеуху Екатерины! – заявил он королю.
Людовик слушал своего напористого министра в некотором смятении, ведь за спиной Петербурга стоял весь «Северный аккорд»: Англия, Дания и Пруссия… Задирать их было опасно!
Шуазель же продолжал настаивать:
– Я, ваше величество, презирал и презираю Россию и, пока я стою во главе иностранного кабинета, ни одного шага к сближению с ней делать не намерен. Я уверен, сир, что ненависть Екатерины гораздо почетнее для нас, чем ее дружба! Мы не можем оставаться невооруженными среди столь критических обстоятельств!
Людовик, однако, был сдержан в оценках.
– Говорят, что русские вельможи не далеки от мысли свергнуть деспотию и устроить республику, – произнес он в задумчивости. – Все, что в состоянии ввергнуть эту империю в хаос и заставить ее вернуться в мрак, выгодно нашим интересам.
Шпионы «королевского секрета» в своих оценках несколько ошибались. До первой русской революции было еще долгих сто тридцать шесть лет, зато до французской оставалось всего двадцать…
После долгих уговоров король все же решился на первый шаг и отдал приказ о незамедлительном снаряжении Тулонской эскадры в восемнадцать 100-пушечных кораблей. Одновременно был собран и королевский совет, чтобы окончательно решить вопрос истребления русских. Однако результат совета оказался неожиданным для Шуазеля – министры единодушно проголосовали против нападения на эскадру Спиридова. Причину своего решения они объяснили одним – Франция еще це готова к столкновению с такой грозной силой, как «Северный аккорд», а плавание нескольких русских кораблей – еще не повод для начала новой большой войны. Людовик XV по итогам совета вынужден был нападение отложить и еще раз хорошо обдумать все возможные последствия этого шага.
Эскадра адмирала Спиридова устало втягивалась в Английский канал, когда русский посланник во Франции Хотинский напросился на аудиенцию к герцогу Шуазелю, желая выведать возможность враждебных действий французского флота.
Испытывая нетерпение Хотинского, Шуазель долго держал его в приемной, но это на посланника впечатления не произвело, и к Шуазелю он входил с улыбкой сияющей.
– Моею государыней велено испросить у вас дозволения входить кораблям нашим в случае бури в гавани французской короны, – начал он неожиданно.
Хотинский действовал на свой страх и риск, никаких указаний на этот счет он из Петербурга не получал и получать не мог. Франция была для России враждебной державой, и входить в ее порты русским судам строго-настрого запрещалось. Но тем внезапней был нанесенный посланником удар!
Шуазель находился в явном замешательстве. Лицо его быстро покрывалось красными пятнами. Еще бы, ведь «королевский секрет» пропустил это сообщение, и теперь ему предстояло принимать решение на ходу.
– Мы никогда не отказывали в должной человечеству помощи и, конечно же, разрешим пребывание у нас, ведь с Российской державой мы состоим сейчас в добром согласии. Но в гаванях наших тесно, и впускать туда мы сможем только по одному кораблю, да и то не во все порты. – Герцог говорил медленно, стараясь выиграть время для обдумывания.
– Но этого недостаточно, – напирал на него Хотинский, стараясь ему этого времени не дать. – Ведь ежели целый эскадр будет застигнут бурей, то неужели вы примете лишь один корабль, оставив остальные на верную погибель?
– У России сейчас большой флот, и потеря одной эскадры для вас не Бог весть какая трагедия. – Шуазель все никак не мог понять, куда же клонит русский посланник, поэтому отвечал зло и необдуманно. – Если бы мы были союзниками, то впустили бы десяток ваших эскадр – таков морской закон. Но при настоящих условиях сказанное вам решение изменить невозможно. Чтобы противостоять Британии, мы вынуждены готовить свои корабли, а ваша эскадра – это сброд пиратов, жаждущих легкой добычи на Средиземноморье, но не будет…
Шуазель умолк. Он наконец понял, чего от него добивался Хотинский; понял он и другое: эту словесную дуэль он безнадежно проиграл.
– Что ж, – широко улыбнулся довольный результатами беседы Хотинский, – позвольте откланяться!
Вернувшись в посольство, он сразу же отправил в Санкт-Петербург шифрованное донесение: «Известие, что Франция и бурбонские державы намереваются выслать эскадры, вновь подтверждается».
* * *
При переходе морем бомбардирский «Гром» поотстал от остальных и шел в одиночку.
Дул свежак. Гуляла приличная волна. Опасаясь за перегруженный корабль, Перепечин спустил паруса.
Но беда, как говорится, одна не приходит. Ночью из-за недосмотра рулевого корабль развернуло бортом к волне. Зажатый водяными валами, «Гром» скрипел и трещал. Команда, однако, держалась стойко. После полуночи, не выдержав напора ветра, рухнула грот-мачта.
