Читать книгу "Жена короля мафии. Невинная пешка"

Юлия Герман
Жена короля мафии. Невинная пешка

Глава 1

– Она? – доносится до меня низкий голос с хрипотцой.

– Да, босс, точно, – отвечает ему другой.

Все мои органы чувств обострены. Я прислушиваюсь к каждому звуку, запаху, шороху. Ко всему, что поможет мне. Потому что последние пару часов я находилась в аду.

– Показывай.

Дергаюсь, когда с меня срывают маску и яркий луч проникает даже сквозь плотно закрытые веки.

– Уверен, что не перепутал? – спрашивает все тот же голос.

И только теперь я решаюсь приоткрыть глаза, взглянув на того, из-за кого я и оказалась в багажнике этой машины, с кляпом во рту и повязкой на глазах.

Проведенные в темноте часы не дают мне сразу разглядеть разговаривающих. К тому же они нависают над багажником, будто две исполинские мрачные тени.

– Обижаешь, босс. Все по инструкции, сомнений быть не может.

Постепенно глаза привыкают к свету, и я могу отчетливо различить двух темноволосых мужчин. Правда, их лица, кажется, находятся от меня слишком далеко. Вижу только, что один из них зажимает между зубами сигарету и, достав ее изо рта, выпускает струю дыма в сторону.

– Доставай, – бросает он пренебрежительно и скрывается из поля зрения.

Не успеваю я даже понять, что именно означает его фраза, как второй склоняется над багажником, подхватывает меня и закидывает к себе на плечо, будто я мешок.

Связанная по рукам и ногам, я лишена возможности не только бежать куда-либо, но и сопротивляться.

– Неси ее внутрь, я подойду позже, – распоряжается все тот же хрипловатый голос.

– Понял, – отвечает ему тот, с чьего плеча я свисаю, и направляется в противоположную от машины сторону.

Я ничего не вижу, кроме широченной спины мужчины и бетонного пола. Слышу другие мужские голоса и смех. Здесь не только двое человек, которых я видела. Их больше.

В нос забивается запах табака, сырости и мужского пота.

Здоровое плечо больно вдавливается в живот, и это хоть немного отвлекает от тревоги, что нарастает с каждым шагом, приближающим меня к моменту, когда я наконец-то узнаю, зачем меня похитили посреди белого дня и, запихнув в багажник, увезли в неизвестном направлении.

Слышу скрип двери. Свет тускнеет, запахи меняются, становясь сначала более приятными и даже домашними. Вместе с ними я ощущаю окутывающее тепло. Но затем новый рывок, и еще одна дверь пропускает нас в совершенно другое пространство, и только что появившееся ощущение уюта исчезает. Мы куда-то спускаемся. И это мне уже не нравится. Потому что щупальца страха снова опутывают меня, проникая под кожу.

Чем ниже мы спускаемся, тем отчетливее я понимаю, что никакого чудесного спасения не будет. И сейчас начнется что-то гораздо страшнее прогулки в багажнике.

Жуткий металлический скрежет заставляет встать дыбом каждый волосок на теле.

И когда меня сбрасывают на какой-то диван, я вижу, что нахожусь в самом настоящем подвале. С разводкой труб под потолком, тусклым освещением и мерзким запахом пыли и затхлости.

– Жди! – рявкает громила и уходит, даже не развязав меня и не убрав кляп.

А мне уже безумно хочется наконец-то избавиться от неизвестности и по возможности принять свою участь с высоко поднятой головой.

Не знаю, сколько нахожусь в таком положении. В щеку давят торчащие из дивана пружины. Время в подвале течет по-другому, медленно и густо, как смола.

Наконец за дверью раздаются шаги. Не тяжелые и грубые, как у того, кто принес меня сюда, а четкие, уверенные. Дверь открывается беззвучно, и в проеме возникает высокая фигура.

Это он. Тот самый человек, который приказал принести меня сюда.

Я напрягаюсь, не зная, чего ожидать. Незнакомец входит резко и уверенным твердым шагом приближается. Дорогие ботинки мягко ступают по бетонному полу.

Он очень высок и хорошо сложен. Темная рубашка обтягивает широкие плечи и прокачанные грудные мышцы, а из-под закатанных рукавов виднеются мощные, покрытые татуировками предплечья. Из-за тусклого света я не могу разглядеть черт его лица. Вижу только зачесанные назад темные волосы и аккуратно подстриженную щетину. Совершенно точно мы не встречались до этого, поэтому мне особенно сложно представить, что ему нужно.

