Текст книги "Бастионы русской славы"

Глава вторая
Форпост третьего Рима

Иди в град сей… Пади там ниц, место ибо сие свято есть…

Преосвященный Иннокентий Таврический о Севастополе

Москва и Севастополь – эти два города навечно связал святой Георгий Победоносец, их связало и еще нечто, что нельзя порой передать простыми словами, но что существует незримое нам, однако реальное и вечное – некая особая связь между двумя духовными центрами России. Нет, совсем не случайно на гербе Москвы, как и на гербе России, изображен всепобеждающий Георгий!

Само провидение распорядилось так, что именно Херсонесу-Севастополю суждено было стать главным связующим звеном между вторым Римом – Константинополем и третьим Римом – Москвой. Вспомним вековечное: «…а четвертому не бывать». Именно через севастопольские бухты пришли на русскую землю первые священники и первые иконы, принесены были мощи первых православных святых и священные писания. Недаром и сегодня стоят на Москве церкви в честь Святого Климента и семи Херсонесских мучеников, недаром и сегодня в Москве во всех церквах ежегодно отмечается день памяти преподобного Евстратия Постника, павшего за веру на земле нынешнего Севастополя. В самом центре российской столицы стоит памятник и отцам словесности преподобным Кириллу и Мефодию, создавшим именно на берегах Херсонеса знаменитую кириллицу.

* * *

Херсонес-Севастополь был, по существу, первым форпостом православной веры в славянских землях, но прошло время, и многое переменилось. Некогда гордый Второй Рим – Константинополь – пал под напором османов, а затем, переименованный Стамбулом, сам стал источать угрозу православному миру. И если старый Херсонес распространял православие, то новый Севастополь взвалил на свои плечи не менее трудную ношу – его защиту. Именно ему была уготована честь стать великим воином и стражем южных рубежей России.

Более двух столетий длилось непрерывное противоборство двух городов – Стамбула и Севастополя. И если за первым стоял весь мусульманский мир, то за вторым всегда стояла Москва.

Мой рассказ о пришествии Георгия Победоносца с севастопольской земли в Москву был бы неполон без такой его значимой составляющей, как сегодняшние взаимоотношения столь важной для всех нас оси Москва – Севастополь – Киев.

Об амбициях нынешнего киевского руководства говорено и писано немало. Но почему это происходит, мало кто догадывается…

Вспомним историю. Именно Киев первым начал собирать под свою длань русские земли. Именно тогда из Священного города пришла в Киев и православная вера с русским (а не украинским!) князем Владимиром. Священная земля направила город на Днепре на истинный путь. Даже герб Киева – архангел Михаил – символизирует НАЧАЛО, т. е. начало объединяющее.

Но Киев со своей исторической миссией не справился. Вместо собирания империи он начал дробить некогда единое царство, пока сам не был низведен до ранга второразрядного поселения.

Кому же перешла так и не осиленная им великая миссия? Все шансы собрать в единое целое славянские народы имела в свое время Варшава. Славянская Польша была крепким государством, но великая миссия оказалась Варшаве не по силам. Изменив православию, поляки кинулись в объятия католицизма, оттолкнув от себя тем самым всю огромную славянскую семью. Даже герб Варшавы вызывает невольную оторопь: языческая русалка, воинственно размахивающая мечом в сторону своих славянских братьев. Причем даже не русалка (русалками именовались в древнеславянском языческом фольклоре мифические птицы), а так называемая нечисть – топлянка, которая топила купающихся в воде людей. Герб города – это прежде всего суть его исторического предназначения.

Языческо-католическая Варшава пыталась захватить родственные народы, действуя как враг с мечом в руке, призвав на помощь всю возможную нечисть. Результат известен. Варшава во все времена была нещадно бита и с востока, и с запада.

И тогда миссию великого объединения взяла на себя Москва. Именно это и символизирует Георгий Победоносец, внесенный в ее герб. Всадник, поражающий на смерть поганого змия (символ нечисти) – сам есть символ окончательной победы, единения под общим знаменем всех славянских православных земель. А потому путь Георгия Победоносца с севастопольской земли в Москву никак нельзя признать случайным.

