Текст книги "Шестая загадка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shestaya-zagadka-295296.jpg)
Автор книги: Яир Лапид
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
6
Понедельник, 6 августа 2001, утро
Как ни тянул я время, медленно вставая, читая газету и сидя за чашкой кофе, все равно до встречи с Кравицем оставалось еще два часа. Поэтому я собрался пойти немного потренироваться. Это решение никоим образом не было связано с белой, как у школьницы, футболкой или с серо-голубыми глазами. Просто нечем было заняться. Спортзал «Джеронимо» расположен в подвале здания на улице Арлозоров, как раз под супермаркетом, поставляющим те самые калории, которые надо сжигать. Я зашел, переоделся, кивнул хозяину заведения, низенькому бородатому субъекту, в прошлом – главному спортивному инструктору Армии обороны Израиля. Он поприветствовал меня, воодушевленно поведя бровью. В свое первое посещение два года назад я в порыве дружелюбия рассказал ему, что Джеронимо – последний вождь апачей – был единственным коренным американцем, которого пригласили на похороны Джорджа Вашингтона. Как и следовало ожидать, хозяин понятия не имел, кто такой Джеронимо, но с тех пор относился ко мне с некоторой опаской, как и подобает нормальному человеку при встрече со слегка тронутым.
Я провел двадцать тоскливых минут на беговой дорожке за просмотром репортажа «Си-эн-эн» о саммите Большой восьмерки в Токио, удерживая постоянную скорость девять с половиной километров в час. Почувствовав, что почки у меня вот-вот отвалятся, я перешел к гантелям, которые настроены ко мне гораздо менее враждебно, и тяжко трудился примерно час, в основном над трицепсами и мышцами спины. Только потом, под душем, обнаружив, что дважды намылил одну и ту же руку, я сообразил, что, кажется, слегка напряжен. Приятно, конечно, в конце фильма спасти девушку, но я подозревал, что мне эта история не по зубам. Я пошел в супермаркет и купил морковь, огурцы, сладкий перец и пять стаканчиков обезжиренного йогурта. Глаз эта снедь радовала примерно так же, как должна была обрадовать мой желудок.
Паб «У Амирама» находится в десяти метрах от старого стадиона на улице Усишкин, куда мы ходили смотреть, как баскетболист Барри Лейбовиц колдует с мячом. Толкнув массивную дверь паба, ты попадаешь прямиком в Англию семидесятых: четыре стола темного дерева и пол, посыпанный опилками. На стенах – рекламные плакаты давно исчезнувших сортов пива; за стойкой, в окружении бутылок виски, царит Амирам, считающий дни до того момента, когда закроет заведение и полностью отдастся своему любимому занятию – сплаву на каяках в тех краях, где легко превратиться в обед того, кого планировал приготовить себе на ужин. Я пришел на пять минут раньше и обнаружил, что Кравиц меня уже ждет. Неудивительно. Мы оба воспитанники старой школы: тот, кто явился последним, находится в более слабой позиции. На столе перед ним лежала пухлая папка из коричневого картона, а мячик в руке на этот раз был синим.
– Выглядишь, словно тебя грузовик переехал, – сообщил я.
– Я могу задать тебе один вопрос? – Дожидаться позволения он не стал. – Ты совсем с ума спятил?
Он действительно выглядел неважно, хотя только тот, кто знал его так же хорошо, как я, мог бы заметить новые морщины в уголках глаз, сжатые челюсти и ходившие под кожей желваки. В остальном все было как обычно. Форма отутюжена, словно по ней проехался паровой каток. Все строго по уставу, кроме двух деталей: водонепроницаемых часов «Брайтлинг», предназначенных, по-видимому, для расследований на дне морском, и тонкой золотой цепочки, подаренной моей сестрой в то время, когда они крутили тайную, как казалось только им, любовь. Рост Кравица – метр шестьдесят восемь, но большинство людей, встречающих его впервые, этого обычно не замечают. В нем была какая-то внутренняя собранность, которая притягивала к нему, как магнитом. Когда-то я водил знакомство с девушкой из России, которая изучала физику в университете имени Бар-Илана. Она сравнила Кравица с атомом урана: «Он хоть и маленький, но похож на сгусток энергии».
