Читать книгу "Сахарная империя. Сделка равных"

Пока адвокат отсчитывал монеты, я указала на тяжелые чаны, где громоздились кости и срезанный жир.

– Это тоже забирайте, – я обвела рукой мясные остатки. – Дик, помоги им разделить всё поровну. Кости, жир, обрезки – всё ваше. Нам для сушки это не годится, а вашим семьям дома будет не лишним.

В цеху на мгновение повисла такая тишина, что стало слышно, как уютно трещат угли в глубине печей. Мужчины переглянулись. В каждом куске жира и каждой кости они видели наваристый бульон, жареную картошку на говяжьем жире… сытость для детей. Угрюмые лица дрогнули, а спины невольно выпрямились.

– Благослови вас Бог, миледи, – негромко произнес шрамоватый, первым принимая свою долю.

Они расходились в тишине, но это была другая тишина. Измотанные, они молча поправляли кепки, прощаясь со мной почтительно. В их взглядах больше не осталось и следа от утреннего пренебрежения. Теперь там было только тяжелое мужское признание: эта леди не просто выстояла смену наравне с ними – она знала цену их труду.

Финч, который весь день честно сражался с грязью и сыростью наравне со всеми, подошёл ко мне. Вид у него был такой, будто он только что пережил землетрясение: рукава рубашки были заляпаны серой пеной, а на лбу красовался мазок сажи.

– Леди Сандерс, – начал он осторожно, – вы понимаете, что так каждый день вы не выдержите? Вам необходима помощь. Кто-то образованный, способный вести счета, принимать обозы и, что важнее, держать этих людей в узде.

– Знаю, Финч. Знаю.

Я закрыла глаза, прислонившись затылком к стене. Рабочие подчинились мне сегодня, потому что видели во мне госпожу и хозяйку кошелька. Но любой нанятый со стороны управляющий-мужчина рано или поздно начнет оспаривать мою волю просто потому, что не привык слушать женщину. Мне нужен был кто-то другой.

Не Мэри, в ней еще слишком много от тихой преданной горничной, и её мягкость рабочие мигом примут за слабость.

В памяти всплыло строгое лицо с тонкими, вечно поджатыми губами. Мисс Эббот. Моя соседка по пансиону. Женщина, в которой образованность сочеталась с железной гордостью, закаленной многолетней нуждой. Она привыкла отстаивать свое достоинство, имея лишь несколько шиллингов в кармане и безупречные манеры. Она именно тот человек, кто не даст рабочим расслабиться и будет вести учет с точностью до последнего фунта соли.

Мысли о надежной опоре прервал настойчивый голод. Рука невольно скользнула в складки платья, где я вдруг нащупала забытую тяжесть. Засунув руку в карман, я вытащила сверток, который Мэри сунула мне еще на рассвете. Салфетка за день засалилась, но стоило мне развернуть ткань, как по залу, перебивая едкий дух соли и дыма, поплыл уютный аромат домашней выпечки.

– Держите, Финч. Дик, подойди, – я аккуратно разломила пирог на три части. Тесто было плотным и совсем остывшим, но здесь, в цеху, оно казалось настоящим сокровищем.

– О, леди Сандерс... благодарю вас, – пробормотал Финч. Голод окончательно победил остатки его адвокатского достоинства: он принял свою долю и тут же вгрызся в нее, на мгновение забыв о всяких манерах. Дик молча взял свою часть, коротко кивнул и исчез в тени у входа, не сводя глаз с ворот.

Я последовала их примеру. Первый же укус принес почти физическое наслаждение. Пирог был с мясом и пряностями – простой, сытный, именно то, в чем нуждалось мое измученное тело. Я жевала медленно, глядя, как в полумраке зала мерцают отсветы углей и как над печами дрожит раскаленный воздух.

Первый опыт сушки требовал неотлучного присутствия. Любая ошибка Коллинза с тягой и весь наш дневной труд превратился бы либо в уголья, либо в склизкое, испорченное варево. Старик, казавшийся двужильным, медленно прохаживался вдоль кирпичных сводов, то и дело заглядывая в узкие щели заслонок. Трое рабочих, оставшихся на ночную смену, понуро сидели на корточках в тени, ожидая команды подбросить дров.

Я доела последний кусочек, аккуратно стряхнула крошки с испачканного платья и снова привалилась к холодному кирпичу. Нужно было выждать еще пару часов, прежде чем я смогу доверить эту работу Коллинзу и уехать домой, чтобы окончательно смыть с себя этот бесконечный день.

Глава 8

Я не помню, как уснула. Помню только, что прислонилась виском к холодному кирпичу стены, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, потому что в цехе, несмотря на раскалённые печи, по полу тянуло зябкой речной сыростью.

Просыпалась я рывками, от каждого звука. То скрежетнет заслонка, то ухнет в топке просевшее полено, то кто-то из ночных дежурных закашляется в углу, и этот гулкий, простуженный кашель разносится под сводами цеха, как пушечный выстрел. Я вскидывалась, таращилась в полумрак, где багровые отсветы углей плясали на закопчённых стенах, и пока сердце не переставало колотиться, сидела неподвижно, вслушиваясь в дыхание печей.

Финч уехал ещё засветло, бормоча извинения и судорожно натягивая перчатки. Дик же никуда не делся. Он устроился на перевернутом ящике у ворот, и время от времени обходил двор, проверяя засовы. Его тяжёлые шаги то приближались, то удалялись, и в этом мерном ритме было что-то успокаивающее, как в ходе маятника больших часов.

Около полуночи я заставила себя подняться и подойти к печам. Коллинз дремал на табурете, привалившись спиной к кирпичной кладке, но стоило мне ступить на камни, нагретые до того, что жар пробивался сквозь подошвы башмаков, старик распахнул глаза с мгновенной, звериной настороженностью.

– Всё в порядке, Коллинз, – просипела я, и собственный голос показался мне чужим, севшим от дыма и усталости. – Дайте посмотреть.

Он молча приоткрыл заслонку ближайшей печи. Изнутри дохнуло сухим, пряным жаром, густо настоянным на соли и перце. Я сощурилась, вглядываясь в полумрак топки. На решетчатых лотках лежали потемневшие полосы говядины; они заметно усохли, съёжились, потеряв добрую половину объёма, и приобрели глубокий, красновато-бурый оттенок.

– Хороший жар, ровный, – одобрила я, протянув ладонь к устью. Кожу приятно покалывало, но терпеть можно было без труда, значит, температура не превышала ста пятидесяти по Фаренгейту. – Не подбрасывайте больше. Пусть угли догорают сами.

Коллинз кивнул и снова прикрыл заслонку, оставив наверху узкую щель для выхода влажного пара.

Я вернулась на свою лавку. Прикрыла глаза, но сон больше не шёл. В голове тяжело ворочались мысли, цепляясь одна за другую: сколько партий мы сможем выпускать в неделю, где брать дрова в таких количествах, не дешевле ли перейти на уголь, и выдержат ли старые печи Харвелла непрерывную работу...

Около двух часов ночи я снова поднялась. Печи гудели тише, ровнее; угли в топках подёрнулись толстым слоем белёсого пепла, отдавая последнее тепло. Я обошла все шесть устий, заглядывая в каждое, ощупывая лотки через щели. Мясо продолжало сохнуть, и воздух над решётками был уже не влажным, а сухим, почти колючим от соли.

К четырём часам утра, когда за высокими окнами цеха едва-едва начала проступать мутная, грязно-серая полоса рассвета, я приняла решение.

– Достаточно, – объявила я, выпрямляясь и расправляя затёкшие плечи. – Заслонки откройте полностью. Пусть мясо остывает в печах вместе с кирпичом, так оно досохнет само, не пригорая.

Коллинз исполнил молча, одну за другой распахивая тяжёлые чугунные дверцы. Из глубины топок повалил густой, терпкий дух, пропитанный дымком; он заполнил весь цех и выплеснулся во двор, смешиваясь с предрассветной сыростью.

Трое ночных дежурных уже стояли у выхода, переминаясь с ноги на ногу. В тусклом свете их лица казались серыми от усталости и копоти, но в глазах я прочла не раздражение, а то упрямое, молчаливое терпение, которое отличает людей, привыкших к тяжёлому ремеслу.

– Все свободны до полудня, – произнесла я. – Отсыпайтесь. К двенадцати жду здесь каждого. Сегодня возьмёмся за овощи.

Они разошлись быстро, растворившись в предутренних сумерках Саутуорка. Я проводила взглядом последнюю сгорбленную спину, исчезнувшую за поворотом, и обернулась к Дику. Тот уже запирал ворота, продевая тяжёлый засов сквозь кованые скобы. Замок лязгнул, и пивоварня Харвелла затихла, оставленная на попечение догорающих углей и густого, пряного полумрака.

– Едем, – сказала я, чувствуя, что ноги слушаются меня лишь из последних сил.

Кэб ждал у ворот. Извозчик дремал на козлах, натянув на уши воротник сюртука. При нашем появлении он встрепенулся, зыркнул заспанными глазами на мою фигуру в заляпанном платье и, ни слова не сказав, щёлкнул вожжами.

Экипаж тронулся, и я откинулась на спинку сиденья, ощущая каждой косточкой эту блаженную неподвижность. Копыта выбивали по булыжникам ленивую, убаюкивающую дробь. Саутуорк за окном ещё спал: закрытые ставни, пустые мостовые, лишь изредка мелькнёт тощая фигура ночного сторожа с фонарём или прошмыгнёт бродячая собака, обнюхивая кучи мусора у водостоков.

Я прикрыла глаза, но вместо сна в голову полезли неотвязные, цепкие мысли, как саутуоркские крысы. Производство нужно было ставить на поток. Одна партия мяса, какой бы удачной она ни вышла, ничего не решала. Бейтсу требуется регулярные поставки, десятки пудов сушёной говядины и овощей каждую неделю, а у меня пока нет ни графика, ни учёта, ни даже порядочных термометров, чтобы не тыкать ладонью в раскалённые печи, как средневековая знахарка.

Мысли скользнули по знакомой колее, и я с горькой усмешкой подумала, что однажды уже проходила всё это. Обычно я запрещала себе оглядываться, боясь, что если начну ворошить прошлое, то захлебнусь в тоске по тому, чего больше не существует. Но сейчас воспоминание поднялось из глубины само, без усилия, пробивая выставленные мной заслоны, будто кто-то сорвал резьбу на кране. И прошлая жизнь хлынула обжигающим, болезненным потоком, но почему-то странно утешительным.

Мне было двадцать, когда я впервые ступила на немецкую землю. Третий курс технологического, программа обмена, четыре месяца в Мюнхене: лекции по биохимии брожения, лабораторные работы в учебной пивоварне при университете и бесконечные дегустации, на которых нас учили различать двадцать шесть оттенков солодового привкуса. Я возвращалась в квартиру с гудящей головой, исписывала тетради формулами и засыпала, утыкаясь носом в учебник Кунце по технологии пивоварения.

После диплома я уехала туда снова, уже на практику. Два года на баварском заводе, где всё было отлажено с немецкой одержимостью порядком: каждый клапан пронумерован, каждая температурная кривая выверена до десятых долей градуса, каждый рабочий знал свой манёвр, как солдат на плацу. Я впитывала эту систему жадно, запоминая не только рецептуры и режимы, но и саму философию производства, где нет мелочей, а есть только параметры, которые ты либо контролируешь, либо они контролируют тебя.

Потом я вернулась в Россию. Устроилась технологом на старый пивзавод в Подмосковье. Пять лет я латала дыры, выбивала из руководства деньги на новое оборудование, воевала с поставщиками, которые норовили подсунуть прогорклый солод, и спорила с главным инженером, убеждённым, что «раньше варили и без твоих немецких фокусов, и ничего, народ пил».

А потом мне предложили возглавить производственный отдел на новой пивоварне. С нуля. Пустое здание, голые стены, ни одного чана, ни одного человека в штате. Только бизнес-план на сорока страницах и инвестор, который каждую неделю звонил узнать, когда же польётся первое пиво.

Господи, сколько я тогда провела переговоров... Поставщики оборудования из Чехии, которые дважды срывали сроки и один раз прислали не те фильтры. Строители, укладывавшие плитку в варочном цехе с такой кривизной, что вода стояла лужами вместо того, чтобы уходить в стоки. Электрики, перепутавшие фазы на щите так, что при первом пуске вышибло автоматы во всём здании. Кадровики, присылавшие мне «опытных пивоваров», которые путали верховое брожение с низовым и не знали, чем отличается лагер от эля.

И повсюду, на каждом этапе, одно и то же: недоверчивые взгляды, снисходительные ухмылки, уклончивое «ну, давайте попробуем, раз вы так настаиваете», за которым прятались саботаж и надежда, что баба провалится и на её место поставят нормального мужика. Желающих обмануть было столько, что я перестала удивляться и начала проверять каждый счёт, каждую накладную, каждый сертификат качества с параноидальной дотошностью, которая в итоге спасла проект от разорения.

Впрочем, в двадцать первом веке, с юристами, с электронным документооборотом и камерами видеонаблюдения, закулисные игры были куда изощрённее. Здесь, в тысяча восемьсот первом году, всё было грубее, проще, зримее: либо тебе подчиняются, либо плюют в спину и уходят. И в этой грубой простоте была своя честность, к которой я, как ни странно, начинала привыкать.

Кэб дёрнулся, колёса наскочили на выбоину, и я очнулась, осознав, что задремала с открытыми глазами. За окном уже проступали знакомые очертания Блумсбери: кирпичные фасады, бельевые верёвки, протянутые между домами, ранние торговцы молоком.

Экипаж замер у крыльца. Дик спрыгнул с козел и отворил дверцу. Я шагнула на мостовую и пошатнулась; ноги, казалось, были набиты ватой вместо костей. Ступени крыльца дались мне с таким трудом, словно я поднималась на Альпы. Рука нашарила дверную ручку, повернула, и я буквально ввалилась в прихожую.

Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, и замерла.

– Госпожа, – выдохнула она, вперившись в меня расширенными глазами.

Я представила, как выгляжу со стороны: платье в потёках засохшей крови и серых разводах сажи, волосы давно выбились из узла и висели слипшимися космами. На подоле платья белела корка высохшего рассола, а от меня, должно быть, несло как от мясной лавки в жаркий день.

– Завтракать будете, госпожа? – пролепетала Мэри.

– Нет, – я покачала головой и, опершись о стену, принялась стаскивать башмаки. – Спать.

Мэри кинулась было помогать, но я лишь отмахнулась. Силы уходили из тела с каждой секундой. Я поднялась на второй этаж, цепляясь за перила, добрела до спальни, не раздеваясь, рухнула на кровать и провалилась в тёмную, беззвучную пустоту…