Читать книгу "Сахарная империя. Сделка равных"

Глава 6

Стук в дверь был не просто громким, он был бесцеремонным. Я вздрогнула, вырываясь из вязкого утреннего сна, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. В комнате было уже совсем светло; солнце, поднявшееся над крышами Блумсбери, высвечивало каждую пылинку в воздухе и окрашивало обои в теплый, золотистый цвет.

Когда удары повторились, заставив дребезжать оконные стекла, внизу началось движение. Тяжелые, размеренные шаги Дика гулко отозвались в пустоте коридора. Я накинула халат, торопливо затягивая пояс, и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух прихожей мгновенно выветрил остатки сна. Внизу лязгнул засов, и дверь распахнулась, впуская в дом резкий запах уличной гари и утренней сырости.

На пороге стоял Финч.

Он выглядел так, будто прошел пешком через пол-Лондона или вовсе не ложился. Галстук сбился в сторону, измятый сюртук висел мешком, а лицо казалось серым под слоем дорожной пыли. Дик, оценив состояние гостя, молча отступил, позволяя ему войти. Финч поднял голову, и наши взгляды встретились.

– Леди Сандерс! – голос его был сиплым, надтреснутым. – Простите, что так рано, но дело не терпит отлагательства!

Я осталась на верхней ступени, сжимая перила. Мне следовало бы вернуться в спальню и привести себя в порядок, прежде чем предстать перед мужчиной, но вид взмыленного адвоката заставил забыть о приличиях.

– Говорите, Финч.

Он похлопал себя по карману сюртука, где глухо звякнули ключи, и крепче прижал к груди папку, перевязанную красной тесьмой.

– Пивоварня, – выдохнул он. – Всё подписано. Бейтс прислал бумаги, едва солнце коснулось крыш. Здание перешло в наше полное распоряжение.

Я почувствовала укол торжества, но он тут же сменился тревогой. Финч не выглядел как человек, принесший добрую весть, он переминался с ноги на ногу, избегая моего взгляда.

– Но? – я прищурилась.

– Интендантство не желает ждать, – он понизил голос, словно Бейтс мог подслушивать за дверью. – Они уже отправили первый обоз. Две туши говядины и телегу с овощами. Всё это будет у ворот пивоварни сегодня к полудню.

– Сегодня?

– Да.

– К полудню.

– Да, леди Сандерс.

– Этот человек либо опасно глуп, либо ведет свою игру, – процедила я сквозь зубы. – Он хочет, чтобы мясо испортилось, а потом он пришёл к адмиралу Грею и сказал: «Видите? Я же говорил, что женщина не способна вести такое дело».

Финч побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно.

– Леди Сандерс, я не думаю, что сэр Уильям...

– Не думайте, Финч, – оборвала я его, разворачиваясь в сторону комнаты. – Дорс, готовьте кэб, немедленно. Мы едем в Саутуорк.

Я поспешила обратно в спальню, на ходу скидывая халат. Из сундука на свет появилось темно-серое платье из плотного калико. Ночная сорочка полетела на кровать следом за халатом, и на мгновение жесткая, не успевшая согреться ткань платья обожгла кожу холодом, заставляя окончательно проснуться. Волосы я скрутила в жесткий жгут, безжалостно втыкая шпильки; мне было плевать, как я выгляжу, лишь бы пряди не лезли в лицо.

Когда я спустилась, Финч всё так же стоял в прихожей, вцепившись в свою папку и едва не подпрыгивая от нетерпения. Мэри уже хлопотала рядом: она успела поставить на столик чашку с горячим чаем, а когда я подошла, сунула мне в руку небольшой сверток, обернутый в чистую салфетку.

– Возьмите, госпожа. Здесь пирог с вечера остался.

Я кивнула, благодарная ей за заботу. Перехватила чашку, сделала жадный глоток, обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но голова мгновенно прояснилась. Пирог я сунула в карман платья и, не теряя больше ни секунды, шагнула к выходу.

Дик уже стоял у кэба, придерживая дверцу. Я забралась в душный полумрак экипажа, Финч неловко втиснулся следом и устроился напротив. Резкий стук захлопнувшейся двери разом отсек нас от утреннего затишья улицы. Экипаж вздрогнул, колеса с грохотом ударили по булыжной мостовой, и мы набрали ход.