Незнакомец останавливается возле дивана, его взгляд скользит по моему перекошенному ужасом лицу, по врезавшимся в кожу веревкам. В его глазах нет ни капли жалости.

Мое сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Молча он достает из заднего кармана что-то. И я зажмуриваюсь, как только он нажимает кнопку и я вижу блеск лезвия перочинного ножа. В ушах шумит кровь, и сердце колотится так быстро, что кажется, проломит грудную клетку. Я готовлюсь, что сейчас все закончится, а я так и не узнаю причины, по которой я тут.

Но вместо этого чувствую, как его пальцы касаются моего лица. Я дергаюсь, но не могу увернуться. Он не грубо, а с какой-то щепетильной осторожностью разрезает узел на моем затылке и вытаскивает изо рта мокрый ком ткани.

Я судорожно глотаю воздух, закашливаюсь и морщусь от боли в челюсти. Кровь приливает к передавленным веревкой местам на коже, и на глазах выступают слезы.

– Пожалуйста... – получается выдавить из себя. Мой голос больше похож на скулеж. – Я... я ничего не сделала...

Он не отвечает. Его ладонь скользит мне за спину, к веревкам на моих запястьях. Один резкий взмах, и веревки на руках ослабевают, но суставы так затекли, что я даже не могу сразу вернуть руки в удобное положение. Еще одно движение ножом, и я чувствую, как он перерезает путы на ногах.

Так же ловко, как разложил нож, мужчина складывает лезвие и прячет его в задний карман.

Мы молча смотрим друг на друга.

Я все еще не могу пошевелиться, лишь смотрю на него широко раскрытыми глазами, потирая онемевшие запястья. Он ничего больше не предпринимает, лишь молча наблюдает за мной.

Тогда я осторожно приподнимаюсь и сажусь, не отрывая от него взгляда.

От тишины и его бездействия. становится только страшнее. Что это? Игра? Меня сейчас убьют?

Внимательный взор мужчины изучает меня, рассматривая с ног до головы. И у меня появляется возможность, вглядеться в его лицо. Резкие черты лица. Темные, холодные глаза, темные брови вразлет, высокие скулы, прямой нос, спрятанный под щетиной волевой подбородок и чувственные, четко очерченные губы. Он очень красив. Той самой брутальной мужской красотой, что заставляет женщин сходить с ума.

– Меня зовут Герман, – произносит он тем самым хрипловатым голосом, который я слышала, еще лежа в багажнике. – А тебе очень не повезло родиться от Гоши Василевского.

Кровь в венах стынет от осознания, что все это происходит из-за моего отца. В животе оседает ледяной ком, когда мужчина напротив замолкает.

– И у меня для тебя есть предложение, – уголки его губ слегка приподнимаются, и на лице появляется ухмылка. – От которого у тебя нет возможности отказаться, Эмма.

– Я не понимаю… – пытаюсь связать дела своего отца и себя, но получается какая-то ерунда. – При чем здесь отец?

– У нас с ним разногласия, – усмехается мужчина. – И чтобы их разрешить, тебе придется стать моей женой.

– Что? – в шоке смотрю на него.

– А если ты откажешься, то мне придется сломить твое сопротивление и сделать это насильно. И я буду ломать тебя до тех пор, пока ты сама не захочешь его принять, – поднимается он на ноги. – Уверяю, лучше согласиться добровольно. Подумай до утра, – направляется к выходу, оставляя меня наедине с мыслями и его странной просьбой.

Глава 2

– Просыпайся! – врывается в мой сон незнакомый голос.

Вздрагиваю, инстинктивно зная, что должна прислушиваться к этому голосу. Сразу же в сознание вторгаются звуки тяжелых шагов, и первое, что я ощущаю, – не страх, а жуткий холод.

Да. За ночь в сыром подвале, без какого-либо пледа, в одной лишь кожаной куртке, я жутко замерзла. Поэтому первым делом я обнимаю себя, стараясь стереть с кожи мурашки.

– Давай, шевелись! – снова раздается тот же самый голос.

И я открываю глаза и сажусь на диване, сразу же заметив приближающегося громилу. Того самого, что притащил меня сюда накануне.

– Пойдем! – бросает он как-то лениво.

А у меня впервые за эти сутки есть возможность рассмотреть его.