– Фалундер! – крикнул кто-то.
Но было поздно, работавших на палубе завалило такелажем. Выволокли из-под грот-стеньги зашибленного Ильина. Лейтенанту придавило ногу, разбило лицо. Остальные отделались синяками.
В торчащем из палубы обрубке мачты, в самой ее сердцевине, чернела гниль…
Взятый в Копенгагене лоцман советовал, пользуясь попутным ветром, идти чиниться в ближайший норвежский порт. Но капитан «Грома» отказался наотрез:
– Не по пути нам туда, чай, не в Архангельск плывем.
А вскоре задул попутный норд-ост, и спустя несколько суток бомбардирский корабль входил в речку Гумбер, на которой стоит английский порт Гулль.
Ильину к тому времени немного полегчало, однако ходить он еще не мог. Ухаживал за лейтенантом грек Константинов, ходил за ним, как за родным сыном. Сидя у изголовья, рассказывал о своей далекой Родине:
– Сам я с Лемноса, а когда османы учинили там резню, семья наша бежала в Морею. Отец открыл лавку в Виттуло, торговал товаром скорняжным. А мы с младшим братом Варвацием пошли в рыбаки. В море меня и схватили османы; за что, про что – кто знает! Два года плавал матросом на их судах. Били страшно. Христианин ведь для османа хуже последней собаки, и убийство его за благое Аллаху дело у них почитается. Не снес я жизни такой и в Очакове бежал. Пробрался в Россию. Скорняжил в Астрахани. И вот теперь с трепетом в душе плыву к родным берегам. Ах, поймешь ли ты чувства мои, Митя?
Ильин слабо улыбнулся.
– Ничего, скоро дома будешь! Недолго ждать осталось.
Дементарий покачал седой головой.
– Эхе-хе… Сколько лет прошло… Кто знает, что ждет меня там? Жив ли отец с матерью, где брат родной?
* * *
Людовик, однако, эскадры не разоружил…
Тем временем на находящейся в Гуле эскадре Спиридова число тяжелобольных перевалило за седьмую сотню. Лечить же их было нечем. Посланный в город штаб-лекарь Пфефер привез каких-то порошков. Молва о них мигом облетела суда и корабли. Чудодейственные порошки распределял лично Спиридов, но и они помогали мало.
За несколько дней стоянки были погребены в пучине восемьдесят человек, а поносы и флюс-феберы укладывали в койки все новых и новых.
Корабельные секретари измучились от переписки и раздачи вещей умерших. Иеромонах с красными от недосыпания глазами устало переступал через больных.
– Не лекарь спасет ваши души, а Господь! Молитесь, люди православные!
Поздними вечерами, оставаясь один в каюте, Спиридов взывал о помощи к Николе Угоднику, тускло освещенному лампадкой:
– Образумь меня, дай совет, как спасти мне воителей моих, как довести суда до берегов Левантских?
Но молчал Николай Чудотворец, глядя равнодушно. И, вздыхая, поднимался с колен адмирал…
В донесении в Петербург он писал с явным раздражением: «Но виноват ли я в том, что в Гумбер к Гулле зашел? Причиною же тому не выезд ко мне, в прибытие мое к английским берегам четырехсуточное, лоцманов. Оных я уже получил через посланного от меня берегом к Гуллю, не имея никогда помышления заходить к Гуллю, как то значится в данных… инструкциях».
От Лондона до Гулля путь неблизкий, но члену адмиралтейств-коллегий и российскому посланнику в Англии Ивану Чернышеву понадобилось всего два дня. Скоро он был на «Евстафии». С недавнего времени Чернышев – не только член коллегии, но и ее вице-президент вместо занемогшего окончательно Мордвинова.
Приезду Чернышева адмирал обрадовался искренне. Умница граф сразу заметил удрученность командующего. Первым делом рассеял сомнения относительно помощи англичан:
– Лондон с нами сейчас в одной упряжке тащится, а с нашей экспедицией он еще поболе выгод возьмет, чем мы! – Чернышев посмотрел на Спиридова и, уловив тень сомнения, пояснил: – Да, да. Намедни Вильям Потт молвил, что готовы они нам Минорку со всеми ее потрохами всучить, лишь бы пробудить интерес к средиземным водам. А зачем? Да затем, чтобы не только Версаль, но и Мадрид на нас зубами клацал. Торговля ж и альянс с Россией им сейчас поважнее всякого равновесия европейского будут!
О политике Версаля разъяснил так:
– Французское вооружение в Тулоне и Бресте должно заставить тебя, Григорий Андреевич, то же самое сделать, к тому весьма скрытым способом!
– А каковы намерения французские? – мрачно поинтересовался адмирал.