Становятся понятны и сегодняшние действия Киева. Комплекс былого, увы, так бездарно растраченного величия, предательское разрушение великой славянской империи, зависть и ненависть к не раз спасавшей его Москве, желание вопреки всей исторической логике незаконно обладать священной севастопольской землей, искоренение православия под вывеской ватиканского униатства, отказ от православных символов и введение герба, достойного варшавской нечисти-топлянки, герба-трезубца, означающего то ли готового терзать жертву ястреба, то ли посох одного из языческих богов, создаваемые в какой-то лихорадочной спешке памятники карателям и убийцам собственно

го народа – это ведь звенья одной цепи забвения голоса собственной крови, своих истоков и своего предназначения на этой земле. А потому судьба Киева – это трагическая судьба не понявших главной идеи славянского православия – идеи единства, а потому предавшим ее нет и не может быть прощения!

* * *

…Сторожевой корабль «Пытливый» Черноморского флота отходил от Минной пристани Севастополя солнечным октябрьским днем. Мы шли в неблизкий Наварин, чтобы принять участие в праздновании 170-летней годовщины победы объединенной русско-англо-французской эскадры над турецкоегипетским флотом, победой, ставшей главным залогом греческой независимости. Стоя на корме, я смотрел на блистающий золотом крест Владимирского собора. В безбрежии голубого неба он казался невесомолетящим. Под его сенью лежат четверо адмиралов, чья боевая слава началась именно с порохового дыма Наваринской бухты: Лазарев и Нахимов, Корнилов и Истомин… От места их упокоения мы уходили к месту их боевого крещения…

Со стороны моря Владимирский собор всегда напоминает мне иной, куда более трагический храм православия – собор Софии Святой. Построенная много веков назад как первая по величине святыня всего православного мира, она и до сегодняшнего дня поражает всех своим великолепием.

За минувшее время мимо Софии прошло немало кораблей, посланных Севастополем в океанские просторы. Они буквально проламывались сквозь Босфор и Дарданеллы, окруженные со всех сторон турецкими разведывательными катерами и самолетами. И единственной отрадой им и наградой всегда была сиреневая громада Софийского храма, посылавшая проплывавшим мимо свой скорбный узнический привет с прибрежных стамбульских скал.

Софийский собор превращен в мечеть Айя-София. Святая София была главной мечетью Османской империи почти пять веков.

От храма Святого Владимира к храму Святой Софии… И каждый севастопольский корабль – как немое послание древнего Херсонеса древнему Константинополю. Мы ничего не забыли, мы помним истоки нашей веры, мы скорбим и надеемся.

София – последнее эхо былого Царьграда, последнее сказочное видение минувшего далека… Говорят, что и ныне, несмотря на все старания турок, на внутренних ее стенах нет-нет, да и проступят сквозь толщу красок скорбные лики православных святых. Легенда гласит, что, когда в 1798 году в Босфор вошла эскадра адмирала Ушакова, в Софийском храме внезапно обвалилась почти вся штукатурка, и на стенах появились древние христианские росписи. Так храм отозвался на прибытие своих единоверцев.

«Пытливый» медленно шел по узкому и извилистому босфорскому фарватеру. Все мы, офицеры походного штаба и корабля, сгрудившись на правом крыле мостика, с волнением ожидали появления жемчужины былой Византии.

– Вон! Вон она! – внезапно показал рукой в туманную даль городских кварталов Стамбула флагманский штурман, не один десяток раз уже ходивший этим путем.

Мы повернули головы. Минута, другая, и, наконец, в мареве промозглого дня нам явилась она. Зрелище Святой Софии было величественно и скорбно. Величественно, потому что храм, помнящий Константина Багрянородного и княгиню Ольгу, по-прежнему прекрасен. Скорбно, потому что он давным-давно осквернен и переименован турками в мечеть Аль-Софии. Там ныне правится мусульманская служба. Вокруг храма со всех сторон неусыпное оцепление – четыре хищных, взметнувшихся в высь минарета, сторожащие драгоценного пленника денно и нощно. Но, видимо, и этого захватчикам показалось мало. Против Софии они воздвигли свой огромный храм с шестью стражами-минаретами. Крепки засовы неволи. Медленно течет река времени. Но, проходя мимо Софии на боевом черноморском корабле, мне невольно подумалось, что сейчас древняя непокоренная святыня тревожно дремлет, видя во снах дни своей далекой и прекрасной юности.

В глубине заливов замерли ряды турецких ракетных катеров – ударного кулака НАТО в черноморских водах.

Идут и идут по Босфору корабли, посланные Севастополем, и всякий раз на их ходовых мостиках ждут наши моряки с замиранием сердца, когда же явится их взору Святая София – старшая сестра Владимирского собора.

