Читать книгу "Опасная ложь"

17

После разговора с Баженовым меня отводят обратно в камеру, там я провожу еще долгих двое суток в полной неизвестности. Точнее, я лишь могу догадываться, что прошло двое суток, судя по тому, сколько раз за это время мне приносили еду, потому что с тех пор, как меня сюда привели, свет не гаснет ни на секунду.

В какой-то момент мне начинает казаться, что Баженов передумал меня вытаскивать. Быть может, у него появились дела поважнее, или он встретил другую девушку, с которой можно потрахаться без лишних заморочек, и решил сбросить меня со счетов. Эти мысли доводят меня до отчаяния, потому что другого шанса на спасение у меня попросту нет.

Сначала я еще надеялась, что появится Захаров, но спустя два дня уже не осталось никаких надежд. Не знаю, его ли рук дело мое заключение, но в том, что Роману Евгеньевичу на меня плевать, сомневаться уже не приходится. Переживай он о моей судьбе хоть немного, наверняка уже знал бы где я, и попытался хоть как-то помочь.

Но по всему выходит, что помощи мне ждать неоткуда. Кажется, я доигралась. Прости меня, папа, уже в который раз я подвела тебя.

Когда последние крупицы надежды на лучший исход начинают утекать, как вода сквозь пальцы, за мной, наконец, приходят и просят на выход. Всю дорогу, пока ведут, я трясусь от страха, уверенная в том, что ничего хорошего сейчас не произойдет. Но меня приводят к следователю, который с хмурым лицом сует мне бумагу и заставляет написать подписку о невыезде. Лишь когда я ставлю внизу дату и подпись, до меня, наконец, доходит, что это означает, и сердце заходится в радостном неверии. Значит, меня все же отпускают? Пусть пока и под подписку, но отпускают! Баженов все-таки сдержал свое слово. Или это не он?

Я теряюсь в догадках, пока мне возвращают остатки моих вещей и провожают в коридор, где меня ожидает Николай. Теперь сомнений не остается – моим освобождением я обязана Баженову.

Терминатор, кажется, не в духе. Смотрит на меня хмуро, сдержанно кивает, забирает из рук дорожную сумку, и мы вместе идем на выход.

Когда, наконец, мы покидаем здание, и я вижу небо, деревья, яркое солнце, чувствую легкий ветер на коже – на время забываю обо всем. Губы сами собой растягиваются в улыбку, я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох полной грудью. Свобода. Долгожданная и такая желанная свобода. А ведь я провела в заключении всего-то два с половиной дня. Страшно представить, что чувствуют люди, лишенные всего этого на куда больший срок.

Но в моем случае свобода – понятие относительное. Теперь я не в клетке, но и распоряжаться собой пока не могу. Николай ведет меня в машину, чтобы отвезти к своему хозяину, который фактически стал им и для меня. Страшно представить, что он потребует взамен. Всю дорогу я нервничаю, без конца ерзаю на сидении, и не могу расслабиться ни на секунду.

Спустя час пути мы подъезжаем к уже знакомому особняку на Рублево-Успенском шоссе, и я чувствую, как по коже проходит мороз от неприятных воспоминаний. Надеюсь, меня хотя бы снова не запрут в гараже. Хотя, еще неизвестно, что в моей ситуации лучше.

Что, если Баженов прямо сейчас потребует секса? Боже, дай мне сил пережить это унижение, и больше я никогда в жизни не буду попадать в такие чудовищные ситуации.

На этот раз Николай паркует автомобиль на площадке недалеко от тропинки, ведущей к дому, выходит из машины и открывает мне дверь. После ведет к парадному входу, где нас встречает молодая девушка в строгом сером платье и убранными назад в аккуратную прическу волосами, судя по всему, прислуга. Она забирает из рук Николая мою сумку, перебрасывается с ним парой фраз, в которые я не вслушиваюсь, потому что напряжена, как струна и с опаской оглядываюсь по сторонам.

– Идем, – сухо бросает Николай, и ведет меня дальше, вглубь дома.

Мы минуем холл и уже знакомую мне гостиную, прежде чем оказываемся в задней части дома, где расположен внушительных размеров кабинет хозяина. Дверь открыта настежь, поэтому я вижу издалека массивный стол и Баженова, что сидит за ним в высоком кресле. Перед ним лэптоп, чашка с каким-то напитком, судя по аромату, витающему в воздухе, это кофе. Неизменная рубашка темно-синего оттенка, с завернутыми до локтя рукавами.

Он даже не поднимает голову, когда мы входим. Николай провожает меня до самого стола, после чего разворачивается и уходит, плотно прикрыв за собой дверь. От тихого щелчка дверной ручки внутри прокатывается тревожная волна, и мне приходится призвать все свои внутренние силы, чтобы собраться и не поддаваться панике.

Баженов ведет себя так, будто меня здесь нет, и я не решаюсь первой вступить в диалог или как-то привлечь его внимание. С каждой секундой ожидания становится все больше не по себе. Может, это такой способ психологического давления, чтобы заставить меня в полной мере ощутить его превосходство?

– Чего застыла? Садись, – наконец, предлагает он, даже не взглянув на меня.

Я послушно опускаюсь на стул, что стоит тут же, напротив его стола, а Баженов продолжает безотрывно смотреть в монитор, изредка постукивая по клавишам. Проходит ещё несколько минут, прежде чем он захлопывает крышку ноутбука, отодвигает его в сторону, и переводит внимание на меня.

Смотрит долго, пристально, и его взгляд не выражает ничего хорошего. Он тяжелый и давящий, в нем нет ни одного намека на сексуальный подтекст, и это не на шутку пугает меня. Пожалуй, даже сильнее, чем перспектива выполнять его прихоти в постели.

– Кто ты такая? – наконец, вкрадчиво произносит он, слегка сузив глаза.

– Никто, – нервно сглатываю, непроизвольно поджимая пальцы ног в кроссовках. – Обычная девушка.

– Завязывай, Алена, – с раздражением отвечает он, наклоняясь вперед всем корпусом, и опираясь локтями на стол. – Игры закончились. Сейчас ты сделаешь глубокий вдох, и расскажешь мне о себе все, как на духу. И только попробуй что-нибудь приврать или утаить, пеняй потом на себя.

– Да нечего рассказывать, – испуганно хлопаю глазами, судорожно вспоминая детали своей легенды. – Родилась и выросла в Туле, окончила школу, потом университет. Работала удаленно на небольшую московскую фирму, которая занимается веб-разработкой, сайты верстала. Потом мои родители погибли в авиакатастрофе, и я решила перебраться в Москву, начать новую жизнь с чистого листа. Сняла здесь квартиру, искала себя, быстро поняла, что на красивую жизнь самой никогда не заработать, вот и решила найти богатого мужа. А дальше ты уже знаешь.

Баженов внимательно слушает меня, сложив руки в замок и уперев их в подбородок. Когда я замолкаю, не торопится комментировать мою речь, продолжает еще какое-то время сверлить давящим взглядом, после чего, наконец, снисходит до ответа.

– Ты кому-то по-крупному перешла дорогу, Алена. Будет лучше, если я узнаю, кому и как именно, – сухо произносит он. – И я уверен, что ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь. Просто так из страны не сваливают ни с того ни с сего, не так ли? У меня нет времени с тобой возиться, поэтому прошу по-хорошему последний раз – скажи мне правду. Что ты натворила? Чем промышляешь?

– Ничем, клянусь, – кручу головой, и чувствую, как подрагивают от напряжения губы. – Я ничем не промышляю и ничего не творила.

– Тогда за что, блять, тебя закрыть пытались? – выходит из себя он. – Ты знаешь, какого гемора мне стоило вытащить тебя оттуда? Кто-то очень серьезный сильно подсуетился, чтобы у меня это в принципе не получилось, но тебе повезло, что я упрямый.

От его слов все леденеет внутри. Это уже совершенно точно не похоже ни на какую игру. Кажется, он и правда очень зол. Неужели все это, и правда, работа Захарова? Но зачем? За что?!

– Я не знаю, – мелкая дрожь бьет тело, от переизбытка эмоций подташнивает. Но я должна держать себя в руках. – Я, правда, не знаю. Я думала, это ты.

– Ты ебанутая?

Да. Я точно ебанутая, если решила, что мне по зубам такие игры. А самое паршивое, что я понятия не имею, как выбираться из ямы, в которую сама себя загнала.

– Хватит строить из себя дуру, – требует Баженов, пригвождая к стулу одним взглядом. – Говори.

– Я уже все тебе сказала, – упрямо цежу я сквозь зубы.

– Хорошо, – вздыхает он со злостью. – Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Раздевайся.

– Что?

– Мне повторить? Встала и сняла с себя одежду.

– З. зачем? – переспрашиваю, заикаясь.

– Память отшибло? Забыла о нашей договоренности? Ты теперь будешь делать все, что я скажу.

– Не забыла, – судорожно сглатываю. – Просто… Можно хотя бы сначала в душ?

– Нельзя, – припечатывает он. – Не беси меня, Алена.

Я поднимаюсь со стула и чувствую, как все тело сотрясается от гулких ударов сердца в груди. Меня тошнит от происходящего. Сильно тошнит.

Но я не могу ослушаться. Слишком боюсь его. Ненавижу себя за это, и все равно боюсь. Жалкая трусливая тварь.

Онемевшими пальцами стаскиваю с себя футболку и кладу ее на стул. Потом кроссовки, джинсы. Оставшись в одном нижнем белье, в нерешительности замираю, но Баженов смотрит так подавляюще, что руки под его взглядом сами поднимаются к застёжке на бюстгальтере, чтобы расстегнуть ее. Снимаю и кладу на стул. Баженов не стесняясь разглядывает мои обнаженные полушария, и его взгляд темнеет, становится еще тяжелее, чем обычно. Кажется, будто даже воздух накаляется между нами. До одури хочется прикрыться руками, но гордыня не позволяет показать ему свою слабость.

– Трусы, – одними губами приказывает он, и я, презирая себя, послушно наклоняюсь, чтобы стянуть их и остаться полностью беззащитной.

Он без тени смущения исследует взглядом мое тело, подолгу задерживаясь на самых интимных местах. Я не знаю, какого хрена меня это заводит. Как вообще такая ситуация может заводить. Снова чувствую себя жалкой шлюхой, но возбуждение от этого никуда не девается. Между ног печёт, низ живота сладко тянет, а соски превращаются в твёрдые горошины.

Небрежным движением он выдвигает верхний ящик стола, достает оттуда пачку презервативов и швыряет ее на стол, после чего достает еще что-то, я не сразу понимаю, что, но он бросает это мне, и я едва успеваю среагировать, чтобы поймать.

В замешательстве смотрю на черную тубу с серебристой надписью в своих руках. Буквы расплываются перед глазами, на спине выступает холодный пот, когда я, наконец, могу прочитать надпись. Это анальная смазка. Резко перевожу взгляд на Баженова.

– Знаешь, что с этим делать, – холодно произносит он, медленно поднимаясь с кресла. – Грудью на стол, и смазки не жалей.

Мое возбуждение мгновенно проходит, но сейчас я этому не радуюсь. От понимания, что именно он собирается делать со мной, становится дурно. Буквально дурно, я даже не могу дышать. Анальный секс – это не мое. От слова совсем. Да у меня его и не было никогда, хватило даже пальцев, чтобы понять, что на такое я не подпишусь ни за что в своей жизни. Только сейчас меня вряд ли будут спрашивать.

Баженов проходит мимо меня, и я вся съеживаюсь. Слышу, как позади раздается два приглушенных щелчка, кажется, он запер дверь кабинета изнутри.

– Не надо… – мой голос звучит жалко, он больше напоминает хрип. – Пожалуйста. Лучше минет. Или что угодно другое. Только не это.

Баженов приближается ко мне сзади. Мне не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, что он стоит совсем рядом – обнаженная кожа остро улавливает каждое колебание воздуха.

– Решать тебе, – раздается ледяной голос над самым ухом. – Либо ты говоришь правду, либо будешь отрабатывать каждую минуту, которую я на тебя потратил, тем местом, которым я скажу. До тех пор, пока не посчитаю, что с тебя достаточно.

– Но я сказала правду, – шепчу, с ужасом понимая, что сказать ему правду равносильно тому, чтобы подписать себе смертный приговор.

– Я разве похож на дебила, Алена?

– Нет, – снова шепчу, голос мне отказывает.

– Ложись на стол.

Не могу заставить себя сдвинуться с места. Я не вынесу этого унижения. Просто не вынесу. Папа, прости меня. Но я не смогу.

– Тебе помочь, может?

– Не надо. Только не так. Пожалуйста…

– Блять… – раздраженно вздыхает он, хватает меня за шею и тащит к столу, чтобы уложить на него голой грудью.

Лакированная поверхность кажется ледяной, обжигая чувствительную кожу холодом. Я не сопротивляюсь. Просто не могу. Меня будто сковало по рукам и ногам от ощущения жуткой безысходности. Чувствую, как Баженов неделикатно раздвигает мои ягодицы в разные стороны, причиняя острый дискомфорт. Зажмуриваюсь, пытаясь справиться с все больше охватывающей паникой, и снова вспоминаю папу. Прошу у него прощения, и дико жалею себя, что он не рядом и не может помочь мне сейчас. Не может защитить свою непутёвую дочь, когда она в очередной раз ввязалась в дерьмо. Только теперь из этого дерьма уже никак не выбраться.

Мои пальцы все ещё по инерции крепко сжимают тубу со смазкой, которую Баженов бесцеремонно отбирает. Слышу щелчок, и чувствую, как между ягодиц начинает стекать холодная консистенция.

Он не осторожничает. Быстро втирает смазку мне в анус, и грубо проникает в него пальцем, заставляя испытать омерзительную жгучую боль.

Я сжимаю зубы и зажмуриваюсь ещё сильнее, уговаривая себя потерпеть. Просто потерпеть, ведь однажды это закончится.

Он двигает пальцем внутри меня, после чего добавляет ещё один, и мне настолько больно, что горло стягивает спазмом от рвущихся наружу рыданий. Из последних сил пытаюсь держать их, но в итоге сдаюсь. С губ срывается всхлип, и слезы градом катятся по щекам, обильно смачивая лакированную поверхность, которая тут же становится липкой.

Меня хватают за волосы, приподнимают голову и поворачивают её так, чтобы он мог видеть мое лицо. Я закрываю глаза, чтобы спрятаться от этого ненавистного ледяного взгляда с налётом презрения, которым он добивает меня окончательно.

Рука в моих волосах разжимается, и голова безвольно падает, ударяясь об стол. Мою задницу оставляют в покое, но я все ещё чувствую отголоски жжения. Настороженно наблюдаю за действиями Баженова, понимая, что все не может так просто закончиться.

Но, кажется, он и правда не собирается продолжать. Обходит стол, достаёт из ящика влажные салфетки, и тщательно вытирает ими свои пальцы.

– Пошла вон, – произносит с презрением.

Я едва нахожу в себе силы, чтобы встать и распрямить спину.

– Что?

– Я сказал, одевайся и пошла вон отсюда.

Я молчу, совершенно ничего не понимая. Он меня отпускает? Совсем или на время? Губы дрожат, внутри все трясется, и больше всего на свете хочется поскорее вполнить его приказ, но я нахожу в себе силы задать еще один вопрос, потому что неизвестности я просто не вынесу.

– Что будет со мной дальше?

– Мне насрать, что с тобой будет дальше, – холодно отвечает он, швыряя под стол использованные салфетки.

– Ненавижу… – шиплю я, глотая злые слёзы, давясь ими, мечтая испепелить его взглядом.

Баженов резко переводит на меня глаза, опасно сужает их, и смотрит так, будто мечтает убить на месте.

– Так пиздуй отсюда, пока я не передумал, и не порвал твою девственную жопу.

Больше повторять ему не приходится. Я хватаю свои вещи, и начинаю судорожно натягивать их на себя. Белье, потом джинсы. Баженов наблюдает за мной какое-то время, но недолго. Я едва успеваю застегнуть молнию, когда он уходит из кабинета, оставив меня одну.

18

Я едва успеваю покончить с одеванием, как слышу позади себя негромкий стук в дверь.

– Да, можно, – отзываюсь на него охрипшим голосом.

Вряд ли по ту сторону меня слышно, но дверь все же открывается, и в кабинет входит Николай. Он окидывает меня непривычно встревоженным взглядом, и кивает головой на выход.

– Идем.

– К. куда? – от всего только что пережитого меня все еще сильно трясет.

– Константин Владимирович распорядился отвезти тебя, куда скажешь.

– Правда? – задаю наиглупейший вопрос.

Но Коля отвечает вполне серьезно, без всяких насмешек:

– Правда.

И только сейчас я обращаю внимание на свою дорожную сумку в его руке. Выходит, меня действительно отпускают? Так просто? Почему-то я не могу в это поверить.

Но Николай провожает меня в машину, открывает дверь, пытается помочь сесть, на что я реагирую агрессивно – со злостью отталкиваю его руку. Но он будто даже не придает значения этому моменту. Спокойный, как удав, обходит машину и занимает водительское место, бросив мою сумку на переднее пассажирское сидение.

– Куда едем? – интересуется, бросая взгляд в зеркало.

– Домой. Куда отвозил в первый раз, – хриплю я, вжимаясь всем телом в обшивку сидения.

В начале пути не могу расслабиться ни на секунду, в страхе, что он отвезет меня не домой, а куда-нибудь в лес, и пристрелит там к чертовой матери. Но вскоре начинаю узнавать дорогу, и выдыхаю. Страх отступает, и ему на смену приходит отчаяние. Казалось бы, радоваться должна, что вышла из этого дерьма с минимальными потерями – я не за решеткой, и насиловать меня не будут. И пусть я понятия не имею, что делать дальше, но ведь смогу придумать. Из любой ситуации можно найти выход. Любые проблемы можно решить. Так всегда говорил папа. Только не смотря на доводы рассудка, слезы душат, тело сотрясают глухие рыдания, и даже косые взгляды Николая в зеркале заднего вида не могут заставить меня спустить на тормоза истерику.

Не в силах ее сдерживать, я отпускаю себя и реву. Тихо, беззвучно, но реву всю дорогу, и когда машина тормозит у моего дома, в который я уже не планировала возвращаться, все еще всхлипываю и яростно утираю слезы.

Остановив машину, терминатор вдруг разворачивается ко мне всем корпусом, и от неожиданности я замираю, с недоумением уставившись на него.

– Алена, – обращается он ко мне по имени, что тоже кажется мне из ряда вон выходящим событием. – Я, может, лезу не в свое дело, но лучше бы ты рассказала Константину Владимировичу все, что знаешь. Он человек жесткий, но не жестокий. Он может помочь, ты ему нравишься.

В ответ я молчу и несколько секунд глупо хлопаю глазами, переваривая услышанное. Я ему нравлюсь. Это я уже слышала. В памяти проносится его взгляд, полный презрения, его ледяной тон, которым он выгоняет меня из своего дома, угроза порвать мне задницу… Кажется полным абсурдом, что меня это задевает, потому что мне должно быть плевать на то, как этот человек ко мне относится. Я ненавижу его всеми фибрами души, и нисколько не жалею, что сказала ему об этом. Но эти слова Николая – я ему нравлюсь, вызывают внутри что-то, чего быть во мне не должно в принципе. Будто это имеет для меня значение. Нет. Не имеет. Но как ни стараюсь себя убедить в этом, внутри все равно все огнем горит от какой-то нелепой обиды. Абсурд.

Вдруг накатывает такая злость, что хочется убивать. Или хотя бы разбить кулаком боковое стекло, долбанув по нему со всей дури. Но я сдерживаю себя, вместо этого перевожу взгляд на Николая, и яростно шиплю:

– Да пошел ты вместе со своим Константином Владимировичем…

Выскакиваю из машины и быстрым шагом иду к подъезду, но лишь когда оказываюсь внутри, вспоминаю, что забыла забрать свою дорожную сумку. По инерции разворачиваюсь и иду назад, но, не пройдя и десяти шагов, меняю свое решение. Не хочу снова лицезреть рожу Николая, да и в сумке нет ничего жизненно-необходимого. Единственный телефон, который у меня остался, лежит в кармане толстовки, а ключи от квартиры я оставляла в щитке, собираясь потом позвонить арендодателю и сообщить, где они находятся.

Поднимаюсь на лифте на свой этаж, и без труда отыскиваю спрятанный ключ, немного повозившись с закрученным болтом на щитке. Какое-то время вожусь с замком, обычно он не заедает, но сегодня то ли звезды сошлись, то ли я на взводе – открыть квартиру ни с первого, ни со второго раза мне не удается. Я живу на шестнадцатом, сверху всего один этаж, и по лестнице мимо обычно никто не ходит, все соседи пользуются лифтом. Но сегодня, как назло, кому-то приспичило пройтись вниз пешком. Я предпринимаю еще одну нетерпеливую попытку справиться с замком, чтобы избежать ненужной встречи, но снова безуспешно. Приходится быстро вытереть слезы, натянуть на лицо безмятежную улыбку, и обернуться, чтобы поздороваться с соседом, который спускается сверху, но когда я поворачиваю голову – вижу совершенно незнакомого парня в спортивном костюме, бейсболке, и темных очках. Рассеянно киваю ему, и снова отворачиваюсь к двери. С четвертой попытки замок, наконец, поддается, я открываю дверь, чтобы войти внутрь, и внезапно чувствую сильный толчок в спину, после чего влетаю в квартиру торпедой и падаю на пол, больно приземляясь на колени.

Не успеваю опомниться и что-то предпринять, как мне на шею накидывают нечто тонкое и острое, вроде веревки или шнура, и эта вещь больно впивается в кожу, мгновенно перекрывая доступ к кислороду. Сознание застилает паникой, я пытаюсь вырваться, отбиться, сделать хоть что-нибудь, но все бесполезно. Меня надежно удерживают на месте, с каждой миллисекундой сдавливая шею все сильнее. Сделать даже малейший вздох уже невозможно, воздуха в легких становится все меньше и меньше, перед глазами начинают метаться черные мушки, а в ушах слышится гулкий противный звон. В какой-то момент я вдруг четко осознаю, что все. Это конец. Медленно ускользаю в небытие, и уже ничего не могу с этим поделать… И в тот самый момент, когда приходит смирение, вдруг чувствую сильный удар.

Не сразу понимаю, что упала на пол. Удавка все еще на шее, но уже не впивается в нее, и я делаю судорожный вдох, а потом еще один, и еще, обеими руками сдирая с себя предмет, которым меня только что душили. Легкие горят огнем, я жадно хватаю ртом воздух, и когда, наконец, окончательно прихожу в себя, осознаю, что сзади доносятся звуки борьбы. Не без труда отрываюсь от пола, оборачиваюсь, и вижу, как высокая мужская фигура в бейсболке стремительно покидает мою квартиру. Вслед за ним кидается еще один мужчина, намного крупнее первого, но уже у порога замедляется и как-то странно оседает на пол.

Спустя еще мгновение я узнаю в этом мужчине Николая.

– Ты как? – спрашивает он, хватаясь рукой за левый бок и морщась, словно от сильной боли.

– В п. порядке, – кое-как отзываюсь, не в силах справиться с зубами, что выбивают чечетку.

– Дверь запри, – командует он, кивая головой на вход.

Кое-как заставляю себя подняться, и на трясущихся ногах бросаюсь к двери, добравшись до которой судорожно проворачиваю замки на все доступные обороты.

Тут же понимаю, что с Николаем что-то не так. Он двигается медленно, прислоняется спиной к стене и опирается на неё, откинув голову назад. Я присаживаюсь на корточки рядом с ним и вижу, что рубашка под пиджаком в области живота вся пропиталась кровью. Ранен…

– Есть аптечка? – хрипло спрашивает он. – Нужна давящая повязка и лед.

– Сейчас… сейчас… – подскакиваю я, потом спохватываюсь. – Надо вызвать скорую!

– Не стоит, – обрубает он меня. – Неси аптечку.

– Хорошо, – бросаюсь в комнату, но через несколько шагов замираю на месте. – Черт… Черт! У меня нет аптечки! – разворачиваюсь и с отчаянием смотрю на него. – Я не болею, и не было необходимости…

– Алкоголь крепкий есть? – с хрипом выдыхает он. – Лед?

– Нет, – почти сквозь слезы кручу головой. – Я не пью. И лед… зачем он мне…

– Ладно. Тогда неси чистую простынь и ножницы.

– Хорошо, – с готовностью киваю несколько раз. – Сейчас.

Ножниц тоже не нашлось, поэтому приходится подрезать простынь ножом и рвать руками на лоскуты. Николай кое-как объясняет, как правильно перевязать его рану, и я не без труда выполняю его указания. Осторожно снимаю пиджак, вслед за ним вымокшую в крови рубашку. Перематываю лоскуты простыни вокруг его живота таким образом, чтобы хоть немного остановить кровь. Рана выглядит жутко, меня мутит от одного взгляда на нее, и я просто каким-то чудом не теряю сознание, пока делаю перевязку.

– Ты умница, Алена, – подбадривает меня Николай, но его голос слабеет с каждой секундой. – Теперь надо позвонить. Найди мой телефон. Я его выронил, он где-то на полу.

– Сейчас, конечно…

Разворачиваюсь и начинаю судорожно оглядывать пол прихожей. Только сейчас замечаю, что у шкафа валяется моя дорожная сумка, забытая в «Майбахе». Так вот, что спасло мне жизнь. Похоже, Николай решил подняться, чтобы занести её мне, а тут такой сюрприз. Его телефон валяется тут же, неподалеку от сумки. Хватаю его и тороплюсь отдать хозяину.

Коля слабой рукой кое-как разблокирует экран телефона и набирает чей-то номер. На него жалко смотреть. Он белее простыни, губы пересохшие и отдают синевой.

– Константин Владимирович… На девушку было покушение в её квартире. Я успел вовремя, но ранен ножом в левый бок… Наложили повязку, но долго не продержусь, большая кровопотеря… На вид в порядке. Душили удавкой. Хорошо, ждем.

Рука Николая с телефоном падает вниз. Я смотрю на стремительно намокающую кровью повязку на поясе мужчины и сглатываю. Присаживаюсь напротив на корточки, не представляя, как ему помочь.

– Давайте я вызову скорую?

– Нельзя, – одними губами произносит он. – На тебя покушались. Вместо скорой может приехать кто угодно.

– Но надо же что-то делать, – в отчаянии шепчу я, голос снова меня предает. – Рана очень серьезная…

– Константин Владимирович сейчас приедет. Будем ждать его.

– Но он же не врач!

– Он знает, что делать, Алена. Просто сиди и жди.