– Намерения, прямо скажу, Гриша, поганые! – Чернышев нервно барабанил по столу пальцами. – Недавно первый министр Шуазель на совете королевском настаивал на истреблении нашей эскадры. Однако совет пока последствий политических убоялся. Хотя по истощенному состоянию Версаля ему и нужен разве что покой, превозносчивые амбиции их Дюка Шуазеля могут ввергнуть его в войну разорительную!
– Нам от этого легче не будет! – вздохнул Спиридов, огорченный новыми неприятностями.
Осмотрел Чернышев в присутствии Плещеева корабли. Огорчился увиденному. Велел созывать капитанский консилиум.
Консилиум решил, не теряя времени, добираться каждому судну по способности до Гибралтара и далее к Порт-Магону. На судно определили по два английских лоцмана. Чернышев взял плату за них на себя.
Пока заседали – новая неприятность. При свежем остовом ветре и отливе сел на мель «Три Святителя». В тот же день потеряла левый становой якорь-дагликс «Европа».
Но всему плохому когда-то приходит конец, и к вечеру получил адмирал радостное известие о славной победе российской армии над турками под Хотином. В честь виктории палили из пушек, жгли фальшфейеры, пили вино и пели песни.
Командующий пригласил к себе отобедать и Чернышева. Поданная к столу солонина была явно из новой бочки, так как отличалась в лучшую сторону от давешней в конец протухшей, хотя и не намного. Выпили за победу русского оружия. Адмирал привычно вонзил последние зубы в сухарь, который за время плавания уже успел приобрести твердость железа. Граф пожевал сухарь, а от солонины, понюхав, вообще отказался, сославшись, что сыт до невозможности.
Уезжая, он предостерег Спиридова:
– Министр версальский Шуазель, враг нам смертельный, умыслил новую пакость против нас. Высылает сейчас суда с грузом подозрительным, чтобы они промеж кораблей наших плавали, а ежели вы кого остановите или арест учините, сразу затеет он скандал и плавание задержит. Потому, как завидите флаг французский, обходите его стороной.
Спиридов, из кресла тяжело поднимаясь, ответил зло:
– Сторониться много чести будет! А рыться в дерьме ихнем нам недосуг. Пущай себе вертятся, сколь влезет!
О своем впечатлении от посещения эскадры Чернышев писал в Петербург следующее: «Не так худо нашел я все сделанные адмиралом распорядки, как слышал, но опять и не так, чтобы оные лучше быть не могли, ну, да уж что же делать, быть так! Более всего неприятно мне было видеть его самого несколько в унылости, отчего и подчиненные были тоже не веселы, что я ободрением его и хвалою всего того, что уже сделал, ибо поправить было неможно, разговором с солдатами и матросами, объездом на все корабли сколько можно поправить старался. Унылость его произошла от встречи великих препон в плавании, которые то ускорить не позволили, чему главная причина великое множество больных, ибо число оных простирается до 700 человек… чему удивляться не должно, ибо половина экипажа состоит из рекрут, которые жительство близ Москвы имели… которые несколько месяцев как соху покинули, но и к пище ни мало привычки не сделали, изнурены были при вооружении великими работами… от излишнего экипажа великая теснота на кораблях…»
Капитанов своих тем временем собрав, адмирал Спиридов наставлял так:
– Бурбонов не задирать, но и честь свою не срамить! До Порт-Магона плыть будете в одиночку, посему учтите, что не только с Версалем, а и в лице большинства держав средиземноморских имеем мы скрытых неприятелей, да и остальные нам завистны и рады будут иметь повод к явному обнажению недоброжелательства.
Фискальная служба на эскадре – тоже прямая забота командующего. Помогали ему в этом флаг-капитан Плещеев, греческий обер-боцман Марко Лукович в чине подпрапорщицком. Лукович с Плещеевым уже лет пять неразлучны, вместе ходили на «Надежде Благополучия» в Ливорно. Обер-боцман все Средиземное море как свои пять пальцев знает. От него на эскадре польза большая. Дел по этой части не переделать! Попробуй уследить за всем, когда англичане у кораблей день и ночь толкутся. Что ни день, то докладывает обер-фискал все новые случаи разбойные. То сверток подкинутый с британскими фунтами нашли на «Иануарии», то на стоящей в гавани «Европе» кто-то пытался ночью вскрыть канцелярию судовую, а услыша шаги часового, убежал с корабля на шлюпке. Зачастил в порт и главный шпион британского флота Стефенс, всегда норовивший засвидетельствовать адмиралу свое почтение… Помимо английских агентов, подлавливали офицеров и матросов в порту и шпионы короля Людовика. Однако все попытки завербовать русских моряков кончались, в лучшем случае, синяками да шишками. Спиридов на этот счет мог быть спокоен – ни один из пяти тысяч российских офицеров и матросов изменником не стал.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?