– Ты хотел мне задать какой-то вопрос?
– Верни госпоже Гусман аванс и не лезь в это дело.
– Потому что?..
– …Потому что я тебе говорю.
– Да ну? Терпеть не могу, когда ты врешь.
– Кому это я соврал?
– Мне.
– Да что ты? В чем же?
Если бы у Амирама был гонг, я попросил бы, чтобы он в него ударил, обозначив конец первого раунда. Так уж между мной и Кравицем повелось еще с тех пор, когда нам было по двенадцать лет. Наш первый раунд – это всегда яростная схватка. Мы в остервенении катаемся по ковру и стараемся засадить друг другу коленом в пах или ткнуть пальцем в глаз. Потом мы иногда обретаем способность к разговору.
Старшему сыну Кравица как раз исполнилось двенадцать. На пасхальные каникулы я взял его в двухдневный рафтинг по Иордану, после чего он заявил, что я – самый крутой чувак на свете. Кравица это нервировало, хотя он это отрицал.
– Она не единственный исчезнувший ребенок.
– Кто тебе сказал?
– Ты.
Он с недоверием уставился на меня. Даже сейчас, когда единственным свидетелем нашей беседы была тарелка жареных колбасок, поставленная перед нами на стол Амирамом, одна мысль о том, что он что-то упустил, заставляла его покрыться холодным потом. С того дня, как кто-то заснял генерального инспектора в джакузи гостиничного номера в Тверии, да еще не одного, а в компании, полицейским под каждым кустом стала мерещиться парламентская комиссия по расследованию.
– Когда это?
– Вчера вечером. По телефону.
– Ничего я не говорил.
– Говорил-говорил. Ты сказал: «Он натворил здесь делов и больше сюда не вернется».
Под колбасками Амирам всегда прячет картошку. Я на минуту забыл, что сижу на диете, выудил ломтик и быстро проглотил.
– И что?
– Тот, кто совершил одно преступление на сексуальной почве, совершит и второе. Это знаешь ты, это знаю я, и каждый постовой в Микронезии тоже это знает.
– И поэтому ты решил, что я лгу?
– Я прочел репортаж об ее исчезновении. Через два с половиной часа после того, как девочка исчезла, полиция вместе со спецслужбами уже прочесывали район.
Он понял. Кравиц вообще быстро соображает. Полжизни он провел, дожидаясь, пока собеседник завершит фразу, об окончании которой он уже догадался. Но я продолжил говорить, чтобы он знал: я не собираюсь отступать.
– И тебе, и мне хорошо известна процедура, применяемая в подобных случаях. Заявление в полицию можно подать не раньше, чем через сутки после исчезновения человека, а его поиски начинаются не раньше, чем через двое. Если речь идет об исчезновении ребенка, к поискам могут приступить сразу, как только принято заявление, но не раньше, и наверняка не с таким размахом. Иначе полиция работала бы исключительно на истеричных мамаш, у которых сынок не вернулся вовремя из школы, потому что решил погонять с приятелями мяч. Есть только одна причина, объясняющая, почему вы примчались туда так стремительно.
Ему очень не хотелось задавать мне вопрос. До того не хотелось, что он продолжал жевать даже после того, как уже проглотил свою копченую колбаску. Но это ему не помогло, и в конце концов он выдавил:
– И что же это за причина?
– Вы ждали чего-то в этом роде. Будешь спрашивать почему?
Он не спросил, но я все-таки ответил:
– Вы ждали этого потому, что такое уже происходило. Маленькая Гусман – третья девочка, исчезнувшая за последние двенадцать лет.
Большинство людей не смотрят друг другу прямо в глаза. Им кажется, что они смотрят прямо, но на самом деле они отводят взгляд на несколько миллиметров вправо или влево. Человеческий взгляд – это, по сути, цветная выпуклая линза, и, если долго в нее вглядываться, потом трудно сосредоточиться на чем-то другом.