Лондон уже не спал. Тихие кварталы Блумсбери быстро остались позади, сменившись деловитым, грубым гулом проснувшегося гиганта. Город не раскачивался – он бурлил, подхватывая наш кэб и неся его в общем потоке. За окнами мелькали телеги зеленщиков и тяжелые фургоны, груженные углем; грохот копыт по камням сливался в единый монотонный шум, не дающий сосредоточиться на мыслях.

Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, постепенно становился плотным и тяжелым. К привычному дыму печных труб примешивалась едкая вонь сточных канав и железный, острый запах мясных лавок. Саутуорк приветствовал нас своим особым духом: тяжелой смесью перебродившего сусла, дубленой кожи и сырого речного тумана.

Спустя некоторое время грохот колёс по мостовой стал ещё резче, кэб несколько раз подпрыгнул на разбитой дороге, заставляя нас с Финчем хвататься за поручни. Наконец, экипаж начал замедлять ход, пока окончательно не замер у обочины.

Я выглянула в окно.

Перед нами высились массивные деревянные ворота. Дерево давно почернело от влаги, краска облупилась, а ржавые петли выглядели так, словно держались на одном лишь честном слове. Над створками криво висела вывеска с едва различимыми буквами: «Harwell & Sons. Брюэрс».

– Это бывшая пивоварня Харвелла, – подал голос Финч, поправляя съехавший набок галстук. – Интендантство выкупило её у вдовы.

– Посмотрим, что нам досталось в наследство, – ответила я и толкнула дверцу.

Первое, что я увидела, была толпа. У ворот стояло человек пятнадцать – хмурые, небритые мужчины в засаленных куртках и кепках, которые давно потеряли форму. Они переминались с ноги на ногу, кто-то пускал дым из короткой глиняной трубки, кто-то лениво сплёвывал под ноги. При моём появлении разговор оборвался разом. В этой внезапной тишине я кожей почувствовала их тяжёлый, недоверчивый взгляд, с той самой долей мужской насмешки, которую я ожидала встретить.

Финч выбрался следом, суетливо оправляя сюртук и пытаясь придать лицу серьёзное выражение.

– Это рабочие пивоварни, леди Сандерс, – шепнул он мне на ухо, стараясь не привлекать лишнего внимания. – Нам повезло, что они остались при деле.

Я едва заметно кивнула, продолжая рассматривать мужчин. В их хмуром молчании была своя правда: они знали это здание и эти котлы, а я для них была лишь досадным недоразумением в женском платье. Что ж, притирка – это роскошь, которой у нас не было. Им придётся подчиниться, и лучше бы им понять это до того, как прибудет мясо.

Я уже собиралась подойти к рабочим, но в этот момент массивные ворота соседнего участка распахнулись с протяжным, неприятным скрипом. И на улице возник человек, чью необъятную фигуру было невозможно не узнать.

Таббс.

Он стоял у ворот своей пивоварни и разглядывал суету у соседних ворот. Маленькие глазки, затерянные в складках щек, цепко фиксировали каждое наше движение. По тому, как он замер, я поняла: он уже прикидывает, сколько прибыли или убытков сулит ему это соседство.

– Эй! – гаркнул он, и его высокий, почти писклявый голос неприятно резанул слух.

Он двинулся к нам, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. В каждом его жесте чувствовалась уверенность человека, который привык считать этот квартал своей собственностью.

– Что за шум у ворот Харвелла? Кто вы такие?

Я обернулась медленно, заставляя его ждать. Внутри всё невольно сжалось, я слишком хорошо помнила нашу прошлую встречу. Тогда я была парнишкой в мужском сюртуке, с лицом, перепачканным угольной пылью, и чужим, ломаным говором. И сейчас передо мной стоял человек, которого я обвела вокруг пальца, но он об этом пока не подозревал.

По праву своего положения я могла бы вовсе не удостоить его ответом – его тон был на грани допустимого, а само присутствие здесь излишним. Но Саутуорк не Блумсбери; здесь глупо начинать дело с открытой вражды с соседом, каким бы неприятным он ни был. Лучше сразу обозначить границы, не опускаясь до перепалки.