Я до боли в глазах всматриваюсь в очертания проплывающего мимо храма, пытаясь рассмотреть что-то еще не ведомое и не понятое другими. Здравствуй, София! Как ты здесь, каково тебе в твоем долгом плену? Херсонес-Севастополь и Россия помнят тебя. Прости нас и прощай!

Медленно уходит вдаль турецкий берег. Еще один разворот корабля, и София пропадает из поля зрения…

* * *

…Одна война сменяла другую: Первая и Вторая Екатерининская, Николаевская 1826 года и Крымская, Балканская и Первая мировая, но, как и прежде, все атаки Стамбулу отбивал стойкий защитник Московского царства Севастополь. А Москва никогда не забывала своего геройского собрата, несущего нелегкую службу на берегу Черного моря. Именно оттуда, из Москвы, шли в Севастополь свежие полки, везлись припасы, именно в Москву уезжали на покой изувеченные в битвах севастопольские ветераны. Именно от Москвы всегда черпал Севастополь самое главное – святую веру в победу их общего православного дела.

Особой страницей взаимоотношений двух городов стала Крымская война. Мало кто знает ныне, но ведь именно московское ополчение пришло под стены города, чтобы облегчить участь раненых и помочь с доставкой пороха и ядер. Город, бросивший вызов всей Европе, стал в те дни родным для тысяч москвичей.

Единую связь Москвы и Севастополя одним из первых понял герой Первой обороны Севастополя вице-адмирал В.А. Корнилов. В своем знаменитом приказе первых дней вражеской осады: «Москва горела, а Русь от этого не погибла. Напротив, стала сильнее. Бог милостив! Конечно, он и теперь готовит верному ему народу русскому такую же участь!»

А вот слова того же Корнилова, сказанные за день до гибели солдатам Московского пехотного полка, прибывшим на защиту города: «Московцы! Вы находитесь здесь, на рубеже России, Вы защищаете дорогой угол русского царства. На вас смотрит царь и вся Россия! Если только вы не исполните долга, то и Москва не примет вас как московцев!»

Свой долг перед Отечеством Московский пехотный полк выполнил полностью, почти полностью пав на севастопольских бастионах.

В годы Крымской войны Севастополь стал таким же камнем преткновения для захватчиков, как в 1812 году Москва. И Севастополь, захваченный врагом после целого года осады и штурмов объединенной европейской армии, и Москва, взятая французами после ожесточенного Бородинского сражения, стали городами-символами этих войн за российскую независимость. Не менее славной была защита этих городов и в годы Великой Отечественной, о чем свидетельствуют золотые звезды городов-героев на их знаменах. А как чествовал в Москве в 1856 году после завершения Крымской войны севастопольских героев! Встреча черноморцев превратилась в Москве в национальный праздник, продолжавшийся без малого целый месяц.

Когда отгремели последние залпы войны, оставшиеся в живых черноморцы были отправлены на Балтику, туда, где были необходимы их закалка и боевое мастерство.

Путь черноморцев пролегал через первопрестольную, и к прибытию героев-севастопольцев там готовились загодя. Когда же первые колонны утомленных походом моряков 18 февраля показались у Серпуховских ворот, их уже встречали толпы горожан, оркестры и почетный караул. Навстречу морякам вышел московский генерал-губернатор граф Закревский, «достойный гражданин» Кокорев преподнес дорогим гостям хлеб-соль…

Газета «Московские ведомости» в те дни писала: «Лишь только увидели мы издали длинный их строй, спускающийся с горы, слезы прошибли всякого, и горько, и весело, и грустно. Обыватели густыми толпами валили к ним навстречу и кричали «Ура!». «Ура!» – отвечали гости…

Сравнявшись с гостями, Кокорев передал поднос с хлебом– солью старшему офицеру. «Служивые! Благодарим вас за ваши труды, за пролитую в защиту родной земли кровь! Примите наш земной поклон!» – и поклонился в землю. За ним поклонились и все следовавшие. Удивительная, умилительная минута! Все плакали…»

Прямо посреди Серпуховской площади были накрыты огромные столы, где стояла водка, лежали груды снеди. Один за другим следовали тосты… Купцы чуть не в драку зазывали к себе на постой моряков: кто «спрашивал» десять, кто двадцать, а кто и все сто!..