– Шестая.
Мы посмотрели друг другу прямо в глаза.
– Шестая?
– За последние двенадцать лет исчезло шесть девочек. Всем было по девять лет. Все исчезли во время летних каникул. Четырех из них мы обнаружили в дюнах близ Ришон-ле-Циона. Судя по количеству крови в песке, там их и убили. Гусман, дочь твоей клиентки, все еще числится пропавшей без вести.
– Это пять девочек. А кто шестая?
– Дафна Айзнер из мошава Гинатон. Она была первой в серии.
– А где это, мошав Гинатон?
– Недалеко от Лода.
– Тело не обнаружили?
– Нет.
– Кто вел следствие?
– Мубарак.
– Он еще работает?
– Полгода года назад вышел в отставку.
Настоящее имя Мубарака было Иаков Сомех, но из-за отдаленного сходства с египетским президентом это прозвище так к нему прилепилось, что он и сам перестал называть себя иначе. То, что именно он вел это дело, меня обрадовало. Значит, всю информацию, включая самые мелкие детали, я найду в одной папке; все будет записано аккуратным почерком и упорядочено. Мубарак был выходцем из Ирака и одним из создателей уголовной полиции; он начинал в те времена, когда самым распространенным преступлением в Израиле была кража кошелька. Но сомневаться в его добросовестности не приходилось. Кравиц подозрительно покосился на меня:
– Почему ты спросил?
– Потому что Гастон мне кое-что посоветовал.
– Ты обсуждал это с Гастоном? Нет, ты правда слетел с катушек.
– По крайней мере, он не врет.
– И что же он тебе сказал?
– Что надо вернуться к первой жертве. Все улики там. Если убийца совершал ошибки, он совершил их тогда. Позже, от убийства к убийству, он только совершенствовался.
– Я тщательно изучил дело Айзнер. Оно похоже на остальные.
– Не оно похоже, а все остальные похожи на него.
– Какая разница?
– Не знаю. Но она есть.
– Я предупрежу Мубарака, что ты будешь звонить.
В нашем с Кравицем мире информация – это товар, такой же, как холодильники и самолеты «Конкорд». Но сдаваться так быстро было не в его правилах. С большим опозданием я уточнил свой диагноз: его мучила не усталость, а беспокойство. Я не заметил этого сразу потому, что Кравиц крайне редко демонстрировал беспокойство. Как если бы банковский служащий вдруг начал показывать клиенту карточные фокусы.
– Как получилось, что ни один журналист не узнал об этом?
– Все девочки исчезли в разное время и в разных местах, поэтому каждый раз этим занимался другой репортер. Он поднимал шум, а через пару дней находилась какая-нибудь другая тема.
– Они что, друг с другом не общаются?
– Журналисты? Они теперь сидят по домам и рассылают статьи по электронной почте. И практически не встречаются с коллегами.
– Но все же…
– Ты хоть знаешь, сколько происходит таких историй?
Он раскрыл лежащую перед ним папку и посмотрел на первую страницу.
– Только в 1998 году в стране было заведено 1868 дел за нападение на детей вне круга семьи. Из них к концу года 1480 все еще оставались нераскрытыми. Тело русской девочки, Нади Веславской, было обнаружено в 1999-м. В том же году в Израиле было убито еще 13 девочек и 43 мальчика. Всех не упомнишь.
– Ты уверен, что эти данные точны?
Его рот скривился в подобии горькой улыбки:
– Это открытая информация. Можешь проверить.
– Как давно вы поняли, что исчезновения девочек связаны между собой?
– Первые подозрения появились как раз после исчезновения Нади. Нам передали ее дело потому, что русские дети иногда сбегают в Тель-Авив и крутятся на площади Дизенгоф в надежде раздобыть наркотики. Но в то время данные об исчезновениях девочек просто тонули в море статистики.
Он закрыл папку и молча накрыл ее ладонью с растопыренными пальцами, словно положил руку на голову сына, не давая ему перебежать дорогу на красный свет.