– Леди Сандерс, – ответила я так сухо, что мой голос, казалось, мог резать стекло. – Это здание выкуплено Интендантством. Мы здесь по распоряжению Адмиралтейства.

Таббс остановился в двух шагах. Я почувствовала тяжелый запах застоявшегося сусла и дешевого табака. Он прищурился, и его взгляд, бесцеремонный и липкий, прошелся по моему лицу, задержался на руках, а затем снова вернулся к глазам. Он явно пытался понять, что дама делает в подобном месте.

– Интендантство? – он причмокнул пухлыми губами. – Здесь? В Саутуорке? Да ещё в старой развалюхе Харвелла? И что, позвольте полюбопытствовать, намерено делать высокое Интендантство Его Величества в этой дыре?

– Сушить мясо и овощи для флота, – ответила я, выдерживая его взгляд.

Таббс помолчал, обдумывая ответ. На его лице медленно расплылась ухмылка, обнажив неровные, потемневшие зубы.

– Соседи, значит. Что ж, добро пожаловать в Саутуорк. Только имейте в виду: если от вашего заведения пойдет дурной запах и испортит мне партию портера, я этого так не оставлю. Мои заказчики привыкли к качественному товару, а не к вони тухлятины.

– Запаха не будет, – отрезала я.

Таббс хмыкнул, неопределенно качнул головой и, развернувшись, направился обратно к своим воротам. Я смотрела в его широкую, обтянутую жилетом спину, пока тяжелая створка не захлопнулась за ним с глухим ударом.

Он не узнал меня. Напряжение понемногу начало отпускать, но я не позволила себе расслабиться. Повернулась к адвокату и протянула руку.

– Ключи.

Он выудил из глубокого кармана тяжелую связку. Ключи были потертыми, со следами свежего масла, видимо, вдова Харвелла следила, чтобы замки не заедало до самой продажи. Я выбрала самый крупный, вставила в скважину и повернула. Механизм сработал послушно, отозвавшись лишь коротким, сухим щелчком. Створка ворот оказалась тяжелой, но подалась плавно, открывая нам путь во двор.

Внутри царила гулкая, непривычная для производства тишина. Двор был чисто подметен, лишь у стены сиротливо жались пустые бочки, приготовленные к чистке. В центре стояла добротная телега, оставленная так, будто возчик отошел на минуту и вот-вот вернется. Здание пивоварни смотрело на нас закрытыми ставнями, сохраняя внутри дух последних варок.

Дверь в само здание тоже открылась без боя. В лицо пахнуло густым, тяжелым запахом солода, дрожжей и влажного дерева. Этот дух въедается в стены десятилетиями, и никакое проветривание его не возьмет.

Я шагнула в варочный цех.

В полумраке зала тускло поблескивали бока медных чанов. Они были потемневшими от времени и пара, но еще хранили следы недавней чистки. На длинных дубовых столах лежала лишь тонкая пыль, успевшая осесть на гладкое дерево за дни простоя. Пол, выложенный камнем, был аккуратно выскоблен; в углах стояли ровные стопки пустых лотков для солода и лежали смотанные бухты веревок. Печи в дальнем конце зала казались спящими великанами: заслонки были плотно закрыты, в воздухе еще витал едва уловимый аромат остывшей золы.

Справа обнаружилась дверь в кабинет. Обивка из потертой кожи на ней местами потемнела от частых прикосновений рук. Я заглянула внутрь. На столе лежали стопки счетов, прижатые медным пресс-папье, и чернильница с засохшим пером. Все выглядело так, будто хозяин просто вышел за порог, заперев за собой жизнь этого места.

Я вернулась в зал. Рабочие уже ввалились следом за Диком и Финчем. Они стояли плотной кучкой у входа, не решаясь нарушить тишину, и их настороженные, изучающие взгляды перекрещивались на мне.

Я обернулась к Финчу.

– Который час?

Он суетливо полез во внутренний карман, выудил часы на цепочке и щелкнул крышкой.

– Половина девятого, леди Сандерс.

– Значит, у нас осталось чуть больше трех часов, – произнесла я. Три часа на то, чтобы отмыть цех, запустить печи и встретить обоз. Времени почти не осталось.

Я вышла на середину зала, чувствуя на себе взгляды полутора десятков мужчин. Они не двигались, ожидая, что скажет женщина, так внезапно вклинившаяся в их привычный рабочий уклад.

– В полдень здесь будет обоз, – я старалась говорить спокойно, но так, чтобы голос достигал самых дальних углов цеха. – Две туши говядины и овощи. Это заказ Адмиралтейства. Если мясо начнет портиться до того, как мы его разделаем, интендантство расторгнет контракт. Для вас это значит только одно: пивоварня закрывается, и вы окажетесь на улице без единого шиллинга.

Мужчины переглянулись. Кто-то шумно выдохнул, кто-то поправил кепку, но смешков не последовало. Угроза голода в Саутуорке была весомее любых предрассудков.

– Но если мы справимся, – я понизила тон, и монеты в кошельке Финча в моем кармане тяжело звякнули, – каждый из вас получит сегодня двойную плату. Наличными, как только закончим. Кто не желает подчиняться женщине – ворота открыты, я никого не держу. Остальные за работу.

Тишина стала вязкой. Несколько секунд они буравили меня взглядами, взвешивая гордость против звонкой монеты. Наконец, рыжебородый парень, стоявший ближе всех, сплюнул и коротко кивнул. Никто не двинулся к выходу.

– Значит, договорились. – Я указала на троих мужчин. – Ты, ты и ты – подойдите ко мне.

Рыжий, тощий мужик в драной куртке и коренастый со шрамом на всю щеку шагнули вперед. Финч, словно предугадав мой жест, уже лез в свою пухлую папку. Он выудил три листка – копии приказа, которые, видимо, успел сделать еще на рассвете, едва курьер доставил оригиналы. Чернила на них еще казались свежими, но печати Интендантства были перенесены с дотошной четкостью.

– Твоя задача, – я взяла первую копию и протянула её рыжему, – ножовщик на Тулей-стрит. Купишь тридцать ножей для разделки. Бери широкие лезвия, сталь должна быть острой. Покажешь это, скажешь, что для нужд флота, пусть выставляет счет на адрес пивоварни. Бегом.

Парень кивнул и, не тратя времени на слова, сорвался с места. Его тяжелые шаги гулко прогремели по двору.

– Ты, – я повернулась к тощему, отдавая второй листок, – доставишь сюда бочку щелока и бочку уксуса. Ищи мыловара или красильщика, здесь их в каждом переулке полно. Повторяй то же самое: Королевский заказ, счет сюда.

Мужчина спрятал бумагу и выданные монеты в карман и мгновенно исчез за дверью. Я не опасалась, что они сбегут, прихватив деньги на кэб. Несколько шиллингов на извозчика были сущим пустяком по сравнению с возможностью зацепиться за работу на государственном контракте. В Саутуорке знали: тот, кто ворует у Интендантства, кормит рыб в Темзе, а тот, кто служит ему верно, всегда будет с куском хлеба.

– А у тебя самое важное, – я обратилась к шрамоватому, вручая ему последнюю копию. – Две бочки крупной соли, двадцать фунтов селитры, пять фунтов черного перца и десяток свежих яиц. Соль ищи на причалах. Если торговцы заупрямятся – покажи им бумагу. Если откажут – иди в аптеку, переплати, но достань. Всё на счет Интендантства. Повтори.

Он нахмурился, шевеля губами.

– Соль на причалах, селитра у мясников или в аптеке. Перец, яйца. Счет на Интендантство.

– Правильно. Вот деньги на извозчика. Главное – скорость.

Когда шаги последнего гонца затихли во дворе, я обернулась к оставшимся. Несколько пар глаз угрюмо следили за каждым моим движением, с тем ленивым ожиданием, которое всегда предшествует работе под началом нового человека.

Глава 7

Я медленно обвела взглядом мужчин, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем того требовали приличия, затем сделала шаг вперед и объявила:

– Остальные за работу! Кто из вас управлялся с печами?

Из толпы вышел старик. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого дуба. Он стянул засаленную кепку и скомкал её в огромном, узловатом кулаке.

– Джим Коллинз, миледи. Двадцать лет здесь топлю, ещё при старом хозяине работал.

– Отлично, Коллинз. – Я кивнула ему. – Твоя задача: запустить все печи. Мне нужно, чтобы к полудню здесь было сухо и жарко, как в доброй пекарне. Выгоняй сырость из углов, не жалей угля. Справишься?

– Сделаем, – коротко бросил старик, нахлобучивая кепку. Он развернулся и зашаркал к печам.

– Теперь вода. Котлы на огонь, вёдра на огонь – всё, что держит воду, ставьте греться. Как только закипит, ошпариваем каждый дюйм: столы, чаны, лотки. Мясо грязи не терпит. Если хоть одна туша пойдет пятнами, Интендантство нам выставит счёт. Живо к колодцу!

Они зашевелились медленно и неохотно. Послышалось ворчание, которое всегда сопровождает начало тяжелого и, по их мнению, бессмысленного труда. Двое потащили вёдра к колодцу, остальные принялись греметь котлами, но в их движениях сквозила ленивая небрежность. Они терли столешницы так, словно боялись их поцарапать, едва касаясь дерева мокрыми тряпками.

Я понимала: если я сейчас просто буду стоять и указывать пальцем, они провозят эту грязь до самого полудня. Для них я была лишь «госпожой» в чистом платье, которая понятия не имеет, как отмывается вековой налет.

Поэтому я решительно закатала рукава до локтей, а в углу нашлась тяжелая щетка с жесткой щетиной и кусок грубого холста.

– Смотрите сюда! – выкрикнула я, перекрывая гул растапливаемых печей.

Подошла к ближайшему столу, набрала в горсть песка из ящика у стены, плеснула воды и с силой прижала щетку к дереву. Я терла так, что заныли плечи, вычищая серую пыль и старые пятна из каждой трещины, пока древесина не начала светлеть.

– Вот так это делается! – я выпрямилась, тяжело дыша и глядя прямо на притихших рабочих. – Берите щетки, ищите тряпки, какие здесь найдете, и приступайте. Каждый стол должен быть белым, как свежий холст! Живо!

Мой пример подействовал лучше любых приказов. Увидев, что женщина не боится испортить руки и знает, как управляться с песком, мужчины словно очнулись. Скепсис в их глазах сменился деловым интересом. Один из них молча подхватил вторую щетку, другой принялся с остервенением драть соседний стол.

Финч, до этого стоявший у стены бледной тенью, дернулся было ко мне:

– Леди Сандерс, вы же не собираетесь...

– Работать? Собираюсь, Финч, – отрезала я, не глядя на него. – И вы тоже. Или помогайте, или отойдите и не мешайте.

Он открыл рот, поправил свои бумаги и, обреченно вздохнув, начал снимать сюртук.

Вскоре работа в зале приобрела ритм.

Никто не остался в стороне. Я видела, как Финч, оставшись в одной жилетке, неумело, но усердно трет тряпкой решетчатые лотки. Его лицо раскраснелось, рукава рубахи прилипли к телу, но он не останавливался, стараясь не отставать от рабочих. Дик и остальные мужчины таскали чаны, обливая кипятком старое дерево столов; зал наполнился скрежетом щеток и тяжелым сопением людей, ведущих бой с многолетней грязью.

Коллинз тем временем затопил печи. Он взялся за дело со знанием опытного истопника: когда дрова только занялись, густой сизый дым вырвался из заслонок и заполнил пространство, заставляя всех нас кашлять и вытирать слезящиеся глаза. Но стоило тяге наладиться, как едкое облако ушло в трубы, и цех начал наполняться сухим, гудящим жаром.

Воздух над печами задрожал. Огонь ревел в топках, облизывая старый кирпич, и Коллинз лишь успевал подкидывать поленья, превращая холодный зал в раскаленное нутро кузницы. Пот градом катился по спинам мужчин, лица их пунцовели от жара, но работа не прекращалась ни на секунду.

Котлы с водой закипели один за другим, выбрасывая клубы влажного пара. Мужчины таскали чаны к столам, обливая кипятком старое дерево и решетчатые лотки, на которых когда-то сушили солод. На мгновение зал превратился в туманное облако, где люди двигались как тени, а дерево лотков жадно впитывало горячую воду, отдавая запахи прошлых варок.

Прошел час, за ним другой. Напряжение нарастало с каждой минутой, пока тишину двора не нарушил быстрый топот.

Первым вернулся рыжий. Он буквально влетел в цех, таща на плече тяжелый мешок, из которого доносился металлический лязг.

– Тридцать штук, мэм! – выпалил он, сбрасывая ношу. – Ножовщик едва успевал точить. Сказал, счет подаст к вечеру.

– Хорошо. Выкладывай, только осторожно, не бейте лезвия друг о друга.

Он принялся раскладывать ножи ровными рядами. Широкие, тяжелые с крепкими рукоятями, они тускло блестели в свете, пробивавшемся сквозь высокие окна.

Следом во двор въехала телега тощего. Две пузатые бочки покачивались на досках, и от них исходил резкий, кислый дух, от которого перехватывало дыхание.

– Щелок и уксус! – доложил он, спрыгивая на булыжники. – У мыловара всё забрал, еле уговорил счет выписать.

– Разгружайте! Тащите внутрь, прямо к чанам! – скомандовала я.

Шрамоватый появился последним, когда солнце уже стояло высоко. Его телега осела под тяжестью мешков, а кони были в мыле.

– Всё здесь, – он вытер лоб засаленным рукавом. – Соль, селитра, перец. И яйца в корзине, целехоньки. Мясник на мосту даже глазом не моргнул, услышав про Интендантство.

Я подошла к мешкам, вспорола один ножом. Крупная белая соль рассыпалась по ладони холодными кристаллами. В бочонке обнаружилась селитра – серый, тяжелый порошок. Перец в холщовом мешке обдал резким ароматом, а яйца аккуратно покоились в гнездах из сухой соломы.

– Несите к печам, чтобы соль не набрала влаги, – распорядилась я, переводя взгляд на бочку со щелоком.

Я сама взялась разводить его в большом деревянном ведре. Едкий, мыльный запах ударил в нос, заставляя отвернуться и зажмуриться, но я продолжала мешать жидкость длинной палкой, пока она не стала маслянисто-белой.

– Теперь моем полы! – мой голос эхом разнесся под сводами. – Щёлок не жалеем, льём щедро! Нужно вытравить всё до самого камня!

Мужчины взялись за работу с новой силой. Они драили полы яростно, с каким-то остервенением, словно смывали не просто грязь, а грехи всей своей жизни. Вода становилась чёрной почти мгновенно, её выливали во двор, набирали новую. Потом шли с уксусом, протирая столы, чаны, стены – всё, к чему могло прикоснуться мясо.

К одиннадцати часам утра пивоварню было не узнать. Каменный пол блестел, столы были вычищены до белизны, а лотки стояли стройными рядами у печей, впитывая жар и окончательно просыхая. В воздухе стояла резкая смесь запахов уксуса, щелока и раскаленного кирпича.

Я стояла в центре зала, тяжело дыша и опираясь на край стола. Руки ныли, платье потемнело от пота и брызг воды, но внутри горело холодное торжество. Мы успели.

В этот момент снаружи донесся тяжелый рокот колес и крики возчиков. Я выпрямилась, отбрасывая в сторону мокрую тряпку.

– Они здесь! – крикнула я, размашистым шагом выходя во двор.

Два огромных воза медленно въезжали в ворота, колёса скрипели под тяжестью груза. На первом возу лежали две туши говядины, уже разделанные на четверти, но ещё с костями и толстыми пластами жира, частично накрытые брезентом, из-под которого сочилась кровь, оставляя красные подтёки на досках. На втором громоздились ящики и мешки – капуста, морковь, лук, – от которых шёл запах земли и свежести.

Возчики спрыгнули с козел, вытирая руки о штаны.

– Для леди Сандерс, – объявил старший из них, здоровенный мужик с бородой лопатой. – От Интендантства Адмиралтейства.

Он сунул мне бумагу, и я быстро пробежала глазами. Печать Адмиралтейства была отчетливой, а размашистая подпись Бейтса выглядела как личный вызов.

– Подождите здесь, – бросила я возчику, забирая бумагу.

Я быстро направилась в кабинет бывшего хозяина. В маленькой комнате пахло пылью и старым табаком. На столе Харвелла стояла массивная каменная чернильница; я заглянула внутрь, на донышке еще блестела темная влага.

Рядом лежало несколько гусиных перьев. Я выбрала то, что выглядело покрепче, и обмакнув перо в остатки чернил, размашисто поставила свою подпись. Дождалась пару секунд, пока чернила впитаются в пористую бумагу, и вышла обратно к воротам.

– Вот, – я вернула бумаги извозчику и оборачиваясь к своим людям, приказала. – Разгружайте. Мясо внутрь, на чистые столы! Несите аккуратно. Не вздумайте ронять или волочить по камням. Овощи пока оставьте здесь во дворе, в тени, ими займемся позже.

Четверо мужчин, натужно кряхтя, подхватили первую четверть. Она была тяжелой, скользкой и еще хранила животное тепло. Я шла следом, придерживая дверь, и следила, чтобы они не задели косяки. В цехе пахло разогретым кирпичом и щелоком, и в этом чистом, жарком воздухе запах свежей крови показался особенно острым.

Когда мясо уложили на выбеленные столешницы, я замерла на секунду, прикидывая объем. Двести килограммов мяса, может, больше, и всё это нужно было превратить в тонкие полоски до того, как в душном жару от печей мясо начнет задыхаться.

Я шагнула к столу, на ходу подкатывая рукава, и выбрала широкий нож с массивной рукоятью. Сталь была холодной и безупречно острой – то, что нужно для быстрой работы. Рабочие тут же обступили стол, глядя на меня с нескрываемым любопытством; в их глазах читалось ожидание, смешанное с тем первым, еще хрупким уважением, которое заслуживает только человек дела.

Положив ладонь на одну из четвертей, я почувствовала, что мясо еще сохранило живое тепло. Оно было упругим под пальцами. Чуть надавила, нащупывая направление волокон, и примерила лезвие для первого надреза.

– Смотрите внимательно. Ведем лезвие только вдоль волокон. Нам нужны ровные полосы, а не лохмотья.

Одним уверенным движением я отделила длинную ленту говядины – чистую, без единой зазубрины. Перевернула её и короткими, точными взмахами срезала пласт жира. Белый скользкий кусок отлетел в сторону.

– Режем полосками не толще полудюйма, – я показала заготовку, удерживая её за край. – Весь жир убираем дочиста. Он прогоркнет в печах и испортит мясо. Кости складывайте отдельно. Поняли?

Мужчины молчали, разглядывая разделанный кусок.

– Я спрашиваю: всё ясно?!

– Ясно, мэм, – нестройно отозвались они.

– Тогда за ножи. Времени у нас немного.

Они начали разбирать инструменты. В цехе воцарилась рабочая тишина, нарушаемая лишь сухим перестуком ножей и гулким ревом печей. Я видела, как в глазах мужчин проступает азарт, теперь это была не просто уборка, а настоящая работа. Я резала наравне со всеми, стараясь не отставать. Спина ныла от постоянного наклона, ладони горели, но я работала почти механически, чувствуя, как нож становится продолжением руки.

Когда первая четверть превратилась в гору аккуратных полос, я выпрямилась.

– Тащите чаны! Медные, варочные! Ставьте здесь, в центре.

Двое рабочих подкатили к столам массивный чан, который с тяжелым грохотом отозвался на камнях пола. Пока ведро за ведром чистая вода с плеском лилась в медь, я уже стояла у раскрытого мешка.

Когда чан заполнился на три четверти, я начала зачерпывать соль обеими руками – горсть за горстью, щедро рассыпая её по поверхности. Белые кристаллы с тихим, едва слышным шипением уходили на дно, растворяясь в прозрачной глубине и превращая воду в крепкий рассол.

– Мешать! – велела я подошедшему мужчине, и тот, подхватив длинное деревянное весло, принялся размеренно ворошить воду, поднимая со дна мутные белые облака нерастворенной соли.

В цехе стало заметно тише; рабочие с нескрываемым любопытством следили за моими странными действиями. Я достала из корзины свежее яйцо и аккуратно разжала пальцы, опуская его в воду. Оно качнулось, описало ленивый круг и камнем ушло на дно. Рассол был еще слишком слаб.

– Продолжай мешать, – скомандовала я, высыпая в чан еще одну щедрую порцию соли и следя за тем, как в водовороте исчезают последние крупинки.

Вторая проверка далась воде с трудом: на этот раз яйцо неохотно приподнялось, зависло в толще воды, но тут же снова утонуло. Я продолжала сыпать соль, пока над мутной, белесой поверхностью наконец не показался округлый бок величиной с шиллинг. Теперь яйцо уверенно покачивалось, словно поплавок.

– Достаточно, – пробормотала я, вытирая руки о фартук и переходя к мешку с селитрой.

Я отмерила несколько горстей серого порошка, отправляя его вслед за солью. Следом в чан ушел молотый перец, и вода окончательно потемнела, наполнившись едким, пряным ароматом.

– Опускайте мясо! Полоса к полосе, следите, чтобы не слиплись!

Я сама начала погружать длинные ленты говядины в темный тузлук, подавая пример мужчинам. Куски тонули, вытесняя воду к краям чана, а я внимательно следила, чтобы полосы расправлялись и рассол пропитывал каждое волокно.

– Два часа в рассоле, – объявила я, оглядывая зал. – Этого хватит. А мы пока беремся за вторую тушу.

Работа продолжалась без перерыва. Чаны наполнялись один за другим; я не отходила ни на шаг, проверяя каждый рез и поправляя тех, кто работал небрежно и следила, чтобы жир был срезан полностью.

Овощи оставались на потом, они могли подождать, в отличие от мяса.

Когда два часа истекли, я велела вынимать первую партию. Говядина заметно изменилась: полосы стали плотными и тяжелыми, напитавшись солью, и приобрели глубокий багровый оттенок, а густой запах перца теперь перебивал в цеху все остальные ароматы.

– Раскладывайте на лотки! – командовала я, указывая на решетчатые настилы, уже просохшие у жара печей. – В один слой. Между кусками должен гулять воздух, иначе они слипнутся в один бесполезный комок.

Полосы багрового мяса ложились на дерево ровными рядами, не касаясь друг друга, и вскоре первый штабель был готов.

– В печь! Осторожно, берегите руки!

Коллинз распахнул заслонки, и оттуда мгновенно вырвалась волна густого, сухого тепла. Угли в глубине топки уже подернулись седым пеплом, отдавая ровный и спокойный жар. Лотки один за другим плавно уходили внутрь, занимая свои места на кирпичных полках.

– Заслонки не закрывай полностью! – крикнула я Коллинзу через плечо. – Пар должен выходить наружу, иначе мясо просто сварится, а не высушится!

Старик молча кивнул, точными движениями регулируя тягу так, чтобы горячий воздух постоянно циркулировал внутри.

Работа затянулась до глубоких сумерек. Партия за партией уходила в нагретое нутро печей, и я то и дело подходила к устьям, проверяя температуру по старинке: если ладонь терпела жар в течение трех секунд – значит, всё шло верно. Это было то самое «томление», которое медленно вытягивает влагу, оставляя мясо плотным и сухим, но не позволяя краям поджариться.

Если же рука не выдерживала и мгновения, я подавала знак Коллинзу, и старик тут же прикрывал заслонку поддувала. Лишний воздух отсекался, не давая углям разгораться слишком яростно, и печь начинала медленно остывать, пока жар не становился терпимым. При этом верхнюю щель мы всегда оставляли открытой – через неё наружу уходил тяжелый, влажный дух сохнущего мяса.

Когда последний лоток, наконец, скрылся в печи, я почувствовала, как по телу разливается свинцовая тяжесть. Ноги больше не держали, и я медленно опустилась на грубую лавку, чувствуя, как гудит в ушах от долгого напряжения.

Рабочие начали собираться у выхода, но не спешили уходить, выжидающе поглядывая в мою сторону. Я кивнула Финчу, и тот, поняв всё без слов, достал кошелек.

– Как и обещала, – мой голос охрип от жара печей и бесконечных команд. – За сегодня двойная плата каждому. Финч, рассчитайся с людьми.