На следующий день, 19 февраля, старшие офицеры были приглашены на торжественный обед к генерал-губернатору (мичманам и лейтенантам накрыли столы в гостинице «Шевалье»). Матросы гуляли по улицам. Двери трактиров перед ними открывали, денег притом не брали, зато качали на руках. Офицеров тем временем приветствовали в дворянском собрании.

Перед выходом из Москвы моряки Черноморского флота побывали в Троице-Сергиевой лавре, где покоились мощи Сергия Радонежского.

* * *

Необычная связь Севастополя и Москвы всеобъемлюща. Давно замечено, что в этих городах, несмотря на их, казалось бы, географическую отдаленность, схожа даже погода. Едва в Москве происходит хотя бы небольшое понижение температуры, как спустя несколько дней она понижается и в Севастополе. Улучшается погода в Москве – и обязательно через день-два улучшается она и в Севастополе. Объяснить этот климатический феномен с точки зрения перемещения циклонов и антициклонов довольно сложно, так как они попросту не могут перемещаться в одном и том же направлении на протяжении всего года. Ответа же, объясняющего взаимосвязь погодного феномена двух городов, увы, пока не смог дать никто…

Севастопольская земля связана мириадами духовных нитей с российской столицей. А поэтому вовсе не случайно, что вот уже столько лет именно в составе Черноморского флота постоянно имеется боевой корабль с именем Москвы на борту. Но и Севастополь всегда живет в сердцах москвичей. Севастопольским был в свое время назван целый район столицы. В честь города названы улицы и проспекты: Севастопольские, Нахимовские и Балаклавские. Имя священного города живет даже в названиях станций столичного метрополитена.

Крейсер «Москва»

Глава третья
Памятники моих героев…

 
Ты кончил жизни путь, герой!
Теперь твоя начнется слава…
 

Д. Байрон

Они были простыми офицерами и матросами. Они любили Родину и этот город. Они сражались за него самоотверженно и беззаветно, а потому память о них пережила века. Их было много, известных, а еще больше – безвестных. А потому я решил остановиться лишь на трех историях о севастопольских храбрецах.

…Матросский бульвар – место, почитаемое в Севастополе особо. Сегодня он почти всегда малолюден. Горожане и гости города предпочитают ему более шумные места. На Матросском же тишина и покой…

Бульвар в иные времена звался иначе – Мичманским или по-местному – Малым. Он и вправду мал. По существу, это всего лишь одна тенистая аллея. На Матросском бульваре хорошо посидеть одному, и не спеша подумать о чем-нибудь несуетном и вечном.

Однако когда-то именно здесь, а не где-нибудь в другом месте, бился пульс местной светской жизни: гремела медь оркестров, завязывались знакомства и начинались романы, рассказывались столичные новости и обсуждались вопросы высокой политики. Здесь было излюбленное место отдыха многих поколений черноморских офицеров. Вспомним хотя бы «Севастопольские рассказы» Льва Толстого: «В осажденном Севастополе, на бульваре, около павильона играла музыка, и толпы веселого народа и женщин празднично двигались по дорожкам».

На Мичманском (Матросском) бульваре бывали, наверное, все севастопольские герои. А потому не удивительно, что именно здесь был поставлен первый памятник города, и поставлен одному из первых его героев…

…Усеченную каменную пирамиду венчает древняя медная галера. Ниже ее барельефы богини Победы Ники и Меркурия… Надпись на камне предельно лаконична и значима: «Потомству в пример!»

Что же совершил офицер, подвиг которого стал примером для потомков? Все ли мы знаем о жизненном пути этого мужественного человека?

Шла русско-турецкая война. 14 мая 1829 года, находившийся в дозоре у Босфора бриг «Меркурий», под командованием капитан-лейтенанта Александра Ивановича Казарского, был настигнут двумя турецкими линейными кораблями. То были 110-пушечный «Селемие» под флагом командующего турецким флотом и 74-пушечный «Реал-Бей» под флагом младшего флагмана. Противопоставить им «Меркурий» мог лишь восемнадцатью малокалиберных пушек. Превосходство неприятеля было более чем тридцатикратное!

Видя, что уйти от турецких кораблей тихоходному бригу не удастся, командир «Меркурия» собрал офицеров на военный совет. Все единодушно высказались за бой. Криками «ура» встретили решение о бое и матросы. Перед крюйт-камерой Казарский положил заряженный пистолет. Последний оставшийся в живых член команды должен был взорвать судно во избежание захвата неприятелем.