Я тоже молчал. Он немного расслабился и чуть наклонился ко мне:
– Ты знаешь, что делают в тюрьме с насильниками детей?
Обычно педофилы, попадающие за решетку, надолго теряют способность нормально сидеть. Другие заключенные считают это делом чести.
– Да.
– А знаешь почему? Потому что надзиратели им в этом помогают. На первые два дня их помещают в специальное крыло, где другим заключенным позволено измываться над ними.
– Думаешь, он «четверка»?
«Четверкой» на полицейском жаргоне в Израиле называют психопатов.
– И да, и нет.
– То есть?
– С одной стороны, он больной на всю голову, но с другой, это не значит, что он затаскивает девочек в подземное убежище, а с губ у него капает пена. Честно говоря, для меня эта история – настоящий кошмар. Наш преступник действует обдуманно и методично, не оставляя за собой следов.
– Почему он похищает их именно во время летних каникул?
– Неизвестно. Возможно, потому, что на улицах больше детей.
– Почему вы не привлечете прессу?
– А что нам это даст?
– Люди будут лучше присматривать за своими детьми.
– Все будет не так. Если мы предадим эту историю огласке, вся страна превратится в одну большую тюрьму. Вспомни, какая истерика поднялась недавно, когда мы ловили серийного убийцу, и умножь ее эффект на сто. Люди забаррикадируются по домам.
– Это им решать, а не тебе.
– А как ты думаешь, что он предпримет, если это будет опубликовано?
– Понятия не имею. Да и ты тоже.
– Я как раз имею. Все исследователи, изучавшие эту тему, единодушно заявляют: если сделать ему рекламу, он станет убивать гораздо чаще. Психопаты обожают, когда о них пишут в газетах.
Амирам что-то говорил, официантка что-то говорила, трое мужчин, похожих на членов профсоюза с шарикоподшипникового завода, что-то шумно обсуждали. Только мы с Кравицем молчали. Я думал о фотографии девочки в футболке с Винни-Пухом. Единственным, что я помнил из книги Алана Милна, была история про то, как Винни пошел в гости, а вместо этого попал в безвыходное положение, застряв в кроличьей норе.
– Я хочу посмотреть все дела о пропавших девочках.
– Не валяй дурака.
Я наклонился к нему так резко, что мужчины за соседним столиком прервали разговор и поглядели на нас с опаской.
– Я знаю, ты считаешь, что девочка мертва. Но если у тебя нет трупа, чтобы мне предъявить, мой договор с Агарью Гусман остается в силе. Забудь, что мы друзья. Сейчас ты – полицейский, а я – нет. Или я получаю доступ ко всем делам, или завтра утром твоему шефу придется созывать пресс-конференцию и отвечать на массу вопросов.
– Не надо мне угрожать.
Я не ответил. Внезапно он рассмеялся, но это был невеселый смех.
– Ты зациклился. Терпеть не могу, когда ты на чем-нибудь зацикливаешься.
– Когда я увижу дела?
Он умел признавать поражение. До следующего раунда.
– Чтобы сделать копии их всех, понадобится несколько часов. В семь вечера годится?
– Заметано.
Мы пытались поговорить о чем-нибудь другом, но слова не складывались, словно мы писали их мелом на мокрой доске. Спустя пятнадцать минут он встал и, как всегда не прощаясь, ушел. Чтобы гарантировать себе изжогу, я доел жареные колбаски и заказал еще тарелку жареной барабульки с маринованными овощами. Вкуса я не чувствовал, но тяжесть в желудке действовала успокаивающе.
7
Понедельник, 6 августа 2001, полдень
Проглотив последний кусок, я решил немного прогуляться. И пожалел об этом, едва покинув заведение Амирама, потому что тут же окунулся в уличное пекло. Детективы обычно стоят под дождем, по их широкополым шляпам и длинным плащам стекают струи дождя, а ты броди тут в тридцативосьмиградусную жару с пятнами пота под мышками. Я все-таки дошел до порта, уговаривая себя, что пот – это тоже способ расходовать калории, и минут пятнадцать постоял на уродливом бетонном пирсе, созерцая воду. Беседа с Кравицем не только встревожила меня, но почему-то напомнила мне о безрассудном романе, который был у него с моей сестрой незадолго до ее убийства. Он был женат, а она не замужем, и мне, наверное, следовало выбить ему пару зубов, но я этого не сделал. Поняв, что эти черные мысли ни к чему меня не приведут, я набрал номер Мубарака. Он обрадовался моему звонку и сказал, что Кравиц уже предупредил его. Я спросил, нельзя ли навестить его прямо сейчас.
– Я старый пенсионер, – рассмеялся он. – Чем мне еще заниматься?
Он объяснил, как проехать к его дому в районе Хадар-Йосеф. Я пообещал быть у него через двадцать минут, но добрался за десять. Если уж везет, то везет во всем.
Мубарак жил в маленьком домике на улице Вильнюсской общины, застроенной одним подрядчиком по единому проекту. Когда-то все эти строения были одинаковыми, но годы на каждом прорезали свои морщины. Дом бывшего полицейского был окружен ухоженным садиком и забором, выкрашенным белой краской. Когда он открыл мне, я обратил внимание, что брюки у него подтянуты высоко, чуть ли не по самую грудь, как иногда делают старики. В остальном он выглядел как обычно: крупный, с загорелой лысиной и в квадратных очках в металлической оправе, которые придавали ему немного сонный вид. Мы симпатизировали друг другу, но близко никогда не сходились. Возможно, из-за разницы в возрасте и в званиях.
Наши отношения вышли за рамки профессиональных единственный раз. Это случилось, когда его жена умирала от лейкемии. У Мубарака не было детей, поэтому весь отдел по очереди дежурил в больнице, чтобы не оставлять его одного. В полиции принято делать подобные вещи. Поэтому, когда ты выходишь из игры, у тебя появляется чувство, что у тебя ампутировали ногу. Или вырезали сердце.
В одну из таких ночей мы с ним сидели вдвоем на пожарной лестнице отделения паллиативной медицины, пили кофе из картонных стаканчиков и курили. Из уклончивых ответов врачей было ясно, что его жене осталось совсем недолго, и Мубарак вдруг заговорил о любви. «У вас, молодых, – презрительно сказал он, – каждый день новая любовь. Вы не понимаете, что значит прожить с одной женщиной сорок лет. Знать, что у вас никогда не будет детей, и все-таки оставаться с ней, потому что без нее ты – не ты. Как ты думаешь, – неожиданно сердито спросил он, – сколько раз за сорок лет она сказала, что любит меня? Сколько? Скажи!»
Я беспомощно пожал плечами.
«Три раза, – почти выкрикнул он. – Один раз на свадьбе, второй раз, когда я вернулся с Шестидневной войны, а третий – месяц назад, когда мы ехали в больницу. Но мне этого хватало. Потому что любовь не в словах. Она в том, чтобы прожить жизнь вместе. Выплачивать ипотеку, и мыть посуду, и, уезжая на конференцию в Германию, помнить, что размер ноги у нее тридцать восемь с половиной и она не любит слишком высокие каблуки. Вот это и есть любовь».
Я с ним согласился, и он замолчал, но продолжал сердито сопеть. Через два дня она умерла.
Он не женился снова, но и не сломался. После траурной шивы вернулся к работе, и через две недели все опять начали рассказывать при нем анекдоты. Он продолжал вести расследования в своей методичной и немного нудной манере, которая, как правило, давала результат. Я знал, что вечером получу от Кравица папку со всеми отчетами, но мыслей следователя в них не найду. В них содержатся только те данные, которые можно предъявить в суде. Предположениям и умозаключениям, а тем более тупиковым версиям там нет места, хотя в них иногда скрываются самые важные детали.
– Я завариваю чай. Будешь?
– В такую жару?
– Я ее не чувствую. В доме прохладно.
Внутри действительно было прохладно. Домик был небольшой, но очень опрятный. В углу гостиной стоял включенный без звука телевизор, на стене висели полки, уставленные молитвенниками и книгами Торы; рядом – целый шкаф, набитый американскими детективами. Я узнал Клэнси и Гришэма и несколько томов – на английском, надо же! – пера старых мастеров: Рэймонда Чандлера, Дэшила Хэммета, Микки Спиллейна. Он перехватил мой взгляд.
– В Ираке мы все учились в английских школах, – сказал он. – Не то что вы, невежды ашкенази. У нас все дети с шести лет читали по-английски.
Я дурашливо отдал ему честь и, чтобы не слишком зазнавался, добавил:
– Конечно, вы, иракцы, такие интеллигенты, что постоянно ходите в пижамах, чтобы чуть что лечь в постель и почитать.
Вода наконец соизволила закипеть. Мы сели за стол друг напротив друга. От чашек с горячим чаем поднимался пар. Я изложил ему всю историю. То, что для него представлялось как дело об исчезновении одного ребенка, вскоре превратилось в расследование серии похищений и убийств, и убийца так и не был пойман. Когда я договорил, Мубарак задумчиво молчал еще несколько минут. Я его не торопил.
– Это было ужасное дело, – сказал он наконец. – О нем много писали в газетах. На меня давили, требовали результатов, но уцепиться мне было не за что. На детской горке во дворе рядом с домом мы обнаружили кровь, но ее было слишком мало, чтобы с уверенностью утверждать, что произошло убийство. Больше мы не нашли ничего. Девочка Дафна исчезла, как сквозь землю провалилась. С другой стороны, в то время мысль о похищении мне даже в голову не пришла. Я думал, что ее убили и закопали в каком-нибудь дворе.
– Почему ты не думал о похищении?
– Ее мать была небогата. Недавняя репатриантка из Южной Африки. Родственников в Израиле нет. Купила дом в ипотеку с господдержкой. Жила на зарплату. Кроме того, не было требования выкупа, ни по почте, ни по телефону.
– А что, если это был какой-нибудь психопат?
– Я работал в этом направлении. Но был один элемент, который не укладывался в эту схему.
– Какой?
– Они жили в мошаве Гинатон. Это маленькое поселение с единственной подъездной дорогой. В то утро трое рабочих прокладывали там канализацию. По их словам, в мошав никто не въезжал.
– Может быть, он приехал до того, как они пришли?
– Все может быть. Но это маловероятно. Они работали с половины седьмого утра. Если бы поблизости крутился чужак, на него сразу обратили бы внимание. Мошав – это совсем небольшая деревня. В таких любой незнакомец на виду.
– Мошав окружен полями?
– Да. Но в августе на легковушке через них не проехать. И я с трудом представляю себе, чтобы кто-то мог донести девочку на руках до Лода и остаться незамеченным.
– Иначе говоря, ты предположил, что это сделал кто-то из жителей мошава?
– Это было бы самое правдоподобное объяснение, но я не нашел среди них ни одного человека, который в прошлом был бы замешан в преступлениях на сексуальной почве. Я допросил почти всех мужчин мошава, и каждый был искренне обеспокоен за собственных детей.
– А что насчет матери?
– В смысле?
– Ну, знаешь, как бывает. Одинокая женщина, денежные проблемы… Дочь в том возрасте, когда дети начинают изводить родителей. Может, это она ее убила?
Он задумался над ответом, но, когда заговорил, в его тоне звучала категоричность:
– Это не она. Теоретически такое возможно. Но видел бы ты ее! Она была сломлена горем, с ума сходила от боли и тревоги. Я в какой-то момент даже хотел направить ее в больницу.
Мы с минуту помолчали, а потом, как сговорившись, дружно подняли чашки и допили их содержимое. Мубараку я верил. Следователю на месте происшествия всегда виднее, чем всяким умникам, читающим задним числом бумажки. Как любой детектив, он знал, что в большинстве случаев убийцу следует искать в ближайшем окружении жертвы. Если он вычеркнул мать из списка подозреваемых, скорее всего, он прав. Что не отменяло необходимости с ней побеседовать.
– Ты помнишь, как ее зовут?
– Да. Аталия. Аталия Айзнер.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?