Высокий. Даже выше своего босса Германа. И кажется, что в ширину он ничуть не меньше, чем в длину. Настоящий шкаф. Кажется, что еще немного – и кожаная куртка треснет на его мощных ручищах. Широкое лицо, короткий русый ёжик и светлые глаза, цвет которых невозможно разглядеть из-за освещения.

– Куда? – спрашиваю хрипло.

С момента ухода моего ночного гостя, попросившего обдумать его предложение, мне не было предоставлено ничего, чтобы я хоть немного почувствовала себя человеком. Мало того что мне не дали воды, так и в уборную даже не дали сходить. И после подобного обращения Герман рассчитывает на мой положительный ответ?

– К боссу, – здоровяк надувает пузырь из жвачки, что выводит меня из себя.

– Может, для начала покажешь мне, где здесь туалет, м? А еще я бы хотела поесть. Сколько прошло часов с тех пор, как ты выкрал меня из универа?

– Не я тебя крал, – отвечает он как-то странно. – Но я бы на твоем месте пока права не качал. Особенно перед боссом.

– А что так? – усмехаюсь. – Заставите меня ходить под себя? Так без воды это не долго продлится.

– Ты мне больше нравилась с кляпом во рту, – он снова надувает шарик и лопает его.

И теперь я вспоминаю, что его действительно не было среди тех, кто схватил меня после занятий.

Те парни выглядели как типичные студенты-качки. Я поэтому и не обратила на них внимания. Потому что видела их частенько в нашем университете. Более того, они пользовались популярностью у девушек. Кажется, треть моих одногруппниц прошла через этих смазливых уродов, готовых за кругленькую сумму выкрасть беззащитную девушку прямо с парковки университета.

Мне не нужно вспоминать никаких деталей того, как именно это происходило. Потому что я успела лишь взглянуть на смарт-часы, чтобы ответить на их вопрос о том, который час, как мне к лицу прижали марлевую повязку. И на этом все. Очнулась я уже в полной темноте, с перевязанными конечностями и слыша только гул мотора, музыку, доносящуюся откуда-то через тонкую перегородку и мужской смех.

– А я и не должна тебе нравиться, – начинаю еще больше трястись от холода. – Как думаешь, нужна твоему боссу невеста с температурой, насморком и недержанием?

– Похоже, ты знаешь толк в том, чтобы пробудить у мужика желание, – басит он. – Ладно, пойдем, только быстро, – распахивает дверь.

– Даже глаза не завяжешь?

– Приказа не было, – отвечает безмятежно, дожидаясь, когда я наконец-то дойду до двери.

– Хороший мальчик. Послушный, – бросаю, проходя мимо.

Но либо этот здоровяк не понимает сарказма, либо просто меня не слышит.

– Давай наверх, – командует он.

Поднимаю голову и вижу длинную лестницу.

– Ого! Я думала, это просто подвал, а это, оказывается, бункер! – представляю, насколько глубоко под землей провела эту ночь.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, здоровяк тормозит меня и распахивает дверь.

– Подожди, – оглядывается по сторонам и только после этого выпускает меня.

Я оказываюсь в узком коридорчике, который будто выложен мрамором от пола до потолка.

– Ща! – открывает он дверь напротив. – Вот! Туалет! – торжественно указывает на крошечную комнату с унитазом и раковиной.

– Спасибо, – прохожу внутрь и запираюсь.

Звук замка кажется до смешного хрупким, но для меня он та самая иллюзия, что позволяет мне хотя бы на пару мгновений почувствовать себя так, будто в моих руках контроль над ситуацией.

Закончив со своими делами, я прислоняюсь лбом к прохладному дереву двери, пытаюсь отдышаться, поймать ритм сердца, которое колотится, как птица в клетке, и отыскать выход.

Здесь нет окон, и это усложняет процесс моего побега.

Все тело дрожит от холода подвала. Но еще больше меня начинает колотить, стоит вспомнить главного идейного вдохновителя моего похищения – Германа. Он произвел на меня жуткое впечатление.

– Ты давай там недолго! – басит снаружи мордоворот.

– Стараюсь! – хочется добавить что-то более грубое, но боюсь, что тогда у меня будут действительно большие проблемы.

С трудом отталкиваюсь от двери и подхожу к раковине. Вода ледяная, но я смачиваю лицо, шею, запястья, пытаясь смыть липкий страх и подвальную плесень.

Из мутного зеркала на меня смотрит незнакомка: бледное лицо, огромные испуганные глаза, под которыми пролегли темные круги, растрепанные волосы, грязная куртка. Я выгляжу как оборванка, хотя меня собираются сделать женой незнакомого человека.

Жена.

Слово отдается в висках. Это какое-то безумие.

Мой отец... Георгий Василевский. Человек, благодаря которому я появилась на свет, никогда не принимал участия в моем воспитании. Жалкие подачки в виде алиментов, пара встреч за все мои двадцать лет – это все, что я получила от родного папочки.

Не сказать, что я удивлена тому, что у него имеются подобные дружки. Мама всегда говорила, что он плохой человек и что его бизнес пахнет чем-то незаконным. Но чтобы вот так похищать из-за него людей и требовать выйти замуж? Звучит как шутка.

В первые мгновения, когда Герман сказал, что меня похитили из-за отца, у меня появилась вполне внятная версия – долги. Я думала, задолжал папочка кому-то и таким образом с него будут трясти деньги. Но все оказалось гораздо серьезнее.

– Ты там не уснула? Давай, шевелись! Босс ждать не любит, – грубый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь стряхнуть оцепенение. Бесполезно. Страх впился в меня слишком глубоко. Выскальзываю из туалета, встречаю нетерпеливый взгляд громилы.

– Ну что, принцесса, полегчало? – он усмехается.

Вместо ответа я просто киваю. Мое молчание, кажется, его устраивает.

Он ведет меня по коридору, который оказывается частью большого, просторного дома, напоминающего дворец.

Дорогой мраморный пол, белоснежные колонны, позолота в оформлении и хрустальные люстры. Мне кажется, что я попала в музей. Все выглядит слишком светлым, даже современная мебель таких цветов, будто никто и никогда на ней не сидел.

Контраст с подвалом ошеломляет. Чувствую, как откуда-то доносится аромат кофе и жареного бекона. Живот предательски урчит, напоминая, что я не ела почти сутки.

Но вот мы оказываемся в другой части дома, и здесь все выглядит иначе. Вместо белого – кругом черный мрамор и темное дерево. Мне становится не по себе от таких мрачных оттенков. Кажется, что здесь живет само зло.

Мы останавливаемся у массивной двери, и громила стучит.

– Войдите, – раздается тот самый хрипловатый голос.

Мой проводник распахивает дверное полотно и жестом показывает, чтобы я входила.

– Тебя ждут, – бросает он мне вполголоса и отходит.

Я переступаю порог кабинета. Помещение огромное. Панорамное окно во всю стену открывает вид на утренний город, залитый холодным солнцем. И на пару мгновений у меня перехватывает дыхание. Похоже, что дом стоит на холме, с которого видно весь мегаполис.

Центр комнаты занимает массивный дубовый стол, за ним, откинувшись на высокую спинку кожаного кресла, сидит Герман.

На нем снова темная рубашка с расстегнутым воротником, а в руках чашка. От нее тонкими перьями поднимается пар.

Хозяин дома не смотрит на меня, его взгляд прикован к планшету на столе.

– Садись, Эмма, – произносит он, не поднимая глаз.

Я медленно подхожу к креслу напротив и опускаюсь на самый край. Сидеть мягко, но каждая мышца в моем теле напряжена до предела, и у меня не получается оценить комфорт кресла по достоинству.

Он откладывает планшет и поднимает на меня взгляд. При дневном свете его лицо кажется еще более резким. Темные глаза изучают меня с безразличной тщательностью. И я наконец-то вижу цвет его глаз. У него светло-карие глаза, ореховые, в обрамлении темной окантовки, что делает его взгляд каким-то хищным. И на пару мгновений я подвисаю на их оттенке, не думая о том, что он видит меня лохматой и немытой.

– Ну что? – он отпивает кофе. – Ты обдумала мое предложение?

Как бы я ни готовилась морально, но его вопрос застает меня врасплох. Горло сжимает невидимыми тисками, и я не могу ничего сказать.

– И каков твой ответ? – он ставит кружку на стол. Звук отдается в тишине гулким стуком.

Я собираю всю свою смелость. Страх гложет изнутри, но вместе с ним поднимается и волна ясности. Я должна понять.

– Я не понимаю, – начинаю я, и мой голос звучит тихо, но четко. – Зачем тебе это? Зачем тебе жениться на мне? Ты сказал – чтобы разрешить разногласия с моим отцом. Но как мое замужество может их разрешить? Разве шантажа недостаточно?

Герман откидывается на спинку кресла. В его взгляде мелькает что-то вроде интереса, будто он наблюдает за щенком, который осмелился на него рыкнуть.

– Хочешь знать прямой ответ? Хорошо, – говорит Герман. Отодвинув чашку в сторону, он берет в руки четки и, положив локти на ручки кресла, начинает перебирать крупные бусины. – Шантаж – это грубо и ненадежно. Твой отец может решить, что ты уже мертва или что ты – приемлемая потеря. Но брак... Брак в наших кругах – это юридический нерасторжимый союз. Это делает тебя моей собственностью в глазах нашего мира. Если я просто твой похититель, твой отец будет искать способ отбить тебя силой или же сделает вид, что никогда не было у него внебрачной дочери Эммы. Но если я твой муж, – он замолкает, внимательно всматриваясь в мои глаза, – то это будет означать объединение и примирение двух семей. Любая атака на меня со стороны твоего отца будет выглядеть как развязывание полноценной войны. Для него это будет потерей лица и сделает его слабым в глазах не только партнеров, но и его же союзников. Ты станешь гарантией того, что все договоренности будут выполняться.

Логика его слов пронзает меня. Это не импульс, не прихоть. Это холодный, выверенный стратегический ход.

– А если... – я сглатываю, зная, что сейчас спрошу самое страшное, но должна услышать ответ. – А если я откажусь? Прямо сейчас. Что ты будешь делать?

Взгляд Германа темнеет. Он медленно поднимается и обходит стол, чтобы встать передо мной. Его тень накрывает меня целиком. Он не касается меня, но его близость давит, физической тяжестью.

– Тебе рассказать детально? – в его голосе слышится легкая насмешка. – Хорошо. Первое: ты возвращаешься в подвал. Второе: я не буду тебя бить. Избитая женщина – это жалко. Сломленная – страшно. Я буду приходить два раза в день. С водой и с одним и тем же вопросом. И ты будешь слушать.

Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание касается моего лица.

– Я позвоню твоей матери. Прямо при тебе. И опишу ей в подробностях, как я буду ломать ее дочь, превращая в послушное животное. Твоя мама живет в городе, на Проспекте Мира, дом двадцать пять, квартира восемнадцать. У нее астма, не так ли? Представь, какой у нее начнется приступ, когда она будет слушать твои крики в трубку.

У меня перехватывает дыхание. В глазах темнеет. Он знает все. Точный адрес, и даже про болезнь мамы.

– Ты... ты не посмеешь, – вырывается у меня шепотом, больше мольба, чем утверждение.

– Попробуй отказаться – и узнаешь, – парирует он без единой ноты эмоций. – И это будет только начало. Потом я найду твою лучшую подругу, Катю. А после – твоего декана, который так верит в твое академическое будущее. Я буду ломать не тебя, Эмма. Я буду ломать всех, кто тебе дорог, прямо у тебя на глазах. Пока от твоего упрямства не останется ничего, кроме осознания, что одно слово “да” могло бы все это остановить.

Волоски на теле встают дыбом, и позвоночник прошибает ледяной молнией.

– Ну так что, все еще хочешь отказаться? – он снова берет чашку кофе и делает финальный глоток.

И я понимаю, что от моего ответа зависит не только моя жизнь, но и многих других…

Так что же мне делать?

Глава 3

– Давай, Эмма, сделай правильный выбор, – подначивает меня Герман.

Я же смотрю на этого мужчину, которого ошибочно посчитала привлекательным. Потому что за красивым фасадом скрывается настоящее чудовище, которое, похоже, упивается своей властью и жестокостью.

Кожа до сих пор покрыта ледяными мурашками, а пульс зашкаливает за двести. Своими угрозами он показал, что я абсолютно беззащитная перед ним. Любое “нет” сейчас будет не актом смелости, а самоубийством. Но и сказать “да”... это значит подписать себе пожизненный приговор, связать себя с жестоким подонком, а все из-за отца, которому совершенно нет до меня дела.

Мне нужно отыскать выход из этой ситуации. Нужно время, и, быть может, тогда я смогу что-то придумать.

– Получается, что выбора у меня нет, – вырывается у меня хрипло. – Ты не предлагаешь, ты ставишь перед фактом. Ты хочешь, чтобы я добровольно согласилась на это безумие, но при этом угрожаешь всем, что мне дорого. Где тут добровольность?

Герман медленно опирается на край столешницы, так, что между нашими коленями почти не остается пространства. Я инстинктивно пытаюсь сдвинуться вместе с креслом назад, но оно оказывается слишком тяжелым и не сдвигается ни на сантиметр.

– Я даю тебе выбор, – его голос обволакивает, как яд. – Быстрый и относительно безболезненный путь или долгий и унизительный. Всё просто.

– Ничего в этом нет простого! – голос срывается, и я ненавижу себя за продемонстрированную слабость. – Ты просишь меня стать твоей женой! Это не то же самое, что заключить бизнес-сделку

– Ошибаешься, Эмма, – усмехается он. – В нашем мире брак равно сделка. И самое главное – не прогадать с выгодой.

– Ну, – вырывается смешок, – со мной ты явно прогадал. Отцу плевать на меня.

– Вот и проверим, – он продолжает сканировать меня острым, проницательным взглядом, выдержать который у меня не получается.

– Бред какой-то! – тру пальцами лоб. – Так не бывает. Почему я? – спрашиваю больше сама себя. – Мне нужно... мне нужен хотя бы день. Один полный день. Потому что после похищения, да еще находясь в темном, сыром подвале, как вообще можно что-то решить? А ведь ты меня даже не покормил! И я должна сказать “да” человеку, который так жестоко обошелся со мной? Мне нужно отдохнуть, поесть, принять душ…

Герман замирает, его хищные глаза сужаются. Он изучает меня, и я чувствую, как под этим взглядом тает вся моя уверенность. Потому что его не устраивает мой ответ. А я молю его мысленно не отправлять меня обратно в подвал.

Внутри все замирает. Он молчит так долго, что я уже готовлюсь услышать приказ громиле оттащить меня обратно.

– Мне кажется, ты чего-то не поняла, – Герман понижает голос и откладывает четки на стол. – Ты не в той ситуации, чтобы выставлять условия. Каждая минута, которую я тебе даю, – это моя милость. А я, Эмма, не гребаный добрый волшебник.

Он выпрямляется и делает шаг в сторону, глядя в панорамное окно.

– Но... в твоем лепете есть здравая мысль. Вид у тебя действительно отталкивающий.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает отвращение, что почему-то неприятно задевает меня.

– Хорошая попытка, – произносит он холодно. – Но нет.

Одного этого слова достаточно, чтобы ледяная волна страха накрыла меня с головой.

– Ты думаешь, я не вижу, как ты цепляешься за призрачную надежду выиграть время? – он отходит от стола, его движения спокойны и полны уверенности. – Время тебе не поможет. Никто не придет на помощь. Никто не сможет тебя отыскать. Ты здесь полностью в моей власти.

Он останавливается передо мной, и его тень снова накрывает меня.

– Ты просишь день на раздумья? Пожалуйста. У тебя есть время до завтрашнего утра. – Герман делает паузу, давая этим словам проникнуть в мое сознание, вселяя ложное облегчение, которое он сейчас же разобьет в прах. – Но пока ты никто в моем доме. А гостевые комнаты положены тем, кто является моим другом или хотя бы занимает мою сторону.

Мое сердце падает в пропасть, оседая ледяным комом в животе.

– У тебя будет вода и еда. Этого достаточно, чтобы ты сохранила способность здраво мыслить. Про удобства не может быть и речи. И выкинь к чертям иллюзии, будто ты сможешь мной манипулировать, – он наклоняется, опираясь ладонями на подлокотники моего кресла, и его лицо оказывается в сантиметрах от моего. – Ты либо принимаешь мое предложение добровольно, либо я начинаю ломать тебя, как и обещал. Твои мнимые “раздумья” ничего не изменят. Они лишь отсрочат неизбежное.

Он выпрямляется и, не глядя на меня, нажимает кнопку на столе.

Дверь открывается, и в кабинет входит громила.

– Верни ее на место, – бросает Герман, уже поворачиваясь к окну, как будто я перестала для него существовать. – И принеси ей поесть.

Когда грубые руки здоровяка хватают меня под локоть и поднимают с кресла, во мне не остается ничего. Ни надежды, ни сил на сопротивление. Неужели все бесполезно?

– Могу я позвонить отцу? – кричу я, оборачиваясь, до того, как меня вытащат из кабинета.

– Исключено! – бросает Герман, даже не оглянувшись.

Меня снова ведут по тому же коридору, вниз по лестнице, обратно в сырой, пропахший плесенью холод. Скрип железной двери звучит как приговор.

Дверь захлопывается, и я снова одна. В темноте. С одной лишь мыслью о том, что завтра мне придется сделать выбор, которого на самом деле не существует.