Сражение началось. Искусно маневрируя, Казарский постоянно уводил «Меркурий» от турецких бортовых залпов, укрывался в пороховом дыму…

– Мы должны лишить неприятеля хода! Посему целить всем в такелаж! – командовал он артиллеристам.

И те не подвели своего командира. Вскоре командор Иван Лысенко метким выстрелом перебил на «Селемие» удерживающие снизу бушприт ватер-штаги. Лишенные опоры, зашатались мачты, вызывая крики ужаса у турок. Чтобы они не рухнули, на «Селемие» убрали паруса и легли в дрейф, устраняя повреждения.

Теперь против «Меркурия» оставался один 74-пушечный «Реал-Бей». Сражение продолжалось с не меньшим ожесточением более трех часов. Сам командир был ранен в голову, но продолжал руководить боем. Видя, как редеют ряды матросов и офицеров «Меркурия», Казарский решился на отчаянную атаку. Артиллеристам он приказал целиться самостоятельно и стрелять поодиночке, а не залпом. Маленький бриг отважно приближался к огромному кораблю. Думая, что русские решили взорвать себя вместе с «Реал-Беем», турки один за другим прыгали в воду. Но Казарский поступил иначе: сблизившись вплотную с неприятельским линейным кораблем, перебил сразу несколько его рей. Те рухнули, и «Реал-Бей» беспомощно закачался на волнах. Дав по турецкому кораблю последний залп, «Меркурий» продолжил свой путь.

Когда на горизонте появились русские корабли, Казарский разрядил лежавший у крюйт-камеры пистолет в воздух. Вскоре, израненный, но не побежденный, бриг входил в севастопольскую бухту.

Вот как описывает сражение в докладе на имя Николая I командующий Черноморским флотом адмирал А.С. Грейг:

«Когда по случаю замечательного приближения к нему неприятеля, за крейсерами нашими в погоню устремившегося, командиром фрегата «Штандарт» приказано было каждому судну взять такой курс, при коем оное имеет наилучший ход, тогда бриг «Меркурий» привел в галфвинд на румб NNW, имя у себя флот турецкий к SSQ, и поставил все паруса; однако сия перемена курса не могла отдалить его от преследующих, и лучшие ходоки неприятельского флота, два корабля, один 110-пушечный под флагом капитан-паши, а другой 74-пушечный под адмиральским флагом, настигали бриг чувствительно и в ходе 2-го часа пополудни находились от него на полтора пушечных выстрела, а как в это время стихающий ветер еще более уменьшал ход, то капитан-лейтенант Казарский в надежде удалиться обратился к действию веслами, но и сия утешительная надежда недолго продолжалась, ибо в половине 3-го часа ветер опять посвежел, и корабли начали приближаться, открыв огонь из погонных своих орудий. Видя совершенную невозможность избежать столь неравного сражения, капитан-лейтенант Казарский, собрав всех офицеров своих, составил военный консилиум, на котором корпуса штурманов поручик Прокофьев первый предложил взорвать бриг на воздух, и вследствие того положено единогласно: защищаться до последней крайности, и, наконец, если будет сбит рангоут или откроется в судне течь, до невозможности откачивать оную, тогда свалиться с каким-либо неприятельским кораблем, и из офицеров кто останется еще в живых, должен зажечь крюйт-камеру, для чего был положен на шпиль заряженный пистолет. После сего командир брига долгом поставил напомнить нижним чинам об обязанностях их к Государю и Отечеству и, к удовольствию, нашел в людях решимость драться до последней капли крови. Успокоенный таковыми чувствами экипажа, капитан-лейтенант Казарский прекратил действие веслами и, приказав отрубить ял, за кормою висевший, открыл огонь из ретирадных пушек. Вскоре за тем 110-пушечный корабль начал спускаться, чтобы занять правую сторону, а может быть, сделать залп вдоль брига, но сей последний избежал столь пагубного действия, взяв направление к N; таким образом, еще около получаса он терпел только от одних погонных пушек; но после того был поставлен между двумя кораблями, из коих каждым сделано по бригу два залпа, и с корабля капитан-паши закричали: «Сдавайся и убирай паруса!» На сие ответствовано с брига огнем всей артиллерии и ружей при громком «ура», и оба корабля, сдавшись несколько за корму брига, продолжали до 4 1/2 часов непрерывную пальбу ядрами, книпелями, картечью и брандскугелями, из коих один горящий завязнул между гаспицами, произвел пожар, но, к счастью, оный вскоре был потушен.

