Читать книгу "Нынче всё наоборот"

Про директора

Весь день на уроках я думал о толстом директоре. Я даже разговаривал с ним мысленно. Я сказал ему:

– Дайте, пожалуйста, другие станки.

А он будто бы ответил:

– Не дам.

– Вам что, жалко?

– Не твоего ума дело.

Это мне Зинаида всегда говорит: «Не твоего ума дело». Только говорит она так, когда ответить не может. Я её спрашиваю:

– Зина, почему ты маме сказала, что в библиотеку идёшь, а у самой билеты в кино?

– Не твоего ума дело.

– Нет, моего. Ты мне всегда говоришь: «Врать нехорошо. За столом чавкать некрасиво». А сама врёшь и чавкаешь, потому что всегда с книжкой ешь. Значит, тебе врать и чавкать хорошо, а мне – нехорошо?

– Отстань. Не твоего ума дело.

Вот и весь разговор. Как будто у неё уж такой ум большой, что она умнее всех и ей можно врать и чавкать. А на самом деле я знаю – ей просто сказать нечего. Взрослые всегда так: не любят, если за ними ребята следят. А когда их спросишь чего-нибудь неприятное, говорят: «Вырастешь – поймёшь». Да ещё погладят по голове, будто я им страшно понравился. А я не люблю, когда меня по голове гладят. Я не маленький и не кошка. Это кошку гладят, чтобы она мурлыкала. А я мурлыкать не умею. И вообще я не люблю, когда со мной, как с маленьким, говорят. У мамы с папой есть один знакомый. Он, когда меня увидит, всегда говорит:

– A-а, вот он, наш герой!

Я спрашиваю:

– Почему это я герой?

– Ну как же! – кричит он. – Конечно герой! Ведь ты танкистом будешь?

Я говорю:

– Почему это танкистом?! Даже и не думал про танкистов.

Папа мне подмигивает: «Помолчи, Костя». Я ему тоже подмигиваю: «Ладно, помолчу». А знакомый всё спрашивает: про отметки и сколько я голов забил. Уж лучше не спрашивал бы, если не знает. Я не в футбол играю, а в шайбу. Мы и летом на асфальте в шайбу играем. А он всё добивается, чтоб я ему ответил про героя и когда я в космос полечу. Тогда я на кухню ухожу.

Вообще с ними неинтересно разговаривать. Не со всеми, конечно. С Владимиром Ивановичем – пожалуйста, он весёлый. С Алексеем Ивановичем – пожалуйста, он честный. И с Линой Львовной – она всегда слушает и не перебивает. Ей про что угодно можно рассказывать.

А толстый директор мне не понравился. Он нас орлами называл, а ведь это тоже вроде героев. Наверно, никаких станков он нам не даст.

После уроков мы с Борькой стали кричать, чтобы ребята остались.

Они сначала не хотели, но я сказал, что мы чего-то про станки знаем.

Борька вышел к доске и сказал, что у нас сегодня не собрание, а просто так. Я когда услышал, что «просто так», меня будто что-то толкнуло. Я хотел сказать: «Если просто так, то нечего оставаться». Это я по привычке. Но я сразу вспомнил, что сам уговаривал ребят остаться. И ничего не сказал. А то был бы один смех и ничего бы не вышло.

Борька сказал ребятам:

– Давайте сходим на завод. Попросим, чтобы нам хорошие станки дали. Они ведь обещали.

А ребята закричали:

– Он всё равно не даст!

– Нас на завод и не пустят!

Тогда я тоже крикнул:

– А вы пробовали – пустят или не пустят?

– А ты пробовал?

– Не пробовал, – говорю я. – Значит, нужно попробовать. Нужно бороться, чтобы станки были.

– Ты языком только можешь бороться, – вставила Милка Орловская.

У меня даже голос охрип от удивления. Не оттого, что она про язык сказала – это все говорят, – а потому, что она вообще рот раскрыла. Она только с девчонками шушукается. А меня она боится. Она ведь знает, что могу её словами заговорить хоть до смерти. И я уже хотел сказать ей про мальчика и девочку. Но тут я подумал, что опять будет один смех, а станков у нас так и не будет. И я сдержался. Наверное, я всё-таки очень выдержанный. Я на неё даже не посмотрел, как будто это муха пискнула.

