Текст книги "Препараторы. Зов ястреба"
![](/books_files/covers/thumbs_240/preparatory-zov-yastreba-249938.jpg)
Автор книги: Яна Летт
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Омилия перевела дыхание, пользуясь тем, как увлечённо, забыв об осторожности, заговорил незнакомец. Она всё ещё не могла узнать его, хотя отлично знала всех, кому было позволено находиться в дворцовом парке по вечерам.
– …Это ты. Адела, твоя смелость, искренность… Твоя чистота. Я хочу, чтобы мы изменили этот континент. Вместе.
Омилия закатила глаза. Она ждала, что Адела пылко заговорит в ответ – или сразу упадёт незнакомцу в объятья, но та молчала, только жадно дрожала её тень в свете вышедшей на небо луны – Ока Души.
Теперь шансов разглядеть лица говоривших стало больше – но Омилия боялась сделать ещё один шаг вперёд – тогда и её могли увидеть.
– Я должна вернуться домой. Он будет ждать меня. Я должна…
– Ты не будешь должна ничего никому, кроме самой себя… Если только захочешь. Адела… Ты хочешь пойти со мной? Я говорил и повторю снова: я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу. Я не вправе предложить тебе правду, но, Адела… Ты хочешь узнать часть правды?
И тогда Адела Ассели тихо заплакала – и тёмный контур её безупречной головки склонился на плечо к незнакомцу, и тот ласково обнял её, прижался губами к сложному переплетению лент и кос.
– Милая моя. Пожалуйста, не плачь. Я…
Он вдруг умолк, и Омилия машинально сделала маленький шаг вперёд – хрустнула крохотная предательская ветка или, может, сухой бутон, упавший на дорожку и незамеченный служителями.
– Здесь кто-то есть.
Пара дёрнулась и скрылась в глубине куста.
Омилия мысленно помянула злых духов Стужи, но прятаться было негде, да и не пристало это ей, владетельской дочке. Поэтому она повыше подняла голову, приготовившись любезно улыбнуться.
«Какой чудесный вечер, динна Ассели. А ваш спутник, кажется?..»
Но ничего не происходило. Деваться Аделе и её ухажеру было некуда. Слева и справа – колючие кусты, позади – стена.
Положение становилось идиотским.
Надо было уходить – принимать безмолвное предложение незнакомца разойтись миром, но Омилии было слишком любопытно. Она знала, что, если не заглянет за куст сейчас, не уснёт всю ночь. В конце концов, как наследница, что она теряла?..
Омилия решительно шагнула вперёд и заглянула за куст.
Там никого не было.
– Что за?.. – сказала Омилия вслух, не заботясь о том, что кто-то может услышать.
Колючие кусты у стены сплетались так же прочно, как ей помнилось. Ни дорожек, ни потайных ходов, ни других путей к отступлению – в дворцовом парке Омилия знала их все.
Графиня Ассели и её таинственный спутник как сквозь землю провалились.
– Эй! – Омилия плюнула на осторожность и, подобрав юбку, полезла в кусты. – Эй, вы…
– Пресветлая?
Проклятье. Увлеченная сценой объяснения, она совсем забыла о купеческом сынке – а вот он о ней, разумеется, помнил.
Омилия постаралась обернуться как можно более величественно, как будто подол её платья не испорчен – скорее всего, безнадёжно – травой, а в растрепавшихся волосах не застряли колючки. Мать убьёт её, если увидит.
– Да. Что вам угодно?
Юноша растерянно хлопал глазами, глядя на неё, а потом вдруг широко улыбнулся, фыркнул, и тут же испуганно ойкнул.
– Простите, пресветлая. Я не хотел быть невежливым. Вы что-то потеряли? Я могу вам помочь?
Омилия вздохнула:
– Нет, благодарю вас. Я уже нашла то, что искала.
– Нас могут хватиться. Время, которое было отпущено…
– Да, да, – раздосадованно пробормотала Омилия. – Всё так. Сейчас мы пойдём обратно, и…
– Если честно, я хотел попросить кое о чём. Я… Хотел бы посмотреть на Сердце Стужи, пока мы ещё здесь. Можно?
Омилия была уверена, что поцелуй повергнет купчика в оцепенение и он не решится подойти к ней даже на расстояние выстрела – но он оказался прилипчивее, чем она ожидала.
Она пожала плечами:
– Мы опаздываем, а если пойдём к Сердцу, опоздаем ещё сильнее. Уверены, что готовы на такое грубое нарушение этикета?
Юноша снова улыбнулся:
– Мне кажется, теперь нам смешно говорить об этом.
Мысленно Омилия застонала, но вслух сказала только:
– Воля ваша. Нам сюда.
Он предложил ей руку, но она предпочла не заметить и пошла быстрее, так что ему пришлось идти за ней, хотя на дорожке хватило бы места для них обоих.
– Меня зовут Дерек, кстати.
– Дерек Раллеми, да. Я слышала.
– Мне было бы приятно, если бы вы называли меня по имени.
«А мне – если бы ты замолчал».
Сердце Стужи было так же сердцем дворцового парка. Омилия видела его сотни раз, и всё равно почувствовала, что дух захватывает. Она обернулась и с удовольствием заметила, что Дерек поражён, как положено тому, кто видит это впервые. Аж дар речи потерял – очень удачно.
– Как это сделано? – наконец прошептал он, и Омилия сделала шаг в сторону, чтобы открыть ему лучший обзор.
– Здесь особым образом сформировано пространство парка. Препараты на территории дворца расположены так, что в центре остаётся зона, свободная от их воздействия. Ещё под дворцом проходят две крупные артерии дравта – здесь одну из них пришлось изогнуть, чтобы земля оставалась холодной, как снаружи. Поэтому у Химмельгардта есть свой кусок Стужи… Самой настоящей.
– Круг…
– Скорее столп.
Стужа действительно была столпом, вершина которого терялась где-то высоко в ночном небе. Она была огорожена забором из костей бьерана, не позволяющим подойти ближе, чем на пару шагов. Дальше начинал сопротивляться сам воздух – и даже большинство препараторов не сумели бы справиться с этим сопротивлением.
Если бы какой-то безумец всё же сумел коснуться тонкой прозрачной поверхности, похожей на мыльный пузырь, отделявший её от тёплого паркового воздуха, его рука, должно быть, тут же превратилась бы в ледяной слиток. В детстве Омилии казалось, что в глубине вечной вьюги, мельтешащей в этом ограниченном пространстве, летает что-то крошечное и живое. Поверишь тут в сказки о том, что души мёртвых уходят туда, в Стужу. А эта, пусть и парковая, – часть настоящей. Если в ней и вправду нашлось место душам, грустят ли они от того, что им некуда лететь?
– Спасибо, что показали ее, пресветлая. Очень красиво.
– Да уж. Красиво.
– Я читал, что Сердце Стужи было сделано, чтобы подчеркнуть величие Химмельнов и препараторов, поставленных им на службу. Это так?
Он всё не унимался, и Омилия посмотрела ему прямо в лицо, не заботясь о том, чтобы склонять голову на бок.
– Может быть. Но у меня есть своя версия.
Его глаза радостно блеснули. Вероятно, оттого, что она поддерживала беседу. Болван принял её поцелуй за поощрение?
– Вы поделитесь ею со мной, пресветлая?
– Почему бы и нет. – Она вдруг поняла, что злится. Злится на то, что ей приходится тратить время на любезности с идиотами вроде этого вместо того, чтобы идти, куда хочется, делать, что хочется. Злится на этого самого Дерека Раллеми, который потащился за ней вместо того, чтобы послушно сидеть в беседке. Злится на то, что он помешал ей разгадать тайну исчезновения Ассели с любовником – или кто он там ей. Завтра она непременно вернётся в тот угол парка и обшарит каждый угол живой изгороди… Если найдёт возможность ускользнуть от бесконечных уроков танцев и истории, материнских нотаций, пустых бесед, набивших оскомину лиц.
– Только поглядите на этот прекрасный парк, господин купец. – Она изящно повела рукой – фамильный браслет, который был ей великоват, съехал от локтя к запястью. Браслет сверкал в тусклом молочном сиянии Стужи. После ношения его полагалось возвращать в сокровищницу к остальным богатствам Химмельнов. Бриллианты были оправлены в кость ревки, обработанной механикерами так, что ношение сокровища не причиняло владельцам вреда. Такие украшения стоили целое состояние, и когда-то браслетов было два. Омилии здорово влетело от матери, когда с Белого бала она вернулась лишь в одном. Матери она сказала, что потеряла браслет в парке. Слуги обыскали каждую клумбу, каждый уголок – браслет как сквозь землю провалился. Мать сорвала зло на служанке – но после Омилия нашла способ утешить девушку.
– Он и вправду прекрасен, – прошептал Дерек почтительно.
– Как и Химмельборг, не так ли? – Омилия расправила складки платья, пригладила волосы. – Как и всё, чего касаются Химмельны. Розы. Бриллианты. Плоть и кость. Золото и платина. Камень и металл… Снаружи. Но внутри, – она повысила голос, – Стужа! Мы зависим от неё. Вся Кьертания стоит на ней и питается ею… Это… Как червь в яблоке, не правда ли? Только вот кто из нас червь? Можно сколько угодно твердить, что Стужа – за стенами… Но это, – она повернулась к Сердцу Стужи, – должно напомнить: Стужа – внутри нас. Каждого из нас. Даже… Пресветлых.
Губы Дерека Раллеми вдруг дрогнули в улыбке, и Омилия подняла бровь – обычно от этой её гримасы у служанок кровь стыла в жилах.
– Что такое? Мои слова кажутся вам смешными?
– Нет, конечно нет, пресветлая, – ответил юноша. Он больше не улыбался. – Только… – Он колебался, и Омилия кивнула нетерпеливо:
– Ну?
– Только… Вы зря думаете, что никто здесь не способен вас понять. Если вы… Если вам хочется поговорить с кем-то, поговорить по-настоящему… Я был бы счастлив оказаться удостоенным вашим доверием.
Еще пару минут они стояли молча, глядя в белое сияние Сердца Стужи.
– Я не желаю, чтобы мне лезли под кожу, – холодно сказала наконец Омилия. – Давайте возвращаться, господин Раллеми. Родители наверняка ждут нас обоих.
– Как прикажет пресветлая. – Он снова залился краской, явно собираясь и не решаясь сказать что-то ещё.
– Что? – буркнула Омилия. – Говорите уже.
Он наконец решился – как будто ухнул с вышки в воду:
– Вы… Поцелуете меня ещё раз?
Омилия закатила глаза, а потом не удержалась, хмыкнула:
– Конечно, нет. Пошли… То есть, пойдёмте. Нас ждут.
На этот раз он сам пошёл позади неё, не предлагая ей руку, и Омилия слышала его растерянное сопение у себя за спиной.
Больше оно её, впрочем, не занимало – как и сам Дерек Раллеми. Она снова думала о графине Ассели, таинственном незнакомце и их странном исчезновении. Разговоры про дравт, секретные планы и препараты тоже, бесспорно, могли оказаться интересными – и всё-таки исчезновение будоражило Омилию Химмельн, обожавшую книги и истории о всевозможных чудесах, больше остального.
Она должна была узнать, в чём тут фокус. Чувствовала, что не успокоится, пока не узнает. Ничто в дворцовом парке не исчезало бесследно – Омилия знала это лучше, чем кто-либо другой.
Унельм. Поезд
Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи
Ближе к станции, под козырьком, отяжелевшим от наледи и снега, стояли, прижавшись друг к другу, как цыплёнок с курицей, Миссе с матерью.
Укутана и разукрашена Миссе была, как весеннее чучело. Кажется, они с матерью нацепили на неё всю одежду и украшения, что у неё были, и при каждом движении многочисленные бусы и браслеты звякали так, что слышно было ещё на подходе к станции.
Волосы Миссе были, как всегда, заплетены во множество косичек, сплетавшихся в корзинку, но в этот раз корзинка была шаткой, кренилась на один бок, а выбившиеся прядки тут и там торчали из-под шапки, как перья у птицы, которую начали ощипывать.
Увидев Унельма, она слабо улыбнулась. Её губы шевельнулись, но из них не донеслось ни звука.
Зато Хальсон помахала и улыбнулась ему, будто они встретились на площади или в лесу.
– Привет. Здравствуйте.
Наконец Брум собрался хоть немного – словно толпящиеся вокруг Сорты дети придали ему сил.
– Не переживай, Сорта, – заговорила мать Унельма, и голос её был почти спокоен. – Ты знаешь, как мы любим девочек. Мы с Брумом будем помогать в твоё отсутствие, ведь твоей маме… Тяжело бывает со всем управиться. – Она повернулась к сбившимся в кучку сёстрам Хальсон. – Слышите? Приходите в любое время, когда пожелаете.
– Мы будем рады, – прошептал отец, и голос его напоминал шелест сухих листьев.
Сорта что-то ответила, а потом мать присела на корточки рядом с Иле. Маленькая мать Миссе бочком подбиралась к ним, крепче сжимая руку дочери и волоча её за собой. Её взгляд в отчаянии метался от Сорты к Унельму, и тот понял: она только теперь осознала, что скоро руку дочери придётся отпустить, и, кроме них двоих, рядом с ней не будет знакомого лица.
Седки оттащил Сорту немного в сторону, что-то бормоча, мать Ульма продолжала что-то говорить ей, мать Миссе заговорила с отцом, девочки галдели, и на мгновение Унельму показалось, что он снова стал ребёнком, и родители привели его в школу в первый раз, и вот-вот тяжёлые деревянные ворота за спиной закроются, и он окажется в новом, неизведанном мире, где каждый сам за себя, а найденные в первый день друзья – всегда ошибка.
Ледяные рельсы сверкали в лучах вышедшего на небо солнца, Ока Мира. Небо было прозрачным, каким-то белёсым и почти сливалось по цвету с перламутровым сиянием Стужи. Голые деревья за станцией казались прочерченными по светлому фону грубыми угольными линиями.
Поезд пока не подогнали, и препараторов тоже не было видно. Станция находилась на возвышении на небольшом удалении от города – чтобы действие городских препаратов не вредило движению – и отсюда было видно почти весь Ильмор – ряды одинаковых крыш, расчерченные квадраты дворов, здание магистрата, храм. Можно было разглядеть даже памятник Химмельну. Отсюда он казался крошечным.
Унельм смотрел на город, в котором родился и провёл всю жизнь. Он пытался почувствовать радость от того, что отправляется в путешествие – не о путешествиях ли он мечтал?
Вот только в мечтах парили шпили Вуан-Фо, звенели водопады Авденалии, дурманяще пахли яркие цветы на террасах дворцов Рамаша. В них никогда не было Кьертании – хотя он её толком не видел, не бывал нигде, кроме Ильмора и Тюра, куда его однажды в детстве взял с собой отец.
Никто, кроме родных, не должен был провожать их, – это было не принято.
Поезд и препараторы появились одновременно.
Препараторы шли со стороны Ильмора – ястреб Стром, Дант, двое механикеров, чьи имена Ульм не запомнил, кропарь в сером камзоле, охотники… Кропарь дружески беседовал с одним из безымянных охотников, другой что-то горячо доказывал Данту. Ульм заметил, что его правая рука, которой он активно жестикулировал в разговоре, искривлена как-то неестественно, и отвёл взгляд.
Эрик Стром шёл чуть в отдалении, не участвуя в разговорах. Его взгляд равнодушно скользнул по Унельму, а потом цепко впился в Миссе и Сорту. Он переводил взгляд с одной на другую, как будто покупатель на невольничьем рынке, неторопливо решающий, которую купить.
С другой стороны раздался громкий рёв поезда, исторгнутый глоткой бьерана, закреплённой у лобового стекла – Унельм вздрогнул от неожиданности.
Конечно, он не раз видел поезда до того, но этот показался особенным – зловещим, живым, замышляющим утянуть Унельма в Стужу, прямиком в мрачные владения Ледяного короля из страшных сказок.
В другое время Унельм залюбовался бы им. Собранный стараниями препараторов, он был завораживающе, мрачно красив.
Огромные глаза валов освещали поезду путь через тьму и вьюгу. Их поверхность дрожала, как у мыльного пузыря, и не верилось, что они выдержат путь через Стужу. Глаза были встроены в «морду» поезда, прямо под лобовым стеклом и гудком-глоткой бьерана. Десятки цепких лап ревок плавно скользили по ледяным рельсам в беспрестанном движении. Бока поезда, сплетённые из мышц и жил, мерно опускались и поднимались, как от дыхания. Редкие окошки были сделаны из желудочных пузырей – Унельм не знал, чьих. Их рамы топорщились когтями и зубами – и тут, и там моргали, следя за дорогой, зелёные хаарьи глаза.
По жилам поезда бежал дравт, качая двигатель – сердце вала. Любой мало-мальски сложный механизм не пришёл бы в движение без его живительных токов в сосудах. Только сердце вала, подгоняемое ими, было достаточно большим, чтобы двигать поезд с необходимой скоростью.
Все части, из которых его составили, были живыми – и неживыми одновременно. Это завораживало, и Унельм впервые всерьёз подумал о том, что отныне станет одним из тех, кто строит такие поезда.
– Все в сборе? – спросил Дант, потирая руки.
Абсолютно лишне – и так было ясно, что все пришли. Унельм пристальнее всмотрелся в земляка, но не увидел у него ни искривлённых, ни искусственных конечностей – вообще ничего, кроме глаза орма, да и тот смотрелся вполне естественно, нестрашно – не как у Строма. Шрамы, лёгкая хромота – не так плохо, девчонкам такое даже нравится.
Ульма это приободрило. Механикеры должны выглядеть и того лучше. А он станет одним из них.
Ястреб молчал – смотрел спокойно и немного печально. Поочередно кивнул девушкам, родителям, ему самому.
– У вас ещё несколько минут. – Тон его был деловитым, сухим, совсем не похожим на тот, которым он говорил вчера во время речи или когда успокаивал родителей. – Прощайтесь. Провожающим в поезд нельзя.
Нельзя не потому, что поезд сколько-то для них опасен, подумал Ульм. Стараниями механикеров плоть, из которой он сделан, абсолютно безопасна для пассажиров. Препараторам не нужны сцены и слёзы. Им хватило всего этого вчера – теперь они просто хотят закончить дело и вернуться в столицу.
Хорошо, что Хельна не пришла – со вчерашнего Шествия он так её и не увидел. Не велика потеря – и всё же Ульм был уязвлён. Оставалось надеяться, что не пришла она из-за того, что выплакала в подушку свои прекрасные пустые глаза, а не из-за того, что уже успела переключиться на кого-то другого – может, не такого весёлого или красивого, как Унельм Гарт, зато не уезжающего за тридевять земель.
Унельм бросил взгляд на Сорту и Миссе. Хальсон чуточку побледнела, но в остальном ничем не выдавала волнения. Не глядя ни на кого, она присела на корточки, чтобы ещё раз крепко обнять и расцеловать ревущих девчонок. Седки переминался с ноги на ногу, явно жалея, что вообще пришёл. Прощания не были его сильной стороной. Ульм ни разу не видел его на похоронах – в таких случаях он всегда появлялся уже тогда, когда все принимались за еду и питьё.
Миссе содрогалась от плача, как и её мать. Казалось, никто не сможет разорвать их объятий.
– Господин Стром! – вдруг простонала мать Миссе, повисая на дочери. – Она ведь совсем дитя! Может, можно мне с ней поехать? Как-нибудь, а? Прошу вас, ведь у вас тоже есть мать…
Миссе побледнела и только повторяла:
– Мама, не надо. Мама, не надо…
Унельм отвернулся. За его спиной Эрик Стром что-то говорил матери Миссе – твёрдо и спокойно, как будто утихомиривая испуганное животное. Плач начал утихать.
А потом всё пошло очень быстро. Поезд гудел, и что-то громко кричала Ада, бегущая к поезду, и снова плакала мать Миссе, но теперь тихо, безнадёжно.
Дверцы из железа и дерева открылись, впуская их, и нутро поезда дохнуло теплом, теплом – почти инстинктивно Унельм подался вперёд, как сделал бы любой житель окраины, – а потом дверцы за ним захлопнулись с мягким звуком – как оленьи губы.
Поезд развернулся, создавая изгиб новых ледяных опор. На повороте Ульм в последний раз увидел родителей, сестрёнок Хальсон, крошечную мать Миссе, крыши Ильмора вдали – а потом поезд набрал скорость и помчался быстро, так быстро, что всё за маленьким блестящим окном слилось в одну чёрно-белую муть. Он смотрел в неё, не видя.
Что-то тёплое ткнулось ему в бок. Это была Миссе – она всё ещё плакала. В обычных обстоятельствах Ульм попытался бы утешить симпатичную девчонку одним из своих фокусов, но сейчас это бы вряд ли помогло. Он машинально погладил её по плечу и поискал взглядом Сорту. Та стояла у самых дверей, прислонившись лбом к мягкой обивке вагона. В окно она не смотрела.
А потом не стало и окна – створки плоти на нём схлопнулись; вскоре они должны были въехать в Стужу.
Миссе. Поезд
Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи
Миссе Луми плакала – и сама не знала, почему именно плачет. Тому было слишком много причин. Разлука с мамой – никогда прежде они не разлучались дольше, чем на день – с Ильмором, который Миссе никогда не покидала, с её комнаткой, набитой ящиками бусин, перьев и разноцветных ниток… Со всем, из чего до вчерашнего дня состояла её жизнь.
В глубине души, что бы там ни говорила мама, Миссе всегда считала себя неудачницей – в школе её вечно ловили на списывании там, где другим сходило с рук, она постоянно попадалась на глаза ребятам, с которыми мечтала дружить, в самом дурацком виде. Даже нитка на вышивке Миссе часто рвалась в самый неподходящий момент, а у мамы такого почти никогда не случалось.
И вот – апогей неудач. Окончательное подтверждение всех опасений. Ступая под Арки, Миссе боялась только одного: больно ушибиться при падении после того, как закружится голова и кровь пойдёт носом. И вот: мало того, что Арки выявили в ней способности препаратора – как сказал бы учитель Туре, статистически невероятное событие – они оказались ещё и неприлично, ужасающе, жутко сильными.
Миссе прекрасно знала, что те, кто способен пройти все четыре Арки без труда, встречаются не так часто, а значит нечего и рассчитывать на то, что ей позволят стать механикером или кропарём. Первое она представляла себе смутно, второе точно было кроваво и страшно, но она бы и на это согласилась, лишь бы не ходить в Стужу.
Впервые в жизни Миссе чувствовала такую сильную зависть – к Ульму, которого посредственное усвоение защитило от самого ужасного, и нечего было хмуриться и мрачнеть. На его месте она бы радовалась, да, радовалась.
А её ничто не спасёт от участи ястреба или охотницы – непонятно даже, что хуже, слишком мало она знала про то, как на самом деле проходит служба что тех, что других. В ней нет самообладания Сорты, которая явно не рисовалась, успокаивая сестрёнок, не проронив и слезинки. Она не сумеет быть такой смелой, твёрдой, решительной – даже безбашенной, а всеми этими качествами явно должен в полной мере обладать препаратор, обречённый охотиться в Стуже.
Миссе вспомнила, как мама сказала ей после того, как смочила её затылок кровью – собственной, потому что у неё не было отца – чтобы она была хорошей девочкой, слушалась старших и старалась учиться хорошо. Но всё это не поможет – обе они хорошо понимали, что не поможет, и всё равно Миссе постаралась улыбнуться и пообещала маме, что в Химмельборге будет стараться изо всех сил.
И она собиралась сдержать обещание – но только когда они приедут в Химмельборг. Здесь, в поезде, мчащемся через Стужу, минуя снитиров, наверно, изумлённо глядевших им вслед, и сияющие огнями кьертанские поселения, Миссе Луми была уже не в Ильморе, но ещё и не в столице. Как будто немного нигде – а значит, пока не обязана держать обещание…
– В том, чтобы плакать, нет ничего стыдного, – вдруг сказал ястреб, до сих пор шедший рядом с ней сквозь вагоны молча. – Но лучше не плачь при других, когда окажешься в столице. И не бойся так, ладно? Мы сделаем всё, чтобы тебе помочь. Ты – одна из нас.
Кажется, не одну её это не слишком подбодрило – Унельм хмурился и всё время смотрел в пол, нервно постукивая себя по колену.
Зато Сорта успела не только снять шапку и шубу, но и привести в порядок волосы. Косы у неё лежали, обвившись вокруг головы, волосок к волоску, и вид был совершенно непроницаемый. В нём не было ни страха, ни вызова, ни попытки угодить. Миссе хотела бы уметь смотреть так же, но слёзы бежали и бежали по щекам, да к тому же она начала ещё и самым жалким образом шмыгать носом. Ей было стыдно, потому что после слов ястреба ей хотелось показать ему, что она может держать себя в руках, но ничего не выходило.
Искоса она наблюдала за ним. Его глаза, чёрный и жёлтый, затуманились, как будто он видел слой Души прямо сейчас. Воспользовавшись тем, что он не смотрит на них, Миссе снова разглядывала его лицо – путаницу белых и чёрных шрамов, ухо, верхнюю часть которого как будто срезало острым ножом, темноту, расползавшуюся по лицу от глаза орма.
Она представила, что когда-то и её лицо будет выглядеть так, если не хуже, и ей снова захотелось плакать.
Недавнее оживление как будто резко покинуло Строма, и Миссе вдруг заметила, что под его разноцветными глазами пролегли тёмные глубокие тени.
– Вам пора. Отдохните хорошо. Завтра у вас непростой день.
Он ушёл в другой вагон так стремительно, что пола плаща подняла лёгкий ветерок.
Некоторое время они трое постояли у закрытой створки. Миссе не знала, о чём говорить с Унельмом или Сортой, – но ей очень не хотелось уходить в свой отсек, оставаться одной. Она знала, что не сможет уснуть и снова будет плакать, может быть, до утра.
Но что если Унельм и Сорта чувствовали то же самое? Он казался хмурым, а она – спокойной, но вдруг и то, и другое было только маской? Возможно, они-то понимали, что учиться самообладанию стоит уже сейчас… Не дожидаясь, как решила она, приезда в столицу.
– Доброй ночи, – сказал Унельм, первым делая шаг в сторону своего отсека, бывшего в этом вагоне. Он выразительно посмотрел на Сорту, но та, в отличие от Миссе этого, видимо, не заметила. Только кивнула ему и отвернулась. Чего Ульм хотел? Поболтать с ней без чужих ушей? Эти двое вроде бы почти не общались, хотя и жили по соседству и в детстве были не разлей вода.
Такое случается – Миссе тоже давно не общалась ни с кем из друзей детства, хотя когда-то, помнится, про каждого из них была уверена, что это дружба навек.
Мама говорила, что настоящие друзья у неё появятся позже, когда все они станут постарше, но время шло, ребята из школы разбивались на группы, заключались и распадались союзы, складывались парочки, а она так и осталась одна. Её никогда не обижали, но и сближаться с ней никто не спешил. В последние месяцы ей показалось, что один мальчик, с которым они учились вместе, начал уделять ей внимание – вот только она не знала, что ей не хватит времени выяснить, так оно или нет.
Он не подошёл к ней после Шествия. Да и смысла подходить уже не было.
Сорта кашлянула:
– Ну, я, наверное…
– Подожди! – Миссе сама не ожидала, что скажет это – и тем более, что голос её будет звучать так умоляюще. – Может, мы можем… Поболтать немного… Или просто посидеть вместе, а? Пожалуйста.
Сорта явно колебалась. Хотя по её тёмным глазам было не разобрать – вид у неё, как казалось Миссе, всегда был довольно хмурый.
– Ты, наверное, хочешь отдохнуть, – пробормотала она, отступая. – Извини… Я просто…
«Просто могу стать для тебя обузой – и сейчас ты думаешь именно об этом и не хочешь заводить со мной разговоров».
И вдруг Сорта мягко улыбнулась и кивнула, как будто не расслышав её последние слова:
– Почему бы и нет. Пошли. Честно говоря, я не очень настроена на долгие разговоры. Но если хочешь посидеть вдвоём – мы можем.
Не веря своему счастью, Миссе проследовала за Сортой в её отсек. Они с трудом втиснулись туда вдвоём, примостились на койке, уже застеленной серым шерстяным одеялом, касаясь друг друга коленями и плечами.
Некоторое время они молчали. Потом Миссе не удержалась, заговорила снова.
«Может, поэтому они и не хотели звать меня в свою компанию».
– Извини… Я просто не хотела оставаться одна. Подумала, может, и ты… – Она осеклась. – То есть, я не то имела в виду. Я не думала, что ты…
– Да всё в порядке. – Сорта задумчиво ковыряла дыру на шерстяном рукаве у самого запястья. – Мне тоже немного не по себе. Было бы странно, если бы кому-то из нас не было, правда?
Миссе чувствовала: Сорта говорит так, просто чтобы её успокоить, но ощутила, что захлёбывается благодарностью.
– Да. Наверно, да. – Миссе снова покосилась на рукав Сорты. – Хочешь, я заштопаю? У меня нитка с иголкой есть.
Сорта хмыкнула:
– Что, прямо с собой?
– Ну да. – Миссе сунула руку в карман, радуясь, что выпал случай похвастаться своими сокровищами. – Это мне мама подарила. – В коробочке из кости тонкой работы, изрезанной рисунками снежинок, оленей и хвойных веток, лежали маленькие ножницы, набор игл, десяток катушек ниток, изящный напёрсток, пучок перьев и тканевый мешочек с пуговицами и бусинами.
– У меня гораздо больше есть, но здесь самое необходимое, – она осеклась, подумав, что не стоит слишком уж хвастаться.
Но Сорта, кажется, не обратила внимания – погладила кончиком пальца напёрсток, взяла катушку с чёрными нитками, покрутила в руках, осторожно положила обратно.
– Здорово. Мне снять кофту?
– Я так зашью! – Миссе торопливо оторвала маленький кусок красной нитки, протянула Сорте: – Зажми во рту.
Та вытаращила глаза:
– Это ещё зачем?
– Чтобы жизнь не укорачивалась. Твоя мама так не делала?
– Нет.
Видимо, госпоже Хальсон в принципе было не до того, чтобы чинить одежду многочисленных отпрысков. Штопая рукав, Миссе заметила ещё одну маленькую прореху – на плече.
Сорта послушно зажимала губами обрывок нитки, и в тусклом свете валового светильника у них над головами казалось, что изо рта у неё стекает тончайшая струйка крови. От этой мысли Миссе снова стало не по себе. Занимаясь любимым делом, она на мгновение забыла, где они и куда и зачем едут.
Её руки дрогнули, и Сорта тихо зашипела.
– Прости! Прости, пожалуйста!
– Да всё в порядке. Но давай я лучше всё-таки сниму кофту.
Под кофтой у Сорты обнаружилась рубашка – коричневая, а не белая, как те, что шила для неё самой и на продажу мама Миссе.
– У тебя очень красивая рубашка.
– Ну да, ну да, – Сорта снова хмыкнула, на этот раз скептически.
– Нет, правда. Кто это вышил? – Миссе кивнула на красную вышивку на рукаве. – Коровы – символ спокойствия. Колосья – плодородия. А вороны должны принести удачу.
– Что ж, плодородие нам вряд ли понадобится, а вот остальное пригодится. – Сорта прислонилась к стене. – Вышивала бабушка, наверное. Не помню, откуда взялась эта рубашка.
Миссе закончила работу в тишине.
– Слушай… – Наверное, говорить этого не стоило, но это не давало ей покоя. – Я знаю, что ты считаешь меня бесполе…
– Луми, – тихо, но твёрдо сказала Сорта. – Давай кое-что проясним, ладно? Это не какое-то соревнование. И не командная игра. Я не могу говорить за Ульма – но, если от меня будет зависеть, помочь ли тебе, я помогу. Если это потребует от меня действий в ущерб себе – скорее всего, не смогу помочь, как бы мне ни хотелось. Я думаю, что и ты ответишь мне тем же. Судя по препараторам в поезде, все они люди, Миссе. И, возможно, Стром говорит правду о том, что нам действительно постараются помогать во всём, в чём можно. Но не надо полагаться на помощь других слишком сильно. Каждому из нас придётся нелегко – но если каждый из нас, – она сделала особый акцент на этих словах, – проявит смелость и упорство, мы все будем в порядке. Пожалуйста, не подумай, что я пытаюсь укорить тебя или испугать. Поверь, я говорю это только потому, что хочу, чтобы с тобой всё было хорошо.
Миссе низко опустила голову. Она сама не знала, что чувствует, – злится на Сорту или ранена её словами, благодарна за них или мечтает, чтобы они никогда не рождались на свет.
– Ты прямо воплощённая старшая сестра, – пробормотала она наконец, и Сорта улыбнулась:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?