Казарский Александр Иванович

Во все время сражения бриг упорно отпаливался, уклоняясь по возможности, дабы избегать продольных выстрелов. Между тем, действуя по 110-пушечному кораблю правым бортом, перебил у него ватер-штаги и повредил гротовый рангоут, от чего корабль сей, закрепив трюсели, рот-бом-брамсель и брамсель, привел к ветру, на левую сторону и, сделав залп со всего борта, лег в дрейф. Другой корабль еще продолжал действовать, переменяя галсы под кормою брига, и бил его ужасно продольными выстрелами, коих никаким движением избежать было невозможно, но и сие отчаянное положение не могло ослабить твердой решимости храброго Казарского и неустрашимой его команды; они продолжали действовать артиллериею, и, наконец, счастливыми выстрелами удалось им повредить на неприятельском корабле грот-руслень, перебить фор-брам-рей и левый нок фор-марса-рея, падение коего увлекло за собою лисели, на той стороне поставленные, тогда и сей кораблю в 5 1/2 часов привел в бейдевинд.

Во время сего ужасного и столь неравного боя, продолжавшегося около 3 часов в виду турецкого флота, состоявшего из 6 линейных кораблей (в том числе и двух атаковавших бриг (двух фрегатов, двух корветов, одного брига и трех одномачтовых судов), с нашей стороны убито рядовых 4 человека, ранено 6, пробоин в корпусе судна с подводными 22, в рангоуте 16, в парусах 133, перебитого такелажа 148 штук, разбиты гребные суда и коронада.

В заключение капитан-лейтенант Казарский доносит, что он не находит ни слов, ни возможности к описанию жара сражения, им выдержанного, а еще менее той отличной храбрости, усердия и точности в исполнении своих обязанностей, какие оказаны всеми вообще офицерами и нижними чинами, на бриге находящимися, и что сему токмо достойному удивления духу всего экипажа, при помощи Божией, приписать должно спасение флага и судна Вашего Императорского Величества.

Итак, 18-пушечный российский бриг в продолжение 3 часов сражался с достигшими его двумя огромными кораблями турецкого флота, под личною командою главных адмиралов состоящими, и сих превосходных сопротивников своих заставил удалиться.

Столь необыкновенное происшествие, доказывающее в чрезвычайной степени храбрость и твердость духа командира судна и всех чинов оного, обрекших себя на смерть для спасения чести флага, ими носимого, превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сим людям, и токмо благость и неограниченные щедроты Вашего Императорского Величества в состоянии вознаградить столь достойный удивления подвиг, который, подвергая всеподданейше на благоусмотрение Ваше, Всемилостивейший Государь, подношу для себя табель о числе людей, на бриге состоящих, и список офицерам онаго».

В донесении на имя командующего Черноморским флотом адмирала А.С. Грейга командир «Меркурия» писал: «Имея честь донести вашему превосходительству о деяниях вверенного мне брига, я не имею ни слов, ни возможности описать жара сражения… А еще менее выразить отличную храбрость и усердие офицеров и команды, коих мужеством и расторопностью спасен российский флаг и бриг от неизбежной гибели…» И хотя свое донесение Казарский составил с присущей ему скромностью, известие о небывалой победе маленького, почти безоружного брига над двумя сильнейшими турецкими кораблями облетело всю Россию. Страна ликовала! В те дни газета «Одесский вестник» писала: «Подвиг сей таков, что не находится другого ему подобного в истории мореплавания; он столь удивителен, что едва можно оному поверить. Мужество, неустрашимость и самоотвержение, оказанные при сем командиром и экипажем «Меркурия», славнее тысячи побед обыкновенных».

Вновь, как и в былые времена, посланцы севастопольской земле свершили почти невозможное. Что ж, может, в этом тоже была некая закономерность: маленькое суденышко в неравном бою одолело два мощнейших неприятельских корабля. Это ли не было подвигом достойным героев иных эпох Севастополя. Священный город встретил героев небывалой победы толпами народа и криками «ура».