– Так что, – говорю, – пойдём или не пойдём?

Одни говорят «пойдём», другие – «не пойдём». Ничего не разберёшь. Все кричат, спорят между собой – дадут или не дадут. А чего тут спорить? Нужно попробовать – и всё. И вдруг я придумал.

– Алё! Ребята! – сказал я. – Если мы станки достанем, в шестом «б» все лопнут от зависти.

И сразу стало тихо.

Шестой «б» мы просто ненавидим. У нас в классе про шестой «б» даже говорить воспрещается. За это пенделей дают. Они нас всё время дразнят из-за пузырьков. Главное, что мы не виноваты. Из-за этого ещё обиднее.

В самом начале года мы собирали аптекарские пузырьки. Владик, наш пионервожатый, вызвал их на соревнование. А нам забыл сказать. Они набрали сто пятьдесят два, а мы всего восемь штук. Просто нам не повезло – в наших домах все какие-то здоровые, пузырьков не было. Да ещё ребята не знали про соревнование – зайдут в одну-две квартиры, а больше не ходят. Я бы, если знал, в доме все лекарства вылил. У нас пузырьков штук десять. А так я даже и не ходил по квартирам. Я в шайбу играл.

А теперь они нас дразнят. Главное, они придумали, чтобы всё время про пузырьки говорить. Им говори что хочешь, а они – обязательно про пузырьки.

– Ну и классик у вас, – говорят они. – Сплошные бездельники.

Мы отвечаем:

– Сами вы бездельники. У нас, например, Таланов сам приёмники делает.

Они говорят:

– Это мы знаем. Приёмники, конечно, хорошо. А вот как у вас с пузырьками?

Мы отвечаем:

– У нас Гера Попов – чемпион района по шахматам.

Они говорят:

– Верно. А как насчёт пузырьков?

Мы отвечаем:

– У нас пять круглых отличников.

А они говорят:

– А пузырьков сколько?

Просто замучали нас с этими пузырьками. Мы понимаем, что они нарочно говорят. Они видят, как мы злимся, и говорят назло. Но мы от этого ещё больше злимся. И вот когда я сказал про шестой «б», сразу стало тихо. Потом Дутов запыхтел:

– Пых… пых… Шмелю – пендель.

Дутов встал, чтобы дать мне пендель. Но его усадили на место и пригрозили, что опять под парту засунут.

И все закричали, что нужно идти на завод. Борька сказал, чтобы подняли руки, кто пойдёт. Ребята подняли по две руки. И мы договорились встретиться завтра около кино в половине десятого.

Мы уже хотели уходить, и вдруг прибежал Владик.

– А я думал, вы уже ушли, – сказал он.

– Чего ж ты пришёл, если думал? – спросил я.

– Это не твоё дело, Шмель! – сказал Владик. – Ребята, у меня важное задание. Завтра в десять часов вы пойдёте на сбор пузырьков.

Ребята прямо ахнули. У нас никто слова такого слышать не может – «пузырёк». Я сначала даже подумал, что Владик нарочно говорит.

– У тебя важное задание? – спросил я Владика.

– Ну да, важное.

– Чтобы мы пузырьки собирали?

– Ну да. Тебе, Шмель, непонятно?

– Непонятно. Задание у тебя, а мы собирать будем. Вот ты сам и собирай.

– Ты, Шмель, брось эти штучки, – сказал Владик. – Это пионерское поручение.

– А ты пойдёшь?

– Я не могу, ребята. У меня завтра соревнования – за честь школы.

– Ну тогда и мы не пойдём.

– Ты говори за себя. Чего ты за весь класс говоришь!

– Вот весь класс и не пойдёт. Мы уже договорились…

И тут ребята начали гудеть. Мы всегда гудим, если нам что-нибудь не нравится. Можно так гудеть, чтобы рта не открывать. Я посмотрел на Борьку и увидел, что он тоже гудит. И даже Вика. Только Дутов не гудел. Наверно, он боялся, что его назовут недисциплинированным.

– Ну ладно! – сказал Владик. – У вас есть председатель отряда. Вот он и будет отвечать. А мне некогда с вами разговаривать.

– Подожди, Владик, – сказал Борька. – Ребята, тише!

Все перестали гудеть.

– Владик, – сказал Борька, – давай лучше не пузырьки. Хочешь, мы бумагу соберём? Или железо? Только не завтра. Завтра мы на завод идём.

– Про завод я ничего не знаю, – ответил Владик. – Знаю про пузырьки. В десять часов.

Владик убежал.

А мы всё равно не пошли собирать пузырьки. Утром в половине десятого мы собрались у кино. Пришли все до одного человека. Даже Дутов пришёл, хоть он и боялся, что, если будет недисциплинированным, так его вообще из школы выгонят. А потом мы сели на четырнадцатый трамвай и поехали на завод. Ребята всю дорогу молчали. Мне тоже было немножко страшно. Из-за этого мы даже на всех билеты купили. Кондукторша нас три раза считала и сказала, что в первый раз видит таких сознательных школьников.

Трамвай остановился у самого завода.

Мы подошли к проходной, а там сидит дежурный. Он нас спрашивает:

– Вы, ребята, куда?

– Мы к директору.

– А заявка на вас есть?

– Какая заявка?

– Пропуск нужен. Позвоните в Бюро пропусков.

Я говорю:

– А где звонить?

– Вон телефон на стенке. Набирай пятый номер.

Я набрал пятый номер. Мне отвечают:

– Бюро пропусков.

Я говорю:

– Можно нам на завод пройти?

– Кто говорит?

– Костя.

– Фамилия!

– Фамилия – Шмель.

– Как?

– Шмель! – кричу я. – Насекомое такое знаете?

– По какому вопросу?

– Мы не по вопросу. Нам станки плохие прислали. Мы – к директору.

– Передайте трубочку вахтёру.

Дежурный взял трубку, послушал. Потом говорит:

– Товарищ Шмель, давайте паспорт.

Я говорю:

– У меня нет паспорта.

– А без паспорта я пропуск выписать не могу.

Ребята стоят и переминаются с ноги на ногу.

Дутов запыхтел:

– Лучше пойдём пузырьки собирать. Ещё успеем.

Если бы он про пузырьки не сказал, может быть, мы так на завод и не попали бы. Ушли бы – и всё. Но ребята как услышали про пузырьки – прямо задрожали, будто их током дёрнуло. Кричат:

– Никуда не пойдём!

– Хоть до вечера будем ждать!

И я тоже решил: буду сидеть хоть до вечера. Потому что мы пузырьки собирать не пошли и теперь нам без станков лучше в школу не ходить. Вообще-то, Владик не ябеда. Он только всё время носится как угорелый, а не жалуется. Но ведь и так все заметили, что мы не пришли. Сейчас, наверно, говорят: «Конечно… шестой „г“… ничего удивительного». А мы ведь не для себя стараемся. Может быть, вся школа станков ждала. И шестой «б» – тоже, хоть они пузырёчники.

Я говорю дежурному:

– Сами станки испорченные прислали и сами ещё не пускаете.

А он говорит:

– Про станки, ребята, я не знаю. А пускать не положено, если без заявки.

Мы вышли из проходной и стоим.

Вика говорит:

– Костя, а ты позвони директору.

Я отвечаю:

– Сама позвони. Пусть он на тебя кричит, а я не хочу, чтобы он на меня кричал. Я ведь не орёл. Это ты, может, орёл. Ты и звони.

Это я так сказал, потому что разозлился. А Вика просто под руку подвернулась. И ещё мне было обидно, что я ничего придумать не мог.

– А я позвоню, – сказала Вика.

Она опять зашла в проходную. А мы стоим, и нам даже разговаривать не хочется. Да ещё дождик пошёл. У нас в Ленинграде зимой всегда дождик идёт. А первого мая – снег…

Вдруг Вика выбежала из проходной:

– Ребята, идём. Пропустили! Я с директором говорила – он всех пропустил.

На заводе во дворе я так головой вертел, что чуть под паровоз не попал. Там на рельсах паровозик стоял – маленький такой. То есть я не совсем не попал, а так… Если бы он ехал, то попал бы. Машинист мне пальцем погрозил. Значит, я всё-таки мог попасть.

Когда мы подошли к зданию, где директор, у меня ноги стали какие-то слабые. Как тогда, на лыжах. Один бы я ни за что не пошёл. Все кругом бегают, какие-то тележки ездят. И ещё я думал, что директор нас сейчас орлами назовёт и выгонит. У нас в школе все директора боятся. А этот, наверно, ещё хуже.

На третий этаж мы поднимались медленно-медленно. Ребятам тоже как-то страшновато было. А я ведь ещё впереди шёл, чтобы не думали, что я струсил.

Я подошёл к двери и открыл. А Борька меня подтолкнул, и я влетел прямо в комнату. Там сидела какая-то женщина. Около неё – четыре телефона. Но это я потом разглядел телефоны. Сначала ничего не разглядел. Женщина спрашивает:

– Тебе кого нужно, мальчик?

Я говорю:

– Ой, подождите, там ещё ребята стоят.

И выскочил обратно. И дверь закрыл.

– Ты чего толкаешься? – шепчу я Борьке.

А он тоже шепчет:

– Я не толкаюсь.

Тут дверь открылась. Подошла эта женщина, посмотрела на нас и засмеялась:

– Вот оно что. Ну, проходите. Сергей Васильевич вас ждёт.

Она подвела нас к двери с табличкой «Директор». Она открыла дверь, и я зажмурился. Я подумал, толстый меня сразу узнает.

– Входите, не бойтесь, – сказал директор.

Я открыл глаза и увидел директора. Он был не толстый. Это был совсем другой человек. И шея у него не толстая.

– Ну, входите, что ж вы у двери топчетесь? Кто из вас Данилова?

– Я.

– Это с тобой я по телефону говорил?

– Со мной.

– Чего же вы от меня хотите?

Ребята молчали. И я молчал. Не знаю почему. Комната была очень большая. И ковёр на полу большой. И вообще громко говорить было страшно.

– Вот чудаки, – сказал директор. – Пришли и молчат. Вы садитесь.

Перед столом директора стоял другой стол. Длинный, и возле него стулья. Мы сели на стулья.

– Так в чём же дело?

А мы молчим.

– Ну молчите, – сказал директор. – Я работать буду. А вы вспоминайте, зачем пришли.

Директор придвинул к себе бумаги и начал их черкать карандашом. Но я заметил, что он всё время на меня поглядывает. Я сидел ближе всех, потому что первый вошёл. Мне было видно, что он не пишет, а рисует. Он меня рисовал. Я сразу узнал, потому что он веснушки нарисовал на лбу и на носу. Только очень много – всё лицо как рябое. Я вытянул шею, чтобы рассмотреть получше, а он спрашивает:

– Похоже?

На самом деле было не очень похоже, но я боялся, что он рассердится, и говорю:

– Очень похоже. Только веснушек много. У меня столько нет.

– А я ещё и те, что на затылке, поместил.

Ребята тихонько засмеялись. Они очень вежливо смеялись, просто шёпотом.

Я говорю:

– На затылке не бывает.

– Бывает, – сказал директор. – Вот будешь лысым, тогда увидишь.

Ребята засмеялись уже громко. У меня тоже немножко страх прошёл.

Я говорю:

– А раньше у вас тут другой директор был?

– Когда раньше?

– Во вторник.

Он посмотрел на меня, сморщился и вдруг как захохочет. И ребята захохотали. А чего смеются – сами не знают. Наверно, для директора смеялись. Если бы он заплакал, они бы тоже плакать стали.

– Кого же ты во вторник видел? – спрашивает директор.

А ребята хохочут как сумасшедшие.

Я говорю:

– К нам в школу один приезжал. Он станки привёз. Я думал – директор.

А ребята ещё сильнее хохочут. Ну сейчас-то чего смешного? Я же про станки говорю. Я повернулся к ребятам и сказал:

– Чего вам смешно-то? Сами же думали, что он директор.

А они всё хохочут как заведённые. Я думаю: «Ну и смейтесь, а я смеяться не буду». Только я так подумал, у меня щека задёргалась. Я её прижал рукой, а она ещё сильнее дёргается. Я изо всех сил стараюсь, чтобы не смеяться, но от этого мне ещё сильнее хочется. И я не удержался. Тоже начал смеяться. Сам злюсь, а смеюсь. Ребята понемножку перестали, а я всё смеюсь. Я, чтобы на ребят не смотреть, смотрел на стенку. Там часы висели с секундной стрелкой. Эта стрелка прыгала, а мне почему-то смешно было, что она прыгает. Я нарочно отвернулся от часов и посмотрел на другую стенку. Там висел барометр. У него стрелки не прыгают. Но от этого мне ещё смешнее стало. Никак остановиться не могу. Ребята видят, что я смеюсь, и опять начали хохотать. Может быть, мы бы до вечера смеялись. Но тут на столе у директора загудело что-то. Все сразу притихли. Директор щёлкнул рычажком и говорит: «Занят». Потом он нас спрашивает:

– Так чем же я могу вам помочь?

Вика говорит:

– Товарищ директор, станки совсем неисправные. На них работать нельзя.

– А я тут при чём?

– Вы нам обещали… – сказала Вика.

– Наконец-то понял, – вздохнул директор. – Вы, значит, наши подшефные, и вам привезли неисправные станки. А вы хотите, чтоб вам дали исправные?

– Если можно… если вы… – сказала Вика и замолчала.

Директор протянул руку к ящику на столе и щёлкнул рычажком. Там что-то вякнуло, а директор сказал:

– Снабжение? Товарищ Петляев, зайдите.

Через минуту в дверь постучались.

– Да, – сказал директор.

И вошёл этот толстый, который к нам приезжал в школу. Я думал, он сейчас заорёт: «Здоро́во, директор! Здо-ро́во, орлы! Где равнение? Барабан где?» – и потом нас выгонит.

А он сказал очень тихо:

– Здравствуйте, Сергей Васильевич.

– Здравствуйте, товарищ Петляев. Присаживайтесь. У меня к вам вопрос: вы станки в школу возили?

– А как же, Сергей Васильевич! Сам лично. Молодёжь… Так сказать, смена.

– Станки в рабочем состоянии?

– Да как сказать, Сергей Васильевич…

– Где брали?

– Те, Сергей Васильевич, что во втором цеху, в кладовушке.

– Рагозинские?

– Точно так, Сергей Васильевич.

– Так это же лом!

– Как сказать, Сергей Васильевич… Ребятишкам, им что? Покрутить… повертеть… принюхаться, так сказать.

– Эти ребятишки через два года к нам придут, – сказал директор.

– Это точно, Сергей Васильевич.

– Что точно?! Что точно, товарищ Петляев? – Директор приподнялся со стула. Этот толстый даже попятился. Но тут директор посмотрел на нас и снова сел. – Обождите в приёмной, товарищ Петляев, – сказал он совсем спокойно.

И толстый вышел из комнаты. Шёл он как-то боком, даже на ковёр не наступал.

– Ну ладно, – сказал директор. – А зачем вам станки?

Ребята переглянулись. Что, ему непонятно? Милка подняла руку, как на уроке:

– Мы хотим быть токарями. Вот. Чтоб помогать старшим.

– Все хотите?

– Все.

– И ты хочешь быть токарем?

– Я? Я… не знаю.

– А ты? – спросил меня директор.

– Я про это ещё не думал, – сказал я. – Просто мне интересно на станке работать. Особенно если дырки…

И я рассказал директору, как мы сверлили дырки. А потом Вика рассказала про Алексея Ивановича, какой он хороший мастер. И другие ребята говорили. Но больше всего рассказывали про дырки. Борька даже нарисовал чертёж угольника.

– Ну а со станками вы всё-таки что будете делать?

– Ну, чего-нибудь обтачивать, – сказал я.

– Чего-нибудь – неинтересно, – улыбнулся директор. – Хотите, я вам задание дам?

– Какое задание?

Директор подошёл к шкафчику и вынул оттуда железную коробку. Она была вся в дырках. Дырки были не только круглые, но и продолговатые.

– Вот смотрите. Это панель для монтажа.

– Это для приёмника! – обрадовался Борька.

– Верно, – сказал директор. – Таких панелей выпускаем много. Одних дырок – миллионов пять в месяц.

Ребята прямо ахнули. Мне тоже завидно стало. Вот бы на этом заводе поработать! Я могу хоть целый день дырки сверлить.

– Так вот, – сказал директор. – Возьмётесь такие панели делать? Заготовки мы вам дадим.

– Пять миллионов? – спросил я.

Директор засмеялся:

– Пять не пять, но немного дадим. Для начала. Посмотрим, как вы будете справляться. Согласны?

Все закричали, что согласны. А Дутов даже покраснел от жадности. Он уже, наверное, думал все дырки себе заграбастать.

– Только вот что, – сказал директор. – Это уже серьёзно. На этих панелях монтажники будут схемы собирать. Значит, тут не может быть никакого баловства. Считайте, что вы рабочие. И работать надо честно. Считайте, что у вас не мастерская, а завод. Маленький пионерский завод. Вы поговорите со своим учителем труда. Я не знаю, какая у вас программа. Когда подучитесь, мы сможем вам дать токарные заготовки.

– У нас же станков нет, – сказал я.

– Будут, – сказал директор.

– Правда? – спросил я.

– Честное пионерское, – сказал директор.

Ребята засмеялись. Я опять посмотрел на секундную стрелку, и у меня щека задёргалась. Тогда я сказал, чтобы не засмеяться:

– Честное пионерское не в счёт. Вы же не пионер! Вы какое-нибудь другое дайте.

– Честное директорское! И партийное, если хочешь.

Когда он сказал про партийное, я поверил. Я по своему папе знаю. Он никогда зря партийное не даёт. Он когда после школы Зинаиде часы купил, мама его спросила: «Сколько стоят?» Он говорит: «Двадцать», – а сам смеётся. Мама говорит: «Обманщик. Дай слово». Он говорит: «Даю». – «Нет, дай честное слово». – «Даю». – «Нет, дай партийное…» Тогда он схватил маму в охапку и стал целовать. А партийного слова не дал. Потому что часы стоили пятьдесят рублей. Мама тогда ещё сказала, что тридцать рублей за поцелуй – очень дорого.

И я сказал директору:

– Раз партийное, то мы теперь в школу пойдём, Алексею Ивановичу расскажем.

Мы попрощались с директором и вышли из кабинета. Вот тогда я и сосчитал, что около женщины стояло четыре телефона. А ещё там на диване сидел толстый Петляев. Мы шли мимо него и говорили по очереди «до свидания». Мы не дразнились, а по-честному. А он, наверное, подумал, что дразнились. Первому он ответил, а остальным нет. А когда я подошёл, он вообще отвернулся.

Пока мы шли по заводу, то старались не шуметь. А когда на улицу вышли, все начали орать. Кто кричал «ого!», кто «ура», а кто вообще неизвестно что. Я так орал – у меня глаза чуть не выскочили.

Дежурный вышел из будки и что-то сказал, но его не было слышно. Даже я не услышал. Я громче всех орал. А Милка Орловская просто визжала. У неё голос тонкий – противно даже. Но она хитрая. Хоть она и визжала, а всё-таки заметила, что наш трамвай подходит.

Она ещё сильнее завизжала и бросилась к остановке. И все ребята побежали к трамваю. Только мы не успели. Трамвай под самым носом ушёл.

Я кричу:

– Алё! Ребята! Догоним! – и за трамваем.

Все бросились за мной. Мы пробежали целую остановку и чуть-чуть не догнали.

Я опять кричу:

– Всё равно догоним!

И мы пробежали ещё остановку. И опять чуть-чуть не догнали, потому что трамвай долго стоял у светофора. Мы бы и дальше за ним бежали, но школа была уже совсем рядом. А мне всё ещё бежать хотелось. Поэтому я не в ворота вошёл, а через забор перелез.