Читать книгу "Рассказы о Дзержинском"

НАЧАЛЬНИК СТАНЦИИ

Выходя из кабинета, чтобы ехать на вокзал, он поднял воротник шинели, поглядел в заиндевевшее окно и спросил:

– Холодно сегодня?

– Девятнадцать градусов, – ответил секретарь. Дзержинский поежился и вышел.

Внизу, вместо автомобиля, стояли санки с облезлой волчьей полостью. На облучке – в кожаных рукавицах с крагами и с кнутом – сидел шофер Дзержинского.

– Одна лошадиная сила, – хмуро пошутил он. – Пришлось сменить автомобиль на этакую штуковину. Садитесь, Феликс Эдмундович.

С видом заправского лихача шофер отвернул полость и, подождав, пока Дзержинский сядет в сани, рассказал, что сегодня «дошли до ручки»– горючее есть только для оперативной машины, и хотя ребята предлагали перелить, но он отказался, боясь, что Феликс Эдмундович рассердится, если узнает.

– Правильно, – сказал Дзержинский. – Только поедемте поскорее, а то очень холодно.

– А кучера я не допустил, – продолжал шофер, – решил, что сам справлюсь. С автомобилем справляюсь, а тут с одним конягой не справлюсь! Верно?

– Верно, – ответил Дзержинский.

Было очень холодно, а конь плелся, как назло, таким шагом, что Дзержинский совершенно окоченел. Шофер явно не справлялся с конем, размахивая кнутом, очень много кричал «но-но-о, соколик!», а когда спускался с горы, Дзержинский заметил, что шофер по привычке ищет ногой тормоз.

Феликсу Эдмундовичу хотелось выйти из санок и дойти до вокзала пешком, но он боялся обидеть шофера и мерз в санках, потирая руками то лицо, то уши…

Наконец доехали. Шофер сказал на прощание, что с автомобилем куда проще, чем с «одной лошадиной силой», и пожелал Дзержинскому счастливого пути. Дзержинский нашел свой паровоз с вагоном и сел отогреваться к раскаленной буржуйке. Все уже были в сборе. Минут через двадцать паровоз загудел, и специальный поезд наркома двинулся в путь. Проводник принес начищенный самовар, стаканы, сахар, хлеб и масло. И даже молочник с молоком.

– Вот, уже удивляться перестали и на белый хлеб, на масло, на сахар, – сказал Дзержинский, – а помните сахарин и чай из этого… как его…

– Из лыка, – подсказал кто-то, и все засмеялись. Потом стали рассматривать самовар и выяснили, что он выпущен заводом совсем недавно.

– И хорош, – говорил Дзержинский, – очень хорош. Вот только форма очень претенциозная. Модерн какой-то. Но материал хорош.

Подстаканники тоже были советские, и ложечки советские. И о подстаканниках, и о ложечках тоже поговорили и нашли, что ложечки ничего, хороши, а подстаканники ерундовские…

После чаю Дзержинский ушел в свое купе работать. Его купе было крайним, рядом с этим купе было отделение проводника, а проводник разучивал по нотам романс и мешал Дзержинскому. Романс был глупый, и Дзержинский сердился, что проводник поет такую чушь, но потом заставил себя не обращать внимания на звуки гитары и жидкий тенорок проводника, разложил на столе бумаги и углубился в работу. И только порою усмехался и качал головой, когда вдруг до сознания его доходила фраза:

 
Я сплету для тебя диадему
Из волшебных фантазий и грез…
 

Под утро специальный поезд народного комиссара пришел на ту станцию, из-за которой было предпринято все это путешествие. Станция была узловая, но маленькая, и все пути ее были забиты составами, идущими на Москву, на Петроград, в Донбасс и дальше на юг. Заваленные снегом, стояли цистерны с бензином для столицы Союза. Состав крепежного леса для шахт Донецкого бассейна стоял на дальних путях. На площадках – руда для заводов Петрограда…

Молча, хмуря брови, в шинели, с фонарем в руке ходил Дзержинский по путям, покрытым снегом. Было холодно, под ногами скрипело, от колючего мороза на глазах выступали слезы…

Вот и еще состав с крепежным лесом, вот третий состав. Сколько времени стоят здесь эти поезда? А шахтерам Донбасса нечем крепить шахты, добыча угля останавливается, шахты замирают из-за безобразий на маленькой станции, всероссийская кочегарка стоит под смертельной угрозой…

Дзержинский шел и шел вдоль состава, порою поднимая фонарь над головой, проверял пломбы на вагонах с крепежным лесом, – по крайней мере, цел ли лес, не расхищен ли?

Как будто бы цел.

Но вот вагон с раскрытой дверью, и еще один, и еще. Лес расхищен. Вагоны наполовину пусты. А этот и совсем пуст.

Дзержинский сделал еще несколько шагов вперед и остановился. Перед ним стоял огромный человек в тулупе, в драной ватной шапке, повязанной поверх платком. В руках у человека было охотничье двуствольное ружье.

– Вы сторож? – спросил Дзержинский.

– Не совсем, – сказал человек хриплым от мороза голосом.

– Что вы тут делаете?

– Пытаюсь сторожить.

– Значит, вы сторож?

Человек, повязанный платком, молчал.

– Ружье-то у вас заряжено? – спросил Дзержинский.

– Заряжено, – сказал человек. – Дроби у меня нет, так я его солью зарядил. Говорят, от соли в высшей степени неприятные ранения бывают.

– Не знаю, – сказал Дзержинский.

– А вы кто такой, осмелюсь поинтересоваться? – спросил странный сторож.

– Я не понимаю – вы тут один сторожите? – не отвечая на вопрос, спросил Дзержинский.

– Нет, не один, – сказал сторож. – Нас тут довольно много… Вот, если угодно, я сейчас маневр произведу.

Сторож сунул себе что-то в рот, и в ту же секунду морозный воздух огласился пронзительным свистом.

– Теперь слушайте! – приказал сторож и поднял руку вверх, как бы призывая Дзержинского к особому вниманию.

Где-то далеко, за составом слева раздался ответный свист, потом такой же раздался сзади, потом еще и еще…

– Не спят все-таки, – заметил Дзержинский.

– На таком морозе не больно поспишь, – ответил сторож, потом добавил – Я дал так называемый тревожный свисток: все ко мне, аврал, рифы брать, по левому борту замечен корабль под пиратским флагом… Сейчас они все будут здесь.

– Он, кажется, сумасшедший! – подумал Дзержинский, но промолчал. Очень скоро где-то совсем близко заскрипел снег, и из-под вагона вылез невысокий человек, весь замотанный тряпками. В руке у человека было нечто вроде алебарды. Потом появился крошечный гномик, вооруженный японским штыком. За ним прибежал гном побольше вместе с огромной собакой, покрытой инеем…

– Можете идти по местам, – сказал странный главный сторож. – Это была пробная мобилизация. Если кто очень замерз, пусть сходит в камбуз и выпьет стакан доброго грогу. Только чур маму не будить: она сегодня очень устала.

В ответ главному сторожу что-то пропищал тонкий голос, гавкнула овчарка, и гномы исчезли. Дзержинскому сделалось смешно.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Как же при такой замечательной охране у вас могли раскрасть три вагона крепежного леса?

– Очень просто, – ответил сторож, – охраны тогда не было. Ведь что у нас происходит? По правилам, здесь паровозы получают топливо. А топлива у нас нет. Вот и останавливаются поезда – не на чем идти дальше. Так и лес застрял крепежный, и прочие составы… Но вот как-то застрял состав с людьми – люди и разворовали лес, чтобы их паровоз мог, изволите ли видеть, идти дальше. Уж я кричал-кричал, дрался с ними – не помогло. Сами судите, их целый состав, а я один. Ясное дело – они осилили.

Чем-то этот человек очень нравился Дзержинскому, и он с удовольствием слушал его спокойный, сиплый от холода голос. Постояли, поговорили, выкурили по самокрутке, потом Дзержинский зашагал дальше по скрипучему снегу.

В вагон Феликс Эдмундович вернулся, когда совсем уже рассвело. Он промерз до дрожи, пил чай большими глотками и хмурился. Товарищи посматривали на него с опаской. Он молчал, и они тоже молчали. Погодя он послал за начальником станции, чтобы тот немедленно явился в вагон к нему, а сам ушел к себе в купе.

– Когда явится, пусть пожалует ко мне, – сказал он в дверях.

У себя он сел возле стола и задумался. В протертое проводником окно были видны запорошенные снегом составы, бесконечные составы – с рудой, с нефтью, с лесом… И безжизненные, заиндевевшие паровозы.

Как просто мог поступить начальник станции, если бы он обладал доброй волей! Потратить один-два вагона крепежного леса, затопить паровозы, доставить лес на шахты, а шахты дали бы уголь, и пробка на станции рассосалась бы в несколько дней…

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Дзержинский.

Дверь в купе откатилась в сторону.

– Входите, – повторил Дзержинский.

На пороге стоял человек высокого роста, усатый, в железнодорожной форме, вычищенной и отглаженной. Из-под кителя вылезал накрахмаленный воротник.

– Вы начальник станции? – спросил Дзержинский.

– Так точно, – сипло ответил вошедший, – я начальник станции.

Голос начальника станции показался Дзержинскому знакомым, он пристально поглядел в бледное усатое лицо и узнал вдруг странного ночного сторожа.

– Позвольте, – сказал Дзержинский, – мы с вами говорили ночью там, на путях…

– Так точно, – сказал начальник станции, – вы изволили со мной беседовать…

– Садитесь!

Начальник неловко сел на край дивана и поджал под себя ноги в залатанных, но начищенных до блеска сапогах. Он глядел на Дзержинского исподлобья, и левая щека дергалась. Видимо, он только что побрился и, бреясь, порезался, потому что на подбородке у него был наклеен кусочек бумаги. «Торопился, – подумал Дзержинский, – торопился и порезался. И боится».

– Так, – сказал Дзержинский. – Что же у вас тут делается на станции, а?

Начальник молчал. Большой, сильной ладонью он поглаживал отворот шинели и смотрел на Дзержинского в упор.

– Можно подумать, что у вас тут просто какая-то организация саботажников и негодяев, – сказал Дзержинский, – что вы нарочно не отправляете крепежный лес в Донецкий бассейн.

– Нет уж, – сказал начальник станции.

– Так ведь вы могли потратить один вагон леса и отправить эшелон… Ведь голова же у вас есть на плечах? Ведь вы думать умеете?

– Никак нет, – негромко произнес начальник станции, – хоть голова у меня и имеется, но думать и рассуждать я не обучен. Мне действительно это в голову приходило, но я не решался.

– Почему?

– Боялся.

– Да чего, чего? – воскликнул Дзержинский.

– Боялся, что скажут: тебя, дурака, поставили дело делать, а не рассуждать. Ты должен выполнять приказание, а ежели приказания не было – и исполнять тебе нечего.

Он был бледен, но смотрел теперь прямо, и в глазах его больше не было страха. Только щека по-прежнему дергалась да ноги он поджимал под себя.

Помолчали.

– А сторожили вы по собственному почину? – спросил Дзержинский.

– Так точно, – ответил начальник станции. – Для того, чтобы сторожить, не надо было тратить казенное добро.

– Не казенное, а народное, – сказал Дзержинский, – Народное.

– Так точно, – повторил начальник, – народное.

Опять помолчали.

– Я буду арестован? – спросил вдруг начальник станции.

– Что? – не понял Дзержинский.

– Буду ли я арестован? – повторил начальник станции.

– Нет, не будете, – внезапно улыбнувшись своей удивительной скорбной улыбкой, сказал Дзержинский. – За что же вас арестовывать?

И, дотронувшись до руки начальника станции, он добавил:

– Только вот что. Вы дальше думайте сами. Я понимаю: старая Россия старалась нас всех превратить в бездушные машины, мы все были лишены самостоятельности, за самостоятельность нас жестоко били, но сейчас совсем не то: нам нужно думать и делать самим. За нас никто не будет думать. Поняли?

– Понял! – тихо сказал начальник станции.

– Ну вот и хорошо.

Дзержинский встал. За ним встал и начальник станции.

– Идите и отправляйте поезда, – сказал Дзержинский. – Поймите раз навсегда, что вы больше не маленький человек, не захолустный начальник станции, а что вы такой человек, от которого очень многое зависит… Ну… до свиданья.

И, протянув руку начальнику станции, он спросил:

– А что это были за люди – маленького роста, с которыми вы по ночам дежурите?

– Они не маленького роста, – сказал начальник станции. – Это просто мои дети. Мальчики. И для своих лет они даже довольно рослые.

– Вот что, – сказал Дзержинский, – дети! И много их у вас?

– Шестеро.

– Да, – сказал Дзержинский, – порядком. А мне, знаете, даже в голову не пришло, что это дети. Как сон какой-то: «с левого борта пиратский корабль», «выпей стакан доброго грогу».

Начальник слегка порозовел и опустил голову.

– Что же это значит – пиратский корабль с левого борта? – спросил Дзержинский. – И грог?

– Это игра у нас, товарищ народный комиссар, – сказал начальник станции, – иначе им скучно сторожить эшелон. Вот я и придумал такую игру со словами насчет пиратов и грога. Я раньше выписывал для них журнал под названием «Природа и люди», а также «Мир приключений». Они и начитались. За этими словами и мороз ребятам переносить легче.

Начальник станции совсем покраснел и, смущенно улыбаясь, добавил:

– А насчет грога вы не думайте. Это у нас кипяток называется, для интересу, – грог. Как-то ловчее грогу выпить добрый стакан, чем незаправленного кипяточку…

Еще два дня специальный поезд Дзержинского простоял на станции. За это время ушли эшелоны, и начальник станции со своим взводом пиратов и с супругой приходил в вагон председателя ЧК пить чай. В этих случаях Дзержинский называл чай грогом, а на прощание рассказал мальчикам о том, как в свое время бежал из ссылки и как со своими товарищами бунтовал в Александровском централе. Мальчики слушали раскрыв рты. Провожая гостей, Дзержинский сказал мальчикам, что если им случится быть в Москве, пусть зайдут к нему в гости.

ИНЖЕНЕР САЗОНОВ

Минут за двадцать до начала совещания Дзержинский вызвал секретаря и, продолжая перелистывать бумаги, сказал:

– Тут у нас теперь работает инженер Сазонов – из Вятки перевели. Надо узнать, какие у него условия работы, как дома, есть ли помощники – писать, чертить, составлять доклады, сводки. И надо что-то сделать насчет питания – истощен человек и работает очень много. Завтраки какие-нибудь ему организовать, а?

К началу доклада Дзержинский опоздал, – было срочное дело в ЧК, и, когда вошел в зал заседаний, инженер Сазонов уже отвечал на вопросы.

«Постарел Сазонов с тех пор, – садясь рядом с машинистом Верейко, подумал Дзержинский. – Голова совсем седая, голос не такой, как раньше».

– Интересный был доклад? – спросил Дзержинский у Верейко.

– Ничего, толковый! – ответил старый машинист. – Большой специалист, его народ уважает, хотя, конечно, кое-что ему еще не ясно в нашей жизни…

В это мгновение Сазонов встретился взглядом с Дзержинским, осекся на полуслове и несколько секунд молчал, точно позабыв, для чего он здесь, на трибуне. Потом спохватился, полистал блокнот и сказал:

– Вот эта цифра: двадцать три процента.

В зале задвигались. Двадцать три процента! Цифра означала неблагополучие, серьезнейшее неблагополучие.

– Какие двадцать три процента? – с места спросил Дзержинский. – Откуда вы взяли эти двадцать три процента? Вы проверили цифру?

Сделалось очень тихо. Дзержинский стоял у открытого окна, опершись руками на спинку стула, – высокий, в белой рубашке. Ветерок чуть шевелил его мягкие, легкие волосы. Глаза смотрели строго, лоб прорезала крутая складка.

– Вы проверили цифру?

– Я запросил, и мне дали эту цифру.

– Кто вам дал ее?

– Инженер Макашеев.

В зале засмеялись. Председательствующий позвонил и сказал резко:

– Инженер Макашеев более интересовался мешочничеством, нежели своими прямыми обязанностями, и мы его, как вам хорошо известно, товарищ Сазонов, выгнали из наркомата…

Сазонов молчал.

– Продолжайте! – сказал председательствующий.

– Инженер Макашеев честный человек! – твердо произнес Сазонов. – Я его хорошо знаю и могу за него поручиться. История с мешочничеством – печальное недоразумение, которое, конечно, разъяснится.

Дзержинский усмехнулся, и Сазонов заметил эту усмешку. В глазах инженера мелькнуло упрямое выражение. «Помнит! – подумал Дзержинский. – Помнит и не верит! Ну что же, поверит! Непременно поверит!»

– Подсчет неисправных тележек произведен неправильно! – сказал Дзержинский. – И дело тут не в ошибке, ошибка поправима, а дело в старых, бюрократических методах, которыми мы, к сожалению, еще пользуемся. Как все произошло с этими процентами? Инженер Макашеев потребовал справку от своего секретаря, секретарь передал требование дальше – в соответствующий отдел, отдел – в подотдел, подотдел – в подоподотдел, и пошла писать губерния до той последней инстанции, которой надлежало эту справку изготовить. Затем бумажка стала совершать свой путь к Макашееву, а оттуда к Сазонову, и кончилось дело тем, что два и три десятых процента увеличились до двадцати трех процентов. Вот вам и не виноват инженер Макашеев.

Участники совещания зашумели, машинист Верейко сердито засмеялся, кто-то сзади сказал басом:

– Инженер Макашеев свои мешочные доходы небось поточнее считает. Там не ошибается.

– Два и три десятых, товарищ Сазонов, – повторил Дзержинский, – это несколько меняет картину – не так ли? Так вот не лучше ли было бы вам лично, без вашего «честного» Макашеева, без промежуточных отделов и подотделов, без всего того бюрократизма, который остался нам в наследство от департаментов и присутствий, затребовать эту справку лично и проверить ее лично, не полагаясь на Макашеева.

– Я не могу не доверять людям, товарищ нарком, – напряженно сказал Сазонов.

– Доверяйте, но не таким, как Макашеев. Надо знать, кому доверяешь!

Кровь отлила от лица Сазонова. Он опять долго молчал, потом с трудом собрался с мыслями и медленно стал отвечать на вопрос по поводу рационализации. Было видно, как дрожат у него руки, когда он перелистывал свой большой, старый, потертый блокнот. Машинист Верейко нагнулся к Дзержинскому и шепотом сказал:

– Словно бы напугался чего-то.

По поводу рационализации Сазонов говорил плохо и скучно. Видимо, он никак не мог сосредоточиться, и выходило так, что восьмичасовой рабочий день и рационализация трудно совместимы на транспорте. Креме того, не хватает специалистов, особенно инженеров.

– Напоминаю! – с места сказал Дзержинский. – Восьмичасовой рабочий день должен дать увеличение производительности труда, а не наоборот. Люди теперь работают не на хозяина, а на себя. Советская власть – это власть рабочих и крестьян, власть народа, и не понимать этого может только не наш человек.

Сазонов дрожащей рукой наливал в стакан воду.

– А, ей же богу, у него температура повышенная! – сказал Верейко. – Здорово так говорил, а теперь невесть чего болтает. Испанка, может, или сыпняк начинается. Меня, когда тиф начинался, двое сынов держали и племянник. Бежать хотел! Или…

Верейко внимательно посмотрел на Дзержинского:

– Или… может, он вас испугался?

– Меня?

– Ну да! Вы же не только народный комиссар путей сообщения, вы еще и чекист – гроза всех контриков на свете.

Дзержинский серьезно и вопросительно взглянул на Верейко.

– Старый спец – вот и боится, – пояснил свою мысль Верейко. – Не понимает, что такое критика.

– Но он честный человек! – сказал Дзержинский. – Я знаю всю его жизнь. Честный и преданный нам человек.

Сазонов отвечал на вопросы долго и подробно.

Дзержинский больше не подал ни одной реплики. Во время перерыва он подошел к Сазонову и негромко спросил его, помнит ли он восемнадцатый год в Перми, Сазонов ответил, что, конечно, помнит.

– Нам пришлось тогда арестовывать кое-кого из ваших путейцев, – сказал Дзержинский, – а группу Борейши трибунал приговорил к расстрелу. Тогда и вы были задержаны органами ВЧК. Ненадолго, кажется?

– На несколько часов. – Инженер усмехнулся – Нелепая история! Меня, кажется, подозревали в том, что я родственник министра Сазонова, скрывший свое прошлое. Вот я и доказывал, что не верблюд.

Дзержинский внимательно смотрел в глаза Сазонову.

– А ваш отец, если я не ошибаюсь, был учителем чистописания? Гимназия в Грайвороне?

– Совершенно верно.

– Сядемте! – предложил Дзержинский.

Они сели рядом на скамью. Инженер нервничал – это было видно по тому, как он все перелистывал и перелистывал свой блокнот, как порою вздрагивали его брови.

– Вы хорошо знали инженера путей сообщения Борейшу? Так же, как Макашеева? Или лучше? Кстати, насчет Макашеева и мешочничества. Макашеев попал в очень грязную историю. Он не только пользовался своим служебным положением для провоза продуктов для себя – он выписывал фальшивые требования на вагоны и вагоны эти отдавал спекулянтам… за взятки…

Сазонов молчал. Гадливое выражение появилось на его лице.

– Вот как обстоит дело с Макашеевым, – сказал Дзержинский. – Так вот насчет Борейши…

– Борейша был мой ближайший друг! – почти с вызовом в голосе перебил Сазонов. – Мы с ним одного выпуска и…

– Ваш ближайший друг? – негромко переспросил Дзержинский.

– Да! И расстрел его – ошибка!

– Вы уверены в этом?

– Я уверен в нем, как в самом себе! – воскликнул инженер.

Дзержинский кивнул головой.

– Да, да, – сказал он, – вы уверены в нем, как в самом себе… Что ж, зайдите ко мне… завтра днем, часа в три. Если я не ошибаюсь, Борейша был сыном губернатора и получал в студенческие годы от отца триста рублей в месяц? Так? А у вас было пять уроков по семь рублей?

Сазонов тихо спросил в ответ:

– Как вы можете это все помнить?

– По долгу службы, – просто сказал Дзержинский. – По долгу службы чекиста и железнодорожника.

Тонкими пальцами он быстро и красиво свернул папироску, вставил ее в мундштук и, закуривая, спросил:

– Скажите, вы что, меня сегодня испугались? Моих реплик? Почему вы вдруг смяли ваш доклад, о котором я слышал, что он был хорошо и интересно начат? Что, собственно, произошло? Я видел, что вы были не в форме… Впрочем, оставим этот разговор до завтра!

И Дзержинский отошел к группе машинистов, оживленно обсуждающих устройство жезла изобретателя Трегера.

Назавтра, ровно в три часа, Сазонов вошел в кабинет Дзержинского. Все окна были открыты – лил свежий, теплый, весенний дождь, над Москвой прокатывался гром.

– Садитесь, – сказал Дзержинский. – Не продует вас? Я люблю вот такой дождь!

Он открыл несгораемый шкаф, достал оттуда папку, перевязанную бечевкой, и протянул Сазонову.

– Прочитайте! – сказал он. – Это показания инженера путей сообщения Борейши А. Я. Ведь он был вашим лучшим другом?

– Да, он мой друг! – сказал Сазонов твердо и громко.

– Ну вот, читайте!

Сазонов развязал бечевку и открыл дело. Да, это его почерк – почерк Саши Борейши. Мелкие, круглые, аккуратные буквы, четкий, ясный почерк.

«Настоящим я, Борейша Александр Яковлевич…»

И вдруг Сазонов не поверил своим глазам. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума…

– Читайте, читайте! – спокойно сказал Дзержинский.

Все было по-прежнему в этом большом, чистом кабинете, за окнами по-прежнему лил косой, свежий, весенний дождь. А Сазонову казалось, что молния ударила где-то совсем близко.

«…скрывший свое происхождение – ближайший родственник министра иностранных дел при Николае Кровавом, Сазонова С. Д., – инженер Сазонов А. В. пытался создать диверсионную группу на нашем узле и в разговорах несколько раз прямо призывал меня и других моих коллег к „действенным формам борьбы с красными“…»

Инженер читал.

Он не слышал, как входили и уходили люди, не слышал, как звонил телефон, не замечал, как ушел и вернулся Феликс Эдмундович. Сердце Сазонова билось тяжело, толчками. После показаний Борейши он читал показания других знакомых инженеров, и все они писали, что взрыв моста осуществлен, несомненно, родственником царского министра инженером Сазоновым. Они называли число, и день, и час, когда видели инженера Сазонова с «узелком странной формы», цитировали слова, которыми обменялись в то время, и признавали свою вину в том, что не довели до сведения властей все, что знали об инженере Сазонове. Но у них были для этого причины: они думали, что Сазонов просто обыватель, который никогда не приведет свои планы в действие.

– Прочитали? – спросил Дзержинский.

– Да.

– Мост взорвал сам Борейша. В конце концов он сознался. И они все сознались, что на случай провала держали вас – вы должны были ответить за это злодеяние. Понимаете?

– Нет, не понимаю. Почему же я? Ведь я ничего не знал…

– Если бы вы знали, то мы бы сейчас не беседовали с вами, – жестко сказал Дзержинский. – Ваш друг Борейша спасал свою жизнь и одновременно мстил вам за ваши советские взгляды, за то, что вы, старый специалист, первым, именно первым, на узле пришли работать к нам, за то, что вы не продали Родину, за то, что вам стали кровно близки интересы рабочего класса. Понимаете теперь?

– Понимаю. Но почему же меня тогда выпустили сразу! Ведь я… ведь тут такое написано… этими людьми!

Опять с силой полил дождь, и в то же время выглянуло солнце. Дзержинский встал из-за стола, подошел к окну, глубоко вдохнул прохладный воздух, задумался о чем-то. Молчали долго. И думали – каждый о своем.

– Вы спрашиваете, почему вас тогда не расстреляли? – сказал наконец Дзержинский. – Потому, видите ли, что ВЧК поднимает свой карающий меч для защиты интересов большинства, то есть народа, от кучки эксплуататоров. В те дни чекисты защищали вас от вашего… «близкого» друга… друга, совершившего чудовищное преступление и свалившего это преступление на вас… Чекисты вас защищали, а вы работали, вы руководили ремонтом путей, разрушенных белыми, вы не спали ночами, обеспечивая перевозки… Впрочем… не спали и чекисты, борясь за вас, за вашу жизнь, за то, чтобы честный инженер Сазонов вместе с нами строил социализм…

Сазонов сидел неподвижно, закрыв лицо руками.

– Видите, как неловко получилось, – сказал Дзержинский. – Неловко ведь, что вы вчера испугались нескольких реплик чекиста Дзержинского?

Сазонов молчал.

– Ну, а теперь, когда вам все ясно, займемся делами, товарищ инженер. Как у вас с планом перевозок? Какие вы подготовили соображения? Ну, ну, полно, Андрей Васильевич, полно, попейте воды и перейдем к работе…

Он сам налил Сазонову воды в стакан и, точно не замечая слез, которые блестели на глазах инженера, стал задавать вопросы, касающиеся перевозок. Сазонов отвечал сначала сбивчиво, потом все спокойнее и яснее. Теперь Дзержинский слушал, изредка вставляя свои замечания, делая заметки на листе бумаги, иногда переспрашивал, иногда не соглашался и спорил. Уже смеркалось, когда они кончили разговор.

– Значит, подготавливайте проект, – заключил Дзержинский, – но имейте в виду, что дело это чрезвычайно серьезное и весьма вероятно, что мы будем вас сурово критиковать. Не боитесь?

– Нет! – сказал инженер. – Теперь не боюсь!

– И учтите, что очень многие еще не научились думать в общегосударственном масштабе. Для того чтобы наш транспорт стал советским транспортом, его надо полностью приобщить ко всем тем вопросам, которые стоят перед народным хозяйством в других его отраслях. Понимаете?

– Пойму! – сказал Сазонов. – Непременно пойму!

Повернулся и быстро пошел к дверям. Дзержинский проводил его взглядом, вызвал секретаря и спросил:

– Как с моим поручением насчет инженера Сазонова? Насчет помощников, условий работы, питания?

– Все сделано! – ответил секретарь и стал докладывать, что сделано.