«Бой брига „Меркурий“ с турецкими кораблями 14 мая 1829 года»

Факт своего бесславного поражения признали и сами турки. Один из турецких офицеров, участников боя, писал: «…В три часа пополудни удалось нам настичь один из бригов. Корабль капитана-паши и наш вступили с ним в жаркое сражение, и дело неслыханное и неимоверное – мы не могли принудить его сдаться. Он сражался, отступая и маневрируя, со всем военным искусством, так, что мы, стыдно признаться, прекратили сражение, между тем как он, торжествуя, продолжал свой путь… Если древние и новые летописи являют нам опыты храбрости, то сей последний затмит все прочие, и свидетельство о нем заслуживает быть начертанным золотыми буквами в храме славы. Капитан сей был Казарский, а имя брига – „Меркурий“.

Победа «Меркурия» была настолько фантастична, что некоторые знатоки военно-морского искусства отказывались в это верить. Английский историк Ф. Джейн, узнав о происшедшем сражении, заявил во всеуслышание: «Совершенно невозможно допустить, чтобы такое маленькое судно, как «Меркурий», вывело из строя два линейных корабля».

– У страха глаза велики! – рассуждали завистники и недоброжелатели. – Казарскому корабли линейные просто померещились. Если там, у турок что – то и было, то в лучшем случае каких-нибудь два фрегата!

Но факт блестящей победы официально подтвердила турецкая сторона, и завистники приумолкли. Имя Казарского было на устах у всей России. Еще вчера скромный морской офицер, не окончивший даже Морского корпуса, он в один день стал национальным героем. Подвиг «Меркурия» вдохновлял художников и поэтов. Лучшие баталисты страны Айвазовский и Чернецов описывали это событие масляными красками на многометровых холстяных полотнах. Известный поэт-партизан, герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов посвятил ему возвышенные строки:

 
Мужайся! – Казарский, живой Леонид,
Ждет друга на новый пир славы…
 

Не отставала от России и Европа. Французский сочинитель Сен-Томе откликнулся на победу брига одой «Меркурий».

Помимо специальной памятной медали в честь этого достославного события, все участники боя были удостоены Георгиевских крестов, а офицеры брига получили право внести в свой фамильный герб пистолет, который Казарский положил перед боем у крюйт-камеры. Сам бриг был впервые в русском военно-морском флоте награжден Георгиевским кормовым флагом и вымпелом. Этим же указом приказывалось всегда иметь в составе Черноморского флота бриг, построенный по чертежам легендарного «Меркурия».

Еще некоторое время после сражения Александр Иванович Казарский командовал «Меркурием», затем принял новейший фрегат. В 1830 году вместе с князем Трубецким Казарский ездил в Лондон для поздравления английского короля Вильгельма Четвертого как представитель русского флота. Английские моряки встречали российского героя со всей торжественностью.

После поездки в Англию Николай Первый назначает капитана 1 ранга Казарского своим флигель-адъютантом. Но столичная жизнь не по душе скромному и незнатному морскому офицеру, не имеющему ни связей, ни друзей в высшем свете, да и не стремящемуся к этому. При первой же возможности он надеется вырваться из-под мелочной опеки императора. В 1832 году он инспектирует Казанское адмиралтейство, исследует возможность организации нового водного пути из Белого моря до Онеги, выезжает с ревизиями в различные губернии.

Правомерен вопрос: почему Казарского забрали с действующего флота? Ответ на него, видимо, может быть только один: Николаю Первому нужен был подле себя человек, олицетворяющий в глазах всего народа лучшие качества русских моряков. Как бы то ни было, в тот период Казарский находился в зените славы, его ждала блестящая карьера…

Осенью 1832 года турецкий султан обратился к России с просьбой о помощи в борьбе со своим восставшим вассалом – египетским пашой. Боясь, что в результате турецкой междоусобицы англичане попытаются захватить черноморские проливы, Николай Первый принимает решение подготовить к походу на Босфор эскадру под командованием адмирала М. П. Лазарева, бывшего в то время начальником штаба Черноморского флота.

Весной 1833 года на Черном море для проверки подготовленности к экспедиции флота был командирован из Петербурга флигель-адъютант Казарский. Но бывший командир брига «Меркурий» не ограничился исполнением приказа, а наметил доскональную проверку всех тыловых контор Черноморского флота. Одновременно он получил поручение от Лазарева по организации погрузки на корабли экспедиционной эскадры десантных войск. Уже 13 марта 1833 года Казарский доносил в Главный морской штаб: «…При перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшей потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3,5 